Андрей Курбанов

Последнее заселение

Глава 1. Город, где Вас любят и ждут

– Вам потребуются документы, подтверждающие заселение? – администратор отеля выжидающе посмотрела на стоящую напротив троицу.

Руслан – высокий блондин, с серьёзным сосредоточенным взглядом – отрицательно покачал головой. Настя – худощавая, высокая брюнетка – нервно набирала сообщение в телефоне (вероятно, вопрос по работе) и, похоже, пропустила вопрос мимо ушей. Лёша – самый юный и самый низкорослый из компании (в алкомагазинах у него всегда требовали паспорт), уверенно выдал:

– Да, спасибо, – и укоризненно ткнул Руслана в плечо. – Без них Рожнова нам не заплатит командировочные.

– Они будут ждать вас на этой стойке завтра после завтрака, – выдохнула администратор и зазвенела ключами, висящими у неё на стойке. – У вас три номера: пятый, шестой и седьмой.

Администратор положила на стойку три ключа. Ключи с позолоченными табличками–номерами красиво контрастировали с чёрным мраморным рисунком стойкой регистрации.

– Завтрак с семи тридцати до десяти ноль–ноль, – продолжила администратор. – ваши номера – направо по коридору. Кулер с водой – там же.

– Гладильная доска? – спросил Руслан.

– Слева по коридору. В соседнем крыле.

Руслан и Лёша положили пятый и шестой ключи в карман.

– Спасибо и хорошего дня вам, – Лёша сверкнул администратору белоснежной улыбкой.

– Приятного проживания, – дежурно ответила та и села за компьютер.

Настя по–прежнему набирала в телефоне длинное сообщение. Руслан протянул ей седьмой ключ.

– Эй, – шепнул он ей. – Подождут. Пойдём заселяться.

Настя нажала на кнопку отправки сообщения, заблокировала экран телефона и тяжело вздохнула.

– Они снова переобулись в воздухе, – сказала она, забирая ключ. – То им нравится фильтр, то не нравится.

– Пойдём, – Руслан мягко коснулся её талии, направляя Настю в сторону номеров. Она слегка напряглась и отстранилась в ответ. Руслан почувствовал, как внутри него (снова) что–то упало.

– Ещё успеем поработать, – добавил он, и вся троица свернула направо по коридору.

Коридор отеля шёл полукругом, плавно заворачивая направо. Отель занимал цокольный этаж круглого административного здания, расположенного на территории футбольного стадиона. Рядом с отелем находились собственно стадион, бассейн и большая прогулочная зона вдоль них. В остальном же отель ничуть не отличался от множества других, в которых побывал Лёша: ярко–красная, помпезная ковровая дорожка в коридоре, нарочито широкие кресла, стоящие посреди него, массивные зеркала с позолоченной рамой.

Про номер и говорить нечего: стандарт. Кровать, телевизор, шкаф (из него неприятно пахло) и чистый, просторный санузел. Запах в отеле стоял знакомый: Лёша про себя называл его «запахом тысячи гостей» – у него не было ярких, определённых нот, но он непременно встречался в каждом отеле, где Лёша успел побывать.

Лёша открыл окно (оно находилось высоко, прямо под потолком, Лёше пришлось подпрыгнуть, чтобы дотянуться до ручки), после чего плюхнулся на кровать. Здесь им предстояло провести три дня: собрать информацию у заказчика и вернуться домой. Вечером, конечно, следовало запланировать поход в бар – непременный атрибут каждой командировки.

Настя первым делом достала ноутбук и с глухим стуком опустила его на стол. Она чувствовала колкую смесь раздражения и злости – на заказчика и человеческую глупость в целом. Им снова придётся переделывать интерфейс. В третий… или пятый раз за последние полгода. Тревожность застилала её глаза: если она прямо сейчас не предупредит руководителя, что получены новые требования от заказчика, её вновь обвинят в том, что она теряется в приоритетах, тратит время на неизвестно откуда взявшуюся задачу, и ей придётся работать по вечерам, чтобы успеть сделать всё запланированное.

Оставив сумку в сторону («Нужно будет поставить её в шкаф, чтобы она не болталась под ногами», – подумала Настя), она села писать новое письмо – на руководителя, в копию – тимлида.

«Добрый день, уважаемые коллеги…» – фраза, набившая оскомину. После неё Настя с силой нажала на Enter, перейдя на новую строку и... запнулась. В голове была каша. Мысли бешено вились в голове, цеплялись друг за друга, но не могли собраться в единую форму. Начать. Нужно просто начать.

Она сделала глубокий вдох, но вместо первой фразы письма в голову пришла другая мысль, совершенно посторонняя: «В былые времена Руслан сказал бы, что я слишком много работаю и слишком мало живу». В горле защипало. Она даже усмехнулась – жалко и криво – вспомнив его дурацкую шутку: «Работа – не волк. Работа – это work. А walk – это ходить». Тогда, полгода назад, это было смешно.

Настя откинулась на спинку стула и прикрыла глаза. Руслан больше не рядом. Он был в соседнем номере, за стеной, но между ними теперь было расстояние, которое не измерялось метрами. Она знала, что он всё ещё смотрит на неё с теплотой, которую пытается прикрыть маской заботливого коллеги. Вместе им было слишком тесно, когда же они разошлись – она обнаружила, что ей не хватает его поддержки.

Письмо. Она открыла глаза, стряхнула наваждение и с силой ткнула пальцами в клавиши.

Сумку – в шкаф, одежду – на вешалку (завтра её нужно будет погладить), мыльные принадлежности – на полку в санузел, ноутбук – не включать.

До встречи с заказчиком было два часа. Руслан, недолго думая, решил вздремнуть. Хотя бы полчаса. Он знал: после долгой дороги критически важен отдых, даже небольшой, чтобы мозг переключился на новое место. Следом уже можно будет идти на встречу к заказчику с «чистой» головой.

Руслан лёг на кровать и закрыл глаза. Окно, располагавшееся рядом с кроватью, было вровень с асфальтом. В окне прослеживались чьи–то ноги: рядом стоял мужчина и разговаривал по телефону. Это напрягало Руслана: отель был хороший, по очень вкусной цене, но цокольный этаж – это ложка дёгтя в бочке с мёдом.

Он задвинул плотные шторы и провалился в сон.

Ему снилась школа. До боли знакомые, исписанные ручкой парты («Если ты не голубой, нарисуй вагон другой»), классная руководительница, которая ужасно говорит по–английски, что не мешало ей его преподавать, его друг Андрей – добродушный толстяк, и… Настя, которая сидела за соседней партой. Тогда она была жутко стеснительной («даже не видно, как ты дышишь!» – говорила в шутку классная руководительница), как, впрочем, и сам Руслан – он испытывал жгучее желание пообщаться с Настей во сне, но не мог: страх парализовывал его. Руслан мягко улыбнулся сквозь сон – он знал, что у него всё получится позже, и сегодня этот детский страх казался смешным и надуманным.

Вдруг невидимая сила рывком подняла Руслана из–за парты и поставила прямиком перед ним… Гроза школы, глава «гоп–компании», как называли их Руслан с друзьями. Заржицкий. По обе стороны от него стояли ещё двое – его прихвостни, гоп–компания, с ехидной улыбкой и выжидающим взглядом. Заржицкий оценивающим взглядом скользил по Руслану, с минуту перебирая в голове все прозвища Руслана, после чего выдал самое обидное из них:

– Фрося, чего стоишь? Мешаешь пройти. – Руслан знал этот тон. Тон говорил, что сейчас будут неприятности.

Руслан попытался объясниться, но его рот выдавил лишь слабый, едва слышимый даже ему самому шёпот – получилось сказать что–то вроде: «Я не мешаю. Это вы сюда пришли».

Руслан мельком посмотрел на Настю. Её взгляд, как и взгляды других ребят из класса, были прикованы прямо к нему. Классная руководительница писала на доске «Homework», полностью игнорируя происходящее. Руслан почувствовал, как температура тела возросла, а кожа покрылась багровыми пятнами.

– Ну? – громче, угрожающие сказал Заржицкий. – Что ты скажешь в своё оправдание?

Руслан застыл, словно столб. Вдруг Андрей, толстый друг Руслана, наваливается со спины прямо на Заржицкого и хватает его за шею. Кожа Заржицкого налилась кровью, на лице отразилась ярость, и он, скрючиваясь от веса, начал падать на пол.

В кабинет врывается Лёша – тот самый, взрослый Лёша, который сейчас лежит на кровати в пятом номере – и кричит:

– Русик, Настя, бежим!

Настя вскочила со стула и побежала к выходу из кабинета – под ободряющие возгласы Лёши. Руслан перепрыгнул через стулья, стоящие рядом, в соседний ряд – и, спотыкаясь об рюкзаки вдоль парт, тоже направился к двери.

Кабинет заполнил дикий, переполненный яростью голос Заржицкого – такой, что у Руслана заложило уши. Лёша, стоя в проходе, начал злобно колотить кулаком в дверь:

– Давай, давай, давай! Ты что, уснул? Просыпай…

Руслан проснулся от стука в дверь, из–за которой доносился недовольный голос Лёши:

– Ты что, уснул? Просыпайся! Пора двигать.

Город Тишань Тульской области был на удивление благоустроенным: в центре находилась площадь, от которой шла длинная пешеходная улица вдоль старинных (конца 19 века) домов. Бежевый, желтоватый, розовый – фасады сияли свежей краской, будто их обновили только вчера. Киоски с тульскими пряниками, магнитами и изделиями ручной работы создавали атмосферу маленького курортного городка. Тем странно, что людей на улице почти не было. Изредка на лавочках встречались одиночные фигуры, но они почти не разговаривали друг с другом – просто внимательно смотрели на прохожих, словно изучали гостей города, и Руслан поймал себя на том, что отводит от них взгляд первым.

– Смотрите, – Настя указала на киоск, окрашенный бело–чёрной краской, в стиле берёзы, с огромными буквами сверху: «Берёзовый квас». – Давайте попробуем! Никогда такого не видела.

Троица двинулась к киоску: для них берёзовый квас был в новинку. На выбор был квас из еловых шишек, ячменя, крапивы и мяты.

Все трое задумчиво уставились в табличку со вкусами. Руслан засматривался на ячменный. Едва он открыл рот, чтобы сделать заказ, как вдруг за спиной раздался скрип качелей: металлический, ржавый, ритмичный – вииии–скрииип, вииии–скрииип.

– Фрося, чего стоишь? – сказал кто–то.

Он резко обернулся. За его спиной, напротив киоска в соседнем торговом ряду, стояла девочка лет шести, и внимательно изучала прилавок. Мужчина стоял в паре шагов от неё, в руках у него был пучок красных шариков. Он обращался к девочке – видимо, к своей дочери. Мужчина быстро подошёл к девочке, взял её за руку и потянул прочь от киоска.

– Мама готовит что–то вкусное дома и ждёт нас, – мягко сказал он, и девочка сдалась.

Руслан удивлённо пялился на эту картину.

– Какой квас будешь? – вопрос Лёши вернул Руслана в реальность.

– Не знаю, – выдавил Руслан и снова повернулся к киоску. Горло пересохло. Он взял себя в руки, глубоко вдохнул и спросил, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

– Насть, ты какой берёшь? Я думаю над крапивным или ячменным.

– Я не знаю, – слегка раздражённо ответила она. – Я в этом городе в первый день, как и ты.

– Я в весеннем лесу–у–у пи–и–ил берёзовый спра–а–айт, – напел Лёша, цитируя «Дженерейшен Пи» Виктора Пелевина. Он первым подошёл к продавцу и заказал квас из еловой шишки.

Из темноты киоска резко высунулся лысый мужчина с отсутствующим взглядом.

– Принято, – сказал он. – Наличкой оплатите? У нас терминал не работает. Знаете, какая обстановка…

– Какая? – поинтересовался Руслан.

Мужчина оглянулся через плечо, будто проверяя, не подслушивает ли кто, и тихо сказал:

– Обстановка, молодой человек, непредсказуемая. Вы приехали по работе или отдыхать?

– По работе, – ответил Руслан.

– Тогда держитесь вместе. Втроём – лучше. После заката – не выходите. Если увидите на улице кого–то, кто машет вам рукой и улыбается – не отвечайте. Идите в другую сторону. Даже если это будет ваш знакомый. Особенно – если знакомый. – последнюю фразу он подчеркнул угрожающей интонацией.

– Почему? – спросил Лёша.

– Потому что знакомые в Тишани не машут. Они либо сидят дома, либо их нет. А те, кто машет... – продавец замолчал и вдруг насильно улыбнулся. – Сто рублей за квас с еловой шишки. И, пожалуйста, не стойте у киоска долго. Мы не любим, когда у нас толпятся.

Он буквально вдавил стаканчик в руку Лёше и, не дождавшись оплаты, задвинул окошко. Изнутри донеслось шарканье – продавец отошёл вглубь киоска.

– Приветливо, – хмыкнула Настя. – Давайте зайдём на обратном пути. Сейчас этот человек нам явно не рад.

От заказчика они шли по той же пешеходной улице с ларьками, что и днём.

Знакомый посоветовал мне один бар в Тишани, – заговорил Лёша. – Необычный бар: там нет меню. Ты приходишь, садишься за барную стойку и говоришь, какие вкусы тебе нравятся. Бармен миксует для тебя уникальный коктейль, соответствующий твоим вкусам. Ты пробуешь. Делишься впечатлениями. Затем бармен делает новый коктейль, в зависимости от твоей реакции – что понравилось, а что нет. Бар называется «Погребок». Здесь неподалёку. Давайте зайдём?Отличная мысль! – воодушевился Руслан: он порядком вымотался и ощущал потребность расслабиться.Спасибо, парни, я пас, – ответила Настя.

Лёша покосился на неё.

– Ты не умеешь отдыхать, – заметил он. – Сейчас ты придёшь в отель и будешь дальше работать.

Настя отрицательно покачала головой.

– Вот и нет, – солгала она. – Отложу ноутбук и не буду смотреть в его сторону.

– Ой, кажется, у меня что–то висит на ушах. Русик, посмотришь? – Лёша толкнул Руслана в плечо. Тот сделал вид, что внимательно рассматривает его уши.

– Я предпочитаю веселиться по–другому, – продолжила Настя. – Бары – это не моё.

– Дай угадаю. Ложишься спать в шесть вечера?

– Нет!

– Очень убедительно. Убедила.

Руслан вдруг остановился и указал пальцем на табличку на фасаде ближайшего дома.

– Этот «Погребок»? – спросил он.

Лёша обернулся, окинул взглядом табличку «Погребок» и уверенно кивнул. После чего Руслан и Лёша вопросительно посмотрели на Настю.

– Приятного отдыха, ребята, – улыбнулась Настя и спешно пошла дальше по улице.

Руслан и Лёша пожали плечами и направились в бар.

Единственная лампа накаливания окидывала лестницу, ведающую в бар, тусклым желтоватым светом – бар находился в подвальном помещении старого жилого дома. Навстречу им быстро поднимался молодой человек. Он бросил на них заинтересованный взгляд и спросил:

– В первый раз здесь?

– Угу, – кивнул Руслан.

– Внизу вас ждёт металлическая дверь с надписью «вход воспрещён». Войдите в неё. Не обращайте внимания на табличку – это прикол такой. Для неместных.

Руслан и Лёша поблагодарили его и продолжили спускаться. Молодой человек не обманул: в самом низу они упёрлись в массивную металлическую дверь (прямо как в рентгенологических кабинетах) с красной табличкой: «Вход воспрещён». Руслан потянул за ручку двери – и та с лёгкостью открылась, открыв путь в зал.

В баре царил мрак: помещение было просторным, но его освещали лишь свечи, стоявшие на столах посетителей. Они сидели в кожаных креслах, расставленных по залу – все в чёрном, и тихо о чём–то перешёптывались. Когда Руслан и Лёша вошли в бар, они на мгновение замолкли, обратив внимание на чужаков, после чего вернулись к разговору как ни в чём ни бывало. На барной стойке, в самом углу, стояла массивная железная клетка, словно для попугая – но сегодня она была пустой.

Вдоль голых кирпичных стен висели портреты в тяжёлых деревянных рамах. На каждом был изображён человек – мужчина или женщина, в чёрном, все с одинаковым выражением лица: лёгкая, чуть заметная улыбка, но глаза смотрели прямо на художника с какой–то пугающей серьёзностью. Под каждым портретом была прикреплена табличка с годом.

Руслан присмотрелся к ближайшим портретам. На табличке было выбито: «Алексей, 1987–2009». На другом: «Елена, 1992–2014». Третий: «Терентий, 1945–2003».

– Что это за портреты? – спросил он у бармена, когда они сели за стойку.

Бармен, голубоглазый блондин в чёрной жилетке, бросил короткий взгляд в сторону стен.

– Наши постоянные гости, – с ноткой гордости в голосе ответил он. – Они очень любили этот бар. Приходили каждый день. А потом перестали. Мы решили их увековечить.

– Все умерли? – вытаращил глаза Руслан.

Бармен улыбнулся, но глаза остались серьёзными.

– Вовсе нет. Не все. Большинство просто уехали. Но мы не знаем, куда. Тишань – тихий город. Мы не лезем в чужие дела. Что будете пить? Мы делаем лучшие коктейли в округе!

За спиной у бармена был огромный шкаф, дверцы которого были открыты: на полках пестрили бутыли с ингредиентами коктейлей.

– Что–нибудь вроде «негрони», – выпалил Лёша: он некогда любил коктейли и делал их самостоятельно дома.

– С добавлением нотки бельгийского шоколада, м? – подхватил бармен.

– Отличная идея! – воодушевился тот.

– Что будете вы? – бармен перевёл взгляд на Руслана.

Руслан уставился на люстру, которая висела над барной стойкой: это была самодельная конструкция из деревянных дощечек, скрепленных между собой. Снизу к каждой дощечке были приделаны зубочистки, которые угрожающе свисали прямо над головой сидящих за стойкой. Лампа в люстре была выключена.

– Мне, пожалуйста, что–нибудь цитрусовое, – задумчиво ответил Руслан. – Что–то вроде «апероль шприц».

– Принято, – отозвался бармен и приступил к приготовлению.

Когда коктейли были поданы, Лёша произнёс:

– За командировку! – и чокнулся с Русланом.

Руслан сделал глоток. Напиток был холодным, но по горлу разлилось тепло. Это, пожалуй, был лучший коктейль, который он когда–либо пробовал: бармен не обманул. Руслан быстро опустошил бокал и огляделся.

В углу сидел мужчина. В плаще. Или в чём–то, что казалось плащом, но тени заламывались, и Руслан не мог понять, что именно он видит. Мужчина медленно потягивал свой бокал, не оборачиваясь.

– Кто это? – поинтересовался Руслан у бармена.

– Кто? – переспросил тот и обернулся. – Там никого нет.

Руслан снова посмотрел в угол. Мужчина был там. Теперь он повернул голову и смотрел прямо на Руслана. Его лицо... Заржицкий. Это был он. Ничуть не изменился со школьной скамьи.

Руслан вскочил. Лёша не обратил на это никакого внимания: он медленно наслаждался своим напитком.

– Не беспокойтесь, – улыбнулся бармен. – Первый глоток всегда такой. Это нормально. Это пройдёт.

Лёша сидел рядом и смотрел прямо перед собой. Его глаза остекленели. Он улыбался и слегка покачивал головой, словно едет в метро.

– Лёша? – Руслан тряхнул его за плечо. Лёша не реагировал. – Лёша!

– Он не слышит вас, – мягко произнёс бармен. – Он наслаждается бельгийским шоколадом.

Бармен опёрся локтями о стойку и наклонился к Руслану.

– Хотите ещё один? Я могу сделать его похожим на то, что вы боитесь больше всего. Чтобы вы посмотрели на свой страх в упор.

Руслан повернул голову к Заржицкому. Тот сидел в углу и смотрел на него. Без улыбки. Без презрения. Просто смотрел.

– Вы его видите? – спросил Руслан у бармена, не отводя взгляда.

Бармен проследил за его взглядом и вдруг стал серьёзным.

– Там, в углу. В плаще, – дополнил Руслан.

Бармен на мгновение замолчал, потом медленно покачал головой.

– Странно, – сказал он. – Обычно новички не видят их в первый же вечер. Им нужно время. Или несколько коктейлей.

– Кого – «их»?

Бармен наклонился ближе. Его голос понизился до шёпота.

– Тех, кто остался. Кто не смог уехать. Тишань – странный город. Люди приезжают, живут, работают, а потом... что–то случается. Они остаются здесь навсегда. Дома сидят, на улицу выходят редко. А некоторые просто исчезают. Но иногда – редко – они возвращаются. Только уже не совсем живые.

– Что ты несёшь?! – Руслан удивился своей злости, но не смог её сдержать.

– Тот, в углу, – бармен кивнул в сторону Заржицкого, – он пришёл сюда полгода назад. Сказал, что он из другого города. Что приехал навестить старых друзей. Но никто его не знал. Он просто сидел в углу и пил. А потом, – бармен наклонился ещё ближе к Руслану, – у него закончились деньги, но он всё равно продолжал сидеть. И пить. И никто не брал с него оплату. Потому что все боялись. Он не дышит. Посмотрите на него внимательно.

Руслан снова посмотрел в угол. Заржицкий сидел неподвижно. Грудь его не вздымалась. Он не моргал. Он просто сидел и смотрел прямо перед собой, как статуя.

– Он не живой, – сказал бармен. – Но он и не мёртвый. Он просто застрял. Как и многие здесь.

Бармен помолчал и добавил:

– Вы уверены, что приехали сюда только по работе? Может быть, вы тоже кого–то ищете?

Руслан на мгновение задумался. Затем – уверенно произнёс:

– Давай. Давай тот коктейль, чтобы взглянуть страху в лицо.

Бармен улыбнулся уголками рта, кивнул и начал колдовать. Он брал бутылки, которые Руслан не видел раньше – они стояли в самом низу, за стойкой, в тени. Открывал их, нюхал, отливал в шейкер. Потом он подошёл к стене, снял один из портретов (Терентия, 1945–2003) и стряхнул с рамы что–то мелкое, белое – похожее на пыль. Высыпал в шейкер.

– Что это? – спросил Руслан, глядя на пыльцу.

– Воспоминания, – ответил бармен, не поворачивая головы. – У каждого свои. Терентий любил наш бар, и мы сохранили немного его воспоминаний. Ваши будут не хуже.

«Меня тоже повесят на стену», – мелькнуло в голове у Руслана, и эта мысль нисколько его не испугала. Скорее – обрадовала.

Он встряхнул шейкер, процедил жидкость в высокий бокал и поставил перед Русланом.

Коктейль был чёрным – как кофе или кола.

– Пейте медленно, – сказал бармен. – И смотрите в угол.

Руслан поднёс бокал к губам. Жидкость обожгла горло – холодная, но с привкусом железа и школьного мела.

Руслан вновь повернул голову к Заржицкому. Тот сидел в углу, смотрел на него и улыбался. Та же улыбка. Та же наглая уверенность, что он – главный, а Руслан – никто.

И Руслан вдруг понял, что он устал.

Устал бояться. Устал отводить взгляд. Устал быть тем мальчишкой, который сжимается в комок, когда слышит своё имя в коридоре школы.

Он встал. Лёша даже не заметил. Бармен поднял бровь.

– Куда вы?

– К нему, – сказал Руслан и пошёл в угол.

Заржицкий перестал улыбаться. Он смотрел на Руслана, и в его глазах мелькнуло что–то – неуверенность?

– Привет, – сказал Руслан, останавливаясь перед ним. – Узнаёшь меня?

Заржицкий молчал и тупо смотрел на него стеклянными глазами.

– Я знаю, что ты не настоящий, – продолжил Руслан. – Ты – глюк. Или коктейль. Или воспоминание. Или – всё сразу. Но знаешь что? Я не боюсь тебя.

Он нагнулся к самому лицу Заржицкого.

– Ты больше не можешь меня тронуть. Ты просто кусок старой школьной пыли, который застрял у меня в голове. А я живу. У меня работа, у меня коллеги, у меня будущее. А ты – без пяти минут портрет на стене с табличкой. Ты умер, Заржицкий. А я – жив.

Заржицкий моргнул. Его лицо начало искажаться. Плавить. Тени заламывались, и вместо лица появилась пустота.

Руслан сделал шаг назад. Ещё один. И ещё. После чего вернулся за барную стойку. Заказал ещё один коктейль. Когда он повторно перевёл взгляд обратно на кресло, там никого не было.

Бармен сказал:

– Отличная работа. Вы только что его отпустили.

– Кого?

– Его. Страх. Он жил здесь двадцать лет. В вашей голове. А теперь его нет.

Бармен поднял бокал.

– За это стоит выпить.

Проносящийся мимо поезд обдал Лёшу резким порывом спёртого и затхлого воздуха метрополитена. Воздух в метро всегда был специфическим, наполненным старинной пылью и историей, копившихся в тёмных тоннелях десятилетиями.

О достопочтенном возрасте станции свидетельствовала кривая, изрешечённая трещинами, пожелтевшая плитка на стенах. Освещение было тусклым – под потолком висели старомодные круглые плафоны советских времён, внутри которых тускло мерцали лампы. Несколько чужеродно на отваливающейся плитке на стене станции смотрелась огромная черная табличка с основательно выбитыми на ней буквами: «БИБЛИОТЕКА им. ЛЕНИНА».

Из тоннеля вновь потянуло ещё слабым, но уверенно набирающим силу теплом. На стенах тоннеля сверкнул свет, в воздухе раздался пронзительный свист тормозных колодок. Через секунду из тоннеля стремительно вылетел поезд, и пассажиры тут же потянулись к нему. Поезд остановился, свист стих. Двери резко распахнулись, и во все стороны в рассыпную хлынули пассажиры.

Это был не тот поезд.

Лёша перевёл взгляд в телефон – на открытый диалог с ней. Не в сети. Секунду поколебавшись, Лёша нажал на трубку на экране.

– М–м? – из динамика телефона донёсся женский голос.

– Привет. Я тут, – сказал Лёша.

– Молодец. Я только что проехала Филатов луг.

– Угу–у… Если бы я знал, где это.

Она вздохнула.

– И если бы знала я.

– Ладно. Я стою здесь. Прямо посреди станции. Красный, как новогодняя ёлка. Ты меня ни с кем не спутаешь!

Лёша отключил звонок. Прошло еще минут двадцать. После чего – позвонил вновь:

– Я на Парке культуры, – отчиталась она.

– Окей. По моим расчётам, – Лёша придал голосу деловитости, – твой поезд следующий.

– Ну–у… Наверное.

Через пару минут приехал еще один поезд. Найти её удалось на удивление быстро – Лёша просканировал взглядом людей вокруг и увидел девушку возле колонны метрах в двадцати в сером пальто, которая махала ему рукой.

– Привет, сестрёнка, – улыбнулся Лёша и обнял её, когда они наконец подошли друг к другу.

Он заметил, что сестра избегала взгляда с ним и казалась немного грустной.

– Что–то случилось? – спросил он.

– Лёш, – сказала она тихо. – Я не хотела тебе говорить, пока ты в командировке. Но...

Она подняла глаза. В них стояли слёзы. Настоящие, живые слёзы, которые она не пыталась скрыть.

– Мне поставили диагноз. Две недели назад. Я не знала, как сказать. Ты ведь всегда паникуешь, ты всегда всё усложняешь, а я думала – может, после командировки, когда ты вернёшься, я скажу тебе лично. Но я поняла, что не могу ждать. Ты должен знать.

Лёша почувствовал, как внутри всё оборвалось. Руки стали ледяными. Сердце забилось где–то в горле.

– Что за диагноз? – спросил он, и голос его предательски дрогнул.

– Рак, – сказала она просто. – Лимфома. Я уже начала лечение. Врачи говорят – есть шансы.

Она взяла его за руку. Ладонь у неё была тёплая. Слишком тёплая. Почти горячая.

– Ты должен вернуться, Лёш. Сейчас. Бросай всё, садись на первый поезд и возвращайся. Ты мне нужен. Ты понимаешь.

Лёша сглотнул. В горле стоял ком.

– Я вернусь, – сказал он, сжимая её руку. – Сразу, как только закончим здесь. Ещё пара дней. Я приеду и буду с тобой. Я не оставлю тебя.

Она посмотрела на него с грустью.

– Ты не вернёшься, Лёш.

– Что?

– Ты не можешь уехать. Ты думаешь, что приехал в командировку, но ты уже часть этого города. Ты слышал, что говорят про Тишань? Про людей, которые не уезжают?

– Это просто слухи, – отмахнулся Лёша, но голос его стал неуверенным.

– Посмотри на меня, – сказала она. – Я настоящая?

Он посмотрел. Она стояла перед ним. Серое пальто, тёплая рука, слёзы в глазах. Всё было реальным. Слишком реальным.

– Ты настоящая, – сказал он.

– А люди вокруг? Почему они бегут, не обращая на нас внимания?

Лёша оглянулся. Пассажиры текли мимо них, как вода. Никто не оборачивался. Никто не обращал на них внимания. Будто их не существовало.

– Они нас не видят, – сказала она. – Потому что я – не совсем здесь. И ты – не совсем здесь. Ты в Тишани, Лёш. В городе, где реальность течёт, как вода. Ты думаешь, что стоишь в метро, но на самом деле ты сидишь в баре, и твой мозг пытается выбраться наружу через воспоминания.

Она отпустила его руку и шагнула назад.

– Ты должен проснуться, Лёш. Потому что если ты не сделаешь этого, ты никогда не вернёшься ко мне.

Поезд остановился. Двери распахнулись. Пассажиры хлынули наружу. Сестра двинулась к поезду.

– Подожди! – крикнул Лёша, пытаясь схватить её за руку. – Не уходи!

Но она уже отступала назад, к открытым дверям поезда.

Лёша вздрогнул и обнаружил себя лежащим на барной стойке. Он вырубился. Веки слипались, но он заставил их открыться. Лицо сестры – заплаканное, исчезающее в дверях вагона – всё ещё стояло перед глазами застывшем образом, пульсировало где–то в затылке.

Нужно выбираться отсюда.

Он рывком сел – слишком резко. Голова качнулась, перед глазами поплыли круги. Барная стойка под локтями была холодной и липкой. Бокал рядом был пуст, на дне осталась тёмная лужица. Лёша моргнул, сгоняя остатки сна, и огляделся.

Обстановка в баре переменилась. Свечи почти догорели, оплывший воск стекал по подсвечникам, застывая причудливыми сталактитами. Вместо тихого перешёптывания из углов доносился лишь свистящий храп одного из посетителей, который откинулся в кожаное кресло и заснул, сжимая в руке пустой стакан. Время здесь текло иначе – Лёша не мог сказать, прошло пять минут или два часа с того момента, как он провалился в транс.

В центре зала, под единственной включенной люстрой, разворачивалась странная сцена. Руслан стоял, опершись одной рукой о спинку стула. Его поза была почти театральной – голова чуть повёрнута в профиль, плечи расправлены, взгляд устремлён куда–то в стену. Он не двигался. Даже не моргал. Только грудь мерно вздымалась, выдавая в нём живого человека.

В паре шагов от него стоял мольберт. На нём уже угадывались первые штрихи: контуры плеч, овал лица, намёк на линию челюсти. Лёша не сразу заметил художника, потому что тот сливался с тенями – мужчина в чёрной водолазке, с длинными, до плеч, седыми волосами, собранными в хвост. Он стоял сбоку от мольберта, чуть сгорбившись, и держал в правой руке тонкую кисть, почти невидимую в полумраке. Левой рукой он касался палитры – медленно, едва заметно, будто боялся спугнуть образ, который рождался у него на холсте.

– Руслан, – Лёша удивился своему хриплому, подавленному голосу.

Но Руслан не обернулся. Художник поднял голову и посмотрел на Лёшу. Его глаза были наполнены спокойствием и равнодушием.

– Мы скоро закончим, – заверил он. – Посидите пока. Выпейте коктейль.

И он снова ушёл в работу.

– Руслан, – повторил Лёша и подошёл к нему. – Нам нужно уйти отсюда. Прямо сейчас.

Руслан отрицательно помотал головой.

– Я не уйду, пока мы не закончим, – его голос пугал своей уверенностью, граничащей с угрозой.

– Русь, ты чего? – удивился Лёша. – Сколько времени мы уже здесь? Наверное, уже глубокая ночь. А завтра на работу. Настя, возможно, уже волнуется за нас… В этом подвале, блин, даже нет связи, чтобы позвонить!

Посетители разом посмотрели на него – словно он пробудил их ото сна. Однако, спустя мгновение они вновь потеряли к нему интерес. Руслан следовал их примеру. Он продолжал позировать: стоял застывший, словно статуя.

– Русик, пойдём, – повторил Лёша.

– Уйди, – холодно ответил тот. – Иди один.

– Ты вернёшься в отель? – Лёша удивился своему вопросу. Озвучив его, у него появилась уверенность, что Руслан больше никогда не выйдет из этого бара. Он останется здесь навсегда. В виде портрета.

Руслан ничего не ответил. Лёше показалось, что он едва заметно кивнул, но это могло быть лишь игрой его воображения. В любом случае, нужно было идти. Лёша оставил на барной стойке пять тысяч рублей («Сдачи не надо», – бросил он бармену, который даже не поднял головы), и пошёл к двери.

У самого выхода Лёша обернулся. И замер. Руслан всё ещё стоял в центре зала. Всё та же поза – рука на спинке стула, голова чуть повёрнута, взгляд устремлён в стену. Художник склонился над холстом, его кисть двигалась быстро, почти судорожно, будто он спешил. Спешил закончить.

Но что–то... Что–то в этом всём медленно, но неуклонно менялось. Менялся Руслан: его тело словно теряло плотность. Кто–то стирал его с этого мира, слой за слоем, словно ластиком со страницы. Барная стойка проступала сквозь его туловище – деревянные доски, клетка на краю. Сначала едва заметно, как дымка, а потом всё яснее. Сквозь плечо Руслана была видна бутылка на полке.

– Русик! – в последний раз крикнул Лёша.

Руслан медленно повернул голову. Это движение было неестественным – слишком плавным, будто он двигался не по своей воле, а кто–то тянул его за невидимые нити. Он смотрел на Лёшу, и в его глазах не было узнавания. Только пустота. Спокойная, ледяная уверенность человека, который уже не принадлежит самому себе.

– Иди, – сказал он. Голос был чужим и глухим. – Я скоро.

– Ты не вернёшься, – выдохнул Лёша. Он сказал это самому себе: Руслан его уже не слушал.

Лёша понял, что если он останется здесь ещё на минуту, то тоже исчезнет. Станет частью этого бара. Очередным портретом на стене, который улыбается лёгкой, чуть заметной улыбкой и смотрит в пустоту.

Он хлопнул дверью и побежал вверх по лестнице.

Когда он вылетел на улицу, ночной воздух ударил в лицо – холодный, влажный, ободряющий. Лёша вдохнул полной грудью и на мгновение закрыл глаза. Сердце колотилось где–то в горле, в ушах шумела кровь.

Он открыл глаза и посмотрел на дверь бара.

Табличка «Погребок» висела криво. А под ней, мелом, кто–то вывел на кирпичной стене:

«ТЫ ЗДЕСЬ НАВСЕГДА»

Лёша сглотнул. Достал телефон. Экран горел ярко.

Некоторое время Лёша бежал по пустынной улице – ему хотелось отбежать от бара подальше прежде, чем он позвонит ей. Он должен был услышать её голос. Убедиться, что с ней всё хорошо.

Он остановился под одним из фонарей, достал телефон и нажал на кнопку видеозвонка. Руки дрожали, пальцы скользили по экрану.

Первый звонок ушёл в пустоту. Длинные гудки, один за другим, уходили в никуда. Лёша выругался сквозь зубы, сжал телефон и набрал снова. «Ну же, ответь». Гудки тянулись бесконечно. Уже когда он почти потерял надежду, экран моргнул, и её лицо появилось в темноте.

Сначала только очертания – подушка, край одеяла, тёмные волосы, разметавшиеся по белой наволочке. Потом изображение сфокусировалось, и он увидел её глаза: заспанные, щурящиеся от яркого света экрана, но живые. Настоящие.

– Что случилось? – спросила она, голос её был хриплым, сонным. – Почему так поздно?

Лёша выдохнул. Воздух вырвался из груди вместе с напряжением. Она здесь. Она жива.

– Как хорошо, что ты ответила! – выпалил он, и голос его сорвался на какую–то почти детскую радость. – Как ты? Не волнуйся, я завтра приеду. Сяду с утра на первый поезд и вернусь.

Она уставилась на него с недоумением. Между бровей пролегла тонкая складка, которую он знал с детства – она всегда так хмурилась, когда её что–то смущало.

– Ты же в командировке, – сказала она медленно. – Откуда такая спешка?

Лёша замялся. Слова застряли в горле. Он не мог сказать ей правду – про метро, про бар, про то, как она стояла в сером пальто и говорила о смерти. Это звучало как бред сумасшедшего. Он сам уже не был уверен, что это было на самом деле.

– А как же... – начал он и запнулся. – Ты в порядке? Точно?

Она приподняла бровь.

– Да, Лёш, всё отлично. За исключением того, что меня разбудил брат, который выглядит как привидение и не может сказать, что случилось.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла тревожной.

– А... – Лёша сглотнул. – Рак?

Тишина повисла между ними. Сестра застыла. Нахмурилась.

– Какой рак? – спросила она, и в голосе её послышалось раздражение, смешанное с испугом. – Лёш, ты в своём уме? Ты выпил?

Лёша почувствовал, как ледяная волна облегчения прокатилась по телу. Это был всего лишь сон. Просто сон. Нервный срыв. Коктейль. Странный бар. Всё это помутило его рассудок, заставило увидеть то, чего нет. Возможно, Руслан через пару минут выйдет на улицу и скажет, что разыграл его?

– Хорошо, – выдохнул он. – Я рад, что всё хорошо.

– Лёш, – сказала она, и голос её стал мягче, почти осторожным, как будто она разговаривала с ребёнком, который проснулся от кошмара. – У меня всё отлично. А ты выглядишь ужасно. Бледный, глаза безумные. Про какой рак ты говорил?

– Ни про какой, – ответил он слишком быстро. – Всё хорошо. Прости, что разбудил.

Она помолчала. Её взгляд стал внимательным, изучающим. Лёша знал – в этот момент она пыталась понять, что у него на уме.

– Лёш, ты снова пил? – спросила она после паузы. – Ты же знаешь, тебе нельзя. Неужели ты сорвался?

Она вздохнула, откинулась на подушку и посмотрела в потолок, собираясь с мыслями.

– Слушай, – продолжила она, снова глядя в камеру, – мы с семьёй сейчас в Туле. Привезли детей на соревнования. Ты точно в порядке? Давай завтра вечером приеду, поговорим лично. Это недалеко.

– Нет! – вырвалось у Лёши. – Нет, нет, нет! Не нужно сюда приезжать!

Она удивлённо моргнула.

– Точно? Ты меня пугаешь.

– Нет, – сказал он, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. – Послушай, я в Тишани. Здесь происходит какая–то странная херня. Я буду выбираться отсюда. Сам. Только не приезжай. Правда, всё хорошо.

Она нахмурилась, но в её глазах зажглась решимость.

– Тем более, – сказала она твёрдо. – Завтра приеду и мы поговорим. Ты правда выглядишь странно, Лёш. Я беспокоюсь за тебя.

– Нет, нет, нет, я сам, – замотал головой Лёша, и вдруг почувствовал, что его тело перестало слушаться.

Он смотрел на экран. На отражение себя в изображении фронтальной камеры. И видел, как его губы – его собственные – начали двигаться, выговаривая слова, которые он не произносил.

И он услышал собственный голос. Свой, но чужой. Спокойный. Уверенный. Из его рта вырвались слова, которые он не произносил.

– Отличная идея, – произнёс его рот. – Приезжай завтра ко мне, сходим в бар. Здесь отличное место. Мы давно не виделись.

Лёша распахнул глаза. Он хотел закричать: «НЕТ! Я НЕ ТАК СКАЗАЛ!», но горло сжалось, и он не смог выдавить из себя ни звука. Он попытался зажать рот рукой, но рука не поднялась. Она висела плетью, бесполезная, чужая.

Сестра нахмурилась на экране.

– Бар? – переспросила она. – Что за бар? Лёш, ты же знаешь, что тебе нельзя пить.

– Нет–нет–нет, – прошептал Лёша, и на его лице отразилась улыбка – широкая, радушная, улыбка человека, который приглашает друга на чашку чая.

– Я не буду пить. Но ты должна здесь побывать. Уверяю тебя, здесь лучшие коктейли в стране. Завтра встретимся, здорово проведём время.

Лёша смотрел на экран и видел, как его собственное лицо говорит то, что он не хотел говорить. Как его глаза смотрят на сестру с приглашающей теплотой, которую он не чувствовал. Как его рот растягивается в улыбке, которой он не улыбался.

Он хотел разбить телефон. Отшвырнуть его в стену. Раздавить. Но пальцы не двигались. Тело не слушалось.

– Эм–м, ладно... – сказала сестра, и в голосе её слышалась неуверенность. – Тогда созвонимся завтра.

Экран погас.

Лёша стоял под фонарём и смотрел на чёрное зеркало телефона. В отражении он видел своё лицо. Бледное. Безумное. С глазами, которые смотрели на него с пугающим спокойствием.

И он понял.

Город Тишань говорил его голосом. Город тянул его сестру сюда, в свои сети. И Лёша был всего лишь марионеткой, которая не могла перечить кукловоду.

Он медленно поднял руку. С трудом, как сквозь воду. Зажал кнопку выключения и убрал телефон в карман.

– Я не позволю тебе приехать, – прошептал он в пустоту ночной улицы. – Я не дам тебе сюда войти.

Но его голос прозвучал неуверенно, и холодный ветер разнёс слова по пустынным переулкам Тишань, не оставив и следа.

Первым делом после расставания с парнями Настя направилась в лавку с берёзовым квасом: её ждал вечер (и ночь?) усердной работы, и ей хотелось порадовать себя хотя бы немного.

Мужчина – продавец встретил её более радушно, чем днём:

– Вы снова к нам? Рад вас видеть.

– Мне, пожалуйста, крапивный. Литровую бутыль, – ответила Настя.

Мужчина слегка высунулся из окна и посмотрел по сторонам.

– Ваши спутники покинули вас?

Настя напряглась.

– Они пошли другой дорогой, – солгала она.

– Я рекомендовал вам не разделяться, – напомнил мужчина. Его голос звучал без угрозы – мягко, даже добродушно. – Но, полагаю, всё обойдётся. Подождите минутку.

Мужчина отошёл от окна и скрылся во тьме. Настя слышала, как он чем–то гремит внутри киоска – бутылки звякали, что–то шуршало. Она ждала, нервно постукивая пальцами по подоконнику. Улица была пустой. Фонари уже зажглись, но они словно освещали лишь сами себя.

Продавец вернулся. В руках у него была литровая бутыль с мутноватой жидкостью. Он протянул её через окно, и Настя заметила, что его пальцы дрожат. Мелко, почти незаметно, будто он только что с кого–то сбежал или прятался под столом.

– Держите, – сказал он, и в голосе его появилась странная хрипотца. – Только знайте... Квас – это хорошо. Но в Тишани лучше пить только то, что продают до заката. После заката... – он замолчал, глядя куда–то за спину Насти. – После заката напитки становятся другими.

– В каком смысле? – спросила Настя.

– Не берите в голову, – мужчина попытался улыбнуться, но вышло немного криво и неубедительно. С вас двести рублей.

Настя протянула ему наличные, после чего мужчина тут же скрылся внутри. Настя пошагала в сторону отеля.

Когда она наконец вошла в отель, выдохнула с облегчением. Здесь было комфортнее, чем на улице: администратор сидела за стойкой, уткнувшись в телефон, и даже не подняла головы. В коридоре горел тусклый свет, красная ковровая дорожка поглощала шаги. Настя нашла свою дверь – номер семь – и вошла внутрь.

Она поставила бутылку с квасом на тумбочку, налила себе полстакана и сделала глоток. Квас был очень приятным – кисловатым, с непривычной горчинкой. Поставила стакан в сторону, достала ноутбук, села за маленький письменный стол и открыла рабочие файлы.

Вечер быстро превратился в ночь. Настя работала, не поднимая головы. Из соседнего номера – Руслана – не доносилось ни звука: выходит, что мужчины ещё были в баре. Сначала Настя нарисовала новые макеты интерфейса, потом переписывала техническое задание. Она потеряла счёт времени. В какой–то момент за окном стало совсем темно, занавески колыхнулись от сквозняка, но Настя не обернулась. Она печатала.

Буквы мелькали перед глазами. Строчки тянулись одна за другой. Настя не замечала, что её пальцы двигаются быстрее, чем нужно. Что она печатает не те слова, которые должны быть. Что экран ноутбука стал чуть ярче, чем был, и свет окрасил её лицо голубоватыми бликами.

Когда наступила глубокая ночь, Настя наконец откинулась на спинку стула и потёрла глаза. Она чувствовала себя пустой. Выжатой. Глаза щипало, пальцы затекли. Она сделала ещё один глоток кваса – теперь он казался ей ещё приятнее – и снова уставилась в экран.

Ей осталось проверить итоговый документ. Последний раз. Пробежать глазами, убедиться, что всё на месте. И отправить заказчику. Она нажала «Сохранить», потом медленно пролистала вниз.

И замерла.

Сначала ей показалось, что она не туда посмотрела. Что перед ней не тот файл. Она моргнула, тряхнула головой и уставилась в экран снова.

После первой страницы документа, где было указано наименование разработки, шла вторая страница, где была прописана множество раз одна фраза. Повторяющаяся. Бесконечная. Строчка за строчкой:

«Сплошная работа и никаких развлечений делают Настю скучной».

«Сплошная работа и никаких развлечений делают Настю скучной»…

Настя почувствовала, как её руки похолодели. Она хотела закрыть документ, но курсор не двигался. Она нажала «Ctrl + W» – без реакции. «Alt + F4» – ничего. Клавиатура не слушалась её. Экран горел ровным светом, и фраза смотрела на неё, словно пытаясь донести до неё правду, которую она не хотела признавать.

Она попыталась встать, но ноги не слушались. Они приросли к стулу, к полу, к этому вечеру, который, казалось, уже никогда не закончится.

И тогда Настя посмотрела на бутылку с квасом.

Внутри неё, среди мутной жидкости, плавали не просто частички крапивы. Внутри плавали буквы. Маленькие, тёмные, как типографская краска. Они кружились в квасе, складывались в слова, разваливались и снова собирались:

«СплошнаяработаиникакихразвлеченийделаютНастюскучной»

– Сплошная работа и никаких развлечений делают Настю скучной, – прошептала она, и в горле пересохло. – Сплошная работа и никаких развлечений делают Настю скучной...

Она обезумела. Стало ясно: нужно было послушать Лёшу и заканчивать вовремя. Теперь она хотела закричать, но из горла вырывались только эти слова. Снова. И снова. И снова.

Внезапно в углу комнаты, в темноте, кто–то тихо и заботливо спросил:

– Анастасия, вы устали? Может, принести вам ещё квасу? У нас ещё есть ячменный, с еловыми шишками и уникальный – с кровью ваших коллег.

Она не повернула головы. Потому что знала, кто это. Голос был всё тем же мягким, добродушным. Но она не слышала, чтобы открывалась дверь.

– Я не хочу кваса, – сказала она, и голос её прозвучал ровно.

– Жаль, – ответил голос из угла. В нём послышалось искреннее разочарование. – Я так старался. Этот рецепт передаётся в нашей семье из поколения в поколение. Мой дед варил его для особых гостей: тех, кто остаётся надолго.

Настя медленно повернула голову. В углу, в кресле, сидел мужчина. Тот самый продавец из киоска. Он сидел совершенно неподвижно, сложив руки перед собой, и улыбался.

– Вы не входили, – заметила она. – Дверь была закрыта.

– В Тишани двери не имеют значения, – ответил он. – Здесь всё имеет значение только тогда, когда вы на это смотрите. Вы не смотрели на дверь – значит, её и не было.

Он встал с кресла и сделал шаг вперёд.

– Вы устали, – повторил он, и голос его стал мягче, почти отеческим. – Вы много работаете. Слишком много. Я вижу это по вашим глазам. По тому, как вы печатаете. По тому, что вы не помните, когда в последний раз ели горячую пищу.

– Оставьте меня, – сказала Настя.

Но продавец не уходил. Он стоял в двух шагах от неё, и его улыбка стала шире.

– Я не могу вас оставить, – сказал он. – Вы заказали квас. А в Тишани заказы выполняются до конца. Мы заботимся о наших гостях.

Он протянул руку. В ней была бутылка – та самая, литровая, с мутной жидкостью, в которой плавали тёмные буквы. Он протянул её Насте, и она почувствовала, как её собственная рука тянется к бутылке. Не по своей воле. Просто тянется, как будто кто-то дёргает за ниточки, привязанные к её пальцам.

– Нет, – прошептала она.

– Да, – настоял он. – Выпейте. Это поможет вам работать. Вы же хотите сделать работу до конца, правда?

Глава 2. Навсегда

Машина летела по дороге, вырывая из темноты фрагменты асфальта жёлтыми лучами фар, а над ней висела бледная луна, равнодушная и холодная. На краю дороги стоял билборд с фотографией пешеходной улочки со старинными домами и подписью снизу: «Тишань – добро пожаловать! Мы вас любим и ждём».

Аня криво ухмыльнулась. Город ожидал её прибытия.

Освещения в городе не было: фонарные столбы торчали по обе стороны дороги бесполезной декорацией. Других машин не было. Она передвигалась по дороге одна. В воздухе зависла тишина: такая, что Ане казалось, что она слышит, как в бензобаке плещется топливо на самом дне.

Въезд в город начинался с длинного, крутого спуска; по обе стороны дороги возвышался уродливый забор с облупленной белой краской, за которым проглядывались очертания высоких, густых деревьев. На противоположной стороне дороги красовалась одинокая заправочная станция: то, что нужно.

Аня резко развернулась, заехала на заправку и остановилась у первой колонки. Вышла из машины. Воздух был влажным, тяжёлым, с привкусом листвы и бензина. Вставила пистолет в бак. Никто к ней, само собой, не подошёл: заправлять авто в таких местах нужно было самостоятельно.

Аня вошла в магазин. Полки ломились от товаров – снеки, консервы, омыватели стекла и т.д., а в зале играла тихая, приятная музыка. В углу висел старый телевизор без звука – на экране шла реклама туристического тура по Золотому кольцу, но изображение то и дело рябило и уходило в чёрно-белые полосы.

Кассира не было. Только автомат самообслуживания стоял у входа – яркий, с большим сенсорным экраном, на котором крутилась забавная анимация. Маленький робот в кепке весело подмигивал и жестами показывал, как нужно заправлять авто («Не забудьте вытащить пистолет из бака!»).

Аня заказала двадцать литров девяносто пятого. На экране появилось окно с выбором типа оплаты: «карта», «наличные», «СБП», «другое». Аня заинтересованно нажала «Другое».

Экран мигнул. И она увидела себя. Автомат показал ей её собственное отражение: тёмные кучерявые волосы, слегка растрёпанные на плечах, тёмно-зелёное платье в белый горошек, белая сумочка через плечо. И выражение лица – уверенное, почти вызывающее.

Она не удивилась.

После смерти мужа Аня была скупа на эмоции. Её было сложно удивить или расстроить. Единственное, что ещё вызывало у неё беспокойство – это если что-то случилось с близкими. С дочерью. С её братом Лёшей.

- Хорошая попытка, - произнесла она. – А теперь дай мне уйти.

В левом верхнем углу появилась кнопка «Назад». Аня нажала её и вернулась на экран с выбором типа оплаты. Аня выбрала «карта», и в тот же миг экран взорвался салютом. Разноцветные искры, звёзды, блёстки полетели во все стороны, заполняя дисплей яркими вспышками. В центре появилась надпись: «Поздравляем! Вы – наш тысячный посетитель!»

Аня невольно приподняла бровь.

«Ваша заправка – за наш счёт. Счастливого пути, и мы рады будем видеть Вас снова!». В интерфейсе осталась доступна одна кнопка: «Ок». Аня нажала её, и в этот миг услышала, как щёлкнул пистолет в её бензобаке – началась заправка авто.

- Действительно, гостеприимно, - Аня похвалила автомат (и город?), после чего направилась к машине.

Сделала несколько шагов. Остановилась у двери, чувствуя спиной, как на неё смотрят. Она обернулась.

Автомат самообслуживания стоял на месте. Экран его погас, а в чёрном зеркале дисплея она вновь увидела отражение – своё. Оно улыбалось. Широко. Почти радостно. Но она точно помнила, что на её лице сейчас не было улыбки. Должно быть, автомат таким образом поблагодарил её за похвалу.

Аня вышла на улицу. Она заправила бак до полного, села за руль и посмотрела в зеркало заднего вида.

В заднем стекле, на фоне постройки с песком для пожаротушения, стоял старик в грязной жилетке и махал ей рукой.

Аня завела двигатель и поехала вниз, в Тишань.

Аня свернула на центральную улицу – просторная, четырёхполосная дорога, по обе стороны которой возвышались покрытые мраком дома. Освещения не было и тут. Даже в окнах домов.

Аня кинула взгляд на навигатор, открытый в телефоне. Через пятьсот метров - стадион. И гостиница, в которой остановились ребята.

«Не приезжай. Если ты здесь – не говори ни с кем. Не пей ничего. Я не шучу. Я люблю тебя» - последнее сообщение, которое Лёша ей оставил перед тем, как пропасть из сети. Это было вчера ночью.

Она его не послушала. Она не допустит, чтобы ещё один близкий человек пропал из её жизни.

Аня припарковала машину вдоль улицы. Дальше нужно идти пешком.

Администратор оживилась и подняла голову из-за стойки ресепшен, как только Аня хлопнула входной дверью.

- Добро пожаловать в гостиницу «Спортивная», - улыбнулась администратор. – Бронировали?

- Нет, - холодно ответила Аня и облокотилась о стойку. – Я ищу троицу, которая заселилась к вам вчера вечером. Один из них – Алексей Марков. Вы подскажите, в каком номере он остановился?

- Минутку.

Девушка опустила голову к монитору. Несколько секунд тишину разводил стук клавиш по клавиатуре. После чего администратор подняла голову:

- Он остановился в номере пять. Но он не появлялся в отеле после заселения. Кроме девушки – она остановилась в номере семь. Если у вас что-то случилось, попробуйте связаться с ней.

- Спасибо, учту, - буркнула Аня и направилась по коридору.

Она двинулась по коридору. Красная ковровая дорожка мягко пружинила под ногами, поглощая звук шагов. Коридор уходил вперёд плавной дугой – отель занимал цокольный этаж, и окна здесь были высоко под потолком, на уровне земли. Краем глаза Аня увидела, как кто-то смотрит в одно из окон. Смотрит за ней.

Пятый номер. Аня постучала. Ни звука. Лёши здесь нет.

Шестой номер. Снова – тишина. Только из-за двери доносился слабый, почти неуловимый запах: краска, масло, холст. Как в мастерской художника. Аня прижалась ухом к двери, но ничего не услышала.

Она остановилась у седьмого.

Здесь кто-то был. Кто-то находился прямо там, за тонкой дверью, и что-то бормотал. Аня затаила дыхание и осторожно прижалась ухом к холодной поверхности. Изнутри доносился шёпот. Монотонный, вязкий, бесконечный:

– Сплошная работа и никаких развлечений делают Настю скучной... Сплошная работа и никаких развлечений делают Настю скучной... Сплошная...

Аня вздрогнула. Эти слова въедались ей в разум, словно их произносил не человек, а заевшая пластинка. Она подняла руку и постучала.

Шёпот захлебнулся. Наступила тишина – такая плотная, что Ане стало не по себе. Неожиданно ручка двери провернулась, и дверь медленно открылась, приглашая её войти внутрь.

В комнате было темно. Лишь голубоватый свет экрана ноутбука освещал её. Прямо перед ноутбуком сидела девушка. Не шевелилась. Кажется, она не дышала. Стеклянным взглядом она смотрела перед собой, больше не издавая ни звука.

Аня осторожно подошла к ней. Девушка дрогнула, но по-прежнему не сказала ни слова.

- С вами всё в порядке? – спросила Аня, отчётливо понимая, что нет. Не в порядке.

Девушка едва заметно кивнула на экран ноутбука. Аня перевела взгляд. На экране было написано: «МЫ ЗАКОНЧИЛИ ЗА ТЕБЯ. ТЕПЕРЬ МОЖЕШЬ ОТДОХНУТЬ.».

Аня перевела взгляд на девушку. Та смотрела прямо перед собой. И на её губах застыла лёгкая, почти счастливая улыбка.

Она больше не работала. Она больше не переживала. Она просто сидела и смотрела в пустоту. Теперь её зарплата – это покой. Без работы. И без рассудка.

Девушка медленно повернула голову и посмотрела на Аню. В её глазах мелькнула искра.

– Я просто хотела... – прошептала она. – Я просто хотела, чтобы меня не трогали.

Аня сжала её руку.

– Всё будет хорошо.

Настя утвердительно покачала головой. Закрыла глаза. И улыбнулась.

- Я вернусь, - Аня положила руку на плечо девушки. – Но для начала найду своего брата. Дождись.

Аня вышла из комнаты.

На улице начался ливень. Едва за спиной Ани захлопнулись двери отеля, в её кармане завибрировал телефон. Это был Лёша.

– Лёш! Я здесь, – голос у неё срывался, а по лицу били капли дождя. - Я в отеле. Что за херня происходит?! Где ты?!

На том конце послышался смех. Лёшин смех. Лёгкий, даже слишком. Беззаботный. Словно он только что услышал лучшую шутку в своей жизни.

– Приехала! – выпалил Лёша. – Молодец. Я же говорил – бар отличный. «Погребок». Приходи сегодня. Прямо сейчас. Будет весело!

Аня нахмурилась.

– Ты в баре? Что с тобой? Ты знаешь, что произошло с твоей коллегой? Она лишилась рассудка, Лёш. Смотрит в одну точку, как зомби. Что вы с ней сделали?!

На том конце – тишина. Затем - шорох. И вдруг – голос. Шёпот. Свой. Настоящий. Лёша с трудом выдавливал слова:

– Аня… не пей… ничего. Ничего не пей. Если увидишь меня… не подходи. Это не я. Это… это не я. Я внутри… Я заперт. Я… я вижу Руслана. Он на стене. Он улыбается. Ему там нравится, Аня, ему там правда нравится, а я…

Голос оборвался. И тут же – снова, как переключили канал, зазвучал тот, чужой, весёлый, беззаботный:

– Жду тебя в «Погребке», сестрёнка. Приходи, не пожалеешь. Клёво будет! Пока!

Короткие гудки.

– Ну и хрен с тобой, – прошептала она, и голос её прозвучал твёрже, чем она сама ожидала. – Я всё равно тебя вытащу.

«Вход воспрещён». Аня подумала, что, возможно, эту надпись на входную дверь повесил кто-то из неместных – чтобы предостеречь новичков. Но тут же отбросила эту мысль: если бы это было так, табличку бы сорвали завсегдатаи бара при первой же возможности.

Аня рывком открыла дверь, и её тут же обдал затхлый воздух помещения – так сильно, что волосы на мгновение поднялись в воздух, и тут же вновь упали на плечи. Бар был пуст.

Зал встретил её тишиной. Полной, плотной, даже намёки на чьё-то присутствие уже растворились в воздухе. Свечи стояли по центру столов, новые, словно их недавно зажгли – прямиком перед приходом Ани.

Аня медленно прошла в центр зала. Её привлекли портреты, висящие на стенах: «Алексей, 1987–2009». На другом: «Елена, 1992–2014». Третий: «Терентий, 1945–2003». Рядом с Терентием висел совсем новый портрет, рамка которого была тёмной, деревянной, как и у других, но в углах её ещё не просохла краска – она поблёскивала влажным лаком, пахла скипидаром и свежестью, которой здесь не должно было быть. «Руслан, 1998-2026». Мужчина смотрел на неё с портрета серьёзным, сосредоточенным взглядом. Его голова чуть склонена набок, будто он прислушивался к разговору, который вёл за секунду до того, как его нарисовали. Или за секунду до того, как он исчез.

Аня прошла дальше по залу, подойдя к барной стойке. Её взгляд привлекла клетка, которая стояла на краю стойки. Аня замерла. Внутри клетки, на жёрдочке, сидел человек. Он был маленьким, почти детским в своих размерах. Его ноги свисали вниз с жёрдочки и покачивались – вверх-вниз, вверх-вниз, как маятник старого часового механизма. Медленно. Ритмично. Бесконечно.

Это был Лёша.

Он улыбался. Широко, расслабленно, счастливо – так улыбаются дети, когда качаются на качелях и не думают ни о чём.

– Лёша, – позвала Аня. Голос её дрогнул, но она взяла себя в руки.

Он не обернулся. Только ноги продолжали двигаться – вверх-вниз, вверх-вниз, ритмично, бесконечно, словно этот ритм заменял ему дыхание.

– Лёш, это я. Аня.

Он повернул голову. Его улыбка стала чуть шире. Он смотрел на неё, но не видел.

– Привет, – детским, тонким и звонким голоском сказал он. – Ты пришла покачаться?

Аня подавила желание закричать. Она сделала шаг к клетке и протянула руку к прутьям. Металл был холодным.

– Лёш, – сказала она тихо. – Ты должен выйти. Мы уедем домой. Я тебя заберу.

– Зачем выходить? – спросил он. – Здесь хорошо. Здесь тихо. Здесь никто не обижает.

– Кто посадил тебя сюда, Лёш? – спросила она, попытавшись вложить в голос всю свою силу, чтобы не сорваться.

Он улыбнулся. Тепло, доверчиво, как ребёнок, который наконец-то встретил взрослого, способного понять его.

– Никто. Я сам. Я устал быть человеком. Это слишком сложно. А здесь я просто качаюсь. Я никому не мешаю. И никто не мешает мне.

Он замолчал и отвернулся. Он смотрел на портрет Руслана, который висел на стене.

– Я вытащу тебя отсюда, – сказала Аня. – Слышишь? Я приехала за тобой.

Он повернул голову и посмотрел на неё своими пустыми глазами. На его губах застыла мягкая, рассеянная улыбка.

– Я не хочу, – сказал он. – Мне здесь лучше.

Аня почувствовала, как холод пробежал по спине. Она не знала, что ответить. Она смотрела на брата, который сидел в клетке, в центре пустого бара, и качался, как ребёнок на качелях, и чувствовала, что теряет его с каждой секундой. Или уже потеряла. Навсегда.

Она медленно повернулась и в замешательстве пошла к выходу, перебирая в голове варианты, что делать дальше. В спину ей долетел его голос – тихий, светлый, почти радостный:

– Ты тоже останешься.

Аня вышла из бара, и дверь захлопнулась за ней с глухим металлическим звуком.

Некоторое время она стояла на улице, в тишине, и смотрела на ночное небо. Здесь она впервые за последние годы почувствовала себя живой. Настоящей. Какой-то эмоциональный барьер внутри неё был сломлен, и она снова начала чувствовать. Воздух здесь казался плотнее, запахи – острее, тишина – не давящей, а наполненной смыслом. Сейчас она хотела только одного – дождаться утра. Здесь. В этом тихом, спокойном месте.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге