После заката

Коллапс

Коллапс

Маятник в старых часах стоявших в гостиной пробил ровно десять раз. Его благородный звук выводит меня из оцепенения, отдаваясь глухим звоном в похмельной голове и вызывая тошноту. Пусть всё это иллюзорно, но как будто бы на самом деле. Кажется, доктор Фингер говорил, что это называется фантомные боли… пусть так… терминология не суть важна… Часы давно встали бы, не подводи я их из раза в раз заботливой рукой. Время давно не имеет для меня ровным счётом никакого значения (и я уже и сам не помню, почему…), но этот ритуал словно наполняет моё бесполезное и никому не нужное нынешнее существование неким сакральным смыслом, и я вновь и вновь просыпаюсь, проклиная этот чёртов звон в ушах…

Я резко встаю с кровати. На самом деле, легко сказать… адская боль вгрызается в несчастное израненное тело миллионом раскалённых игл. Я почти теряю сознание, но боль резко уходит, подобно тому, как резкий сквозняк гасит зажжённую спичку. Кстати, о сквозняках… холодно… только сейчас слышу, как тот самый сквозняк гуляет по моему дому… окна как всегда открыты. Если мне не изменяет как всегда память, сейчас вроде июль, но похоже на улице непогода… еле слышно накрапывает дождь, где-то далеко за скрытой извечной туманной дымкой холмовой грядой глухо рокотал гром.

Рука сама собой тянется к бутылке скотча. Пью залпом… после минутного замешательства и головокружения затуманенное сознание несколько проясняется. Всё-таки встаю… Прохаживаюсь по комнате, не слыша собственных шагов, я снова и снова возвращаюсь к тому роковому моменту… но стремительные сполохи воспоминаний никак не хотят складываться в цельную осмысленную картину. С памятью вообще творится что-то странное, как будто целый кусок воспоминаний враз обрубили заточенным мясницким тесаком. Мне словно сделали лоботомию… а может, так оно и было…

Подхожу к окну. Пробившаяся сквозь рваные тучи луна освещает таинственным серебристым светом приречную долину. На опушке леса уютно расположилась деревня. Кое-где в домах так маняще ещё горит свет, хотя местные ложились, как правило, рано. Тихая пасторальная картина, такая привычная и непривычная. Мой взгляд падает на яблоневый сад. Невольно вспоминается детство, как мы с ватагой деревенских мальчишек воровали яблоки у фермеров, а потом убегали от брехливых псов, слыша вслед беззлобные проклятия. Потом, помнится, не раз получал розог от дяди Джорджа за «недостойное молодого человека поведение». На сердце сладко и больно щемит. Всё это было очень давно, и как будто не со мной. Мир моего больного подсознания будто расколот на части. Насилу отрываю свой взор…

Выхожу из спальни и иду по коридору. Обычно скрипучие древние половицы сейчас молчат. Сквозь лунный полумрак я вижу суровые и гордые лики предков (то, что это мои предки, я скорее понимаю, нежели знаю) на фамильных портретах, они взирают на меня с осуждением и… сочувствием? Ощущение почти материально… Меня охватывает дрожь. Я помню, что когда-то любил этот дом. Или всё же нет? Тоже никак не могу вспомнить. В любом случае, уже нет... Сейчас я его ненавижу. Он меня пугает. Спускаюсь по лестнице.

В гостиной царит звенящая тишина. Вещи раскиданы кое-как, да что уж там, царит полный кавардак и хаос. Я хмурюсь. Раньше за мной вроде такого не наблюдалось. Внезапно на элегантном рояле загораются свечи в канделябрах, вторя им, занимаются полешки в камине. Минута замешательства и испуга от нереальности происходящего сменяется подспудным спокойствием, странным чувством, что всё идёт, как и должно.

На обеденном столе лежит початая пачка Dunhill. Рядом стоит пепельница. Над ней ещё не рассеялся синеватый дымок… Странно, кто тут мог курить? Впрочем, неважно… Сердце внезапно сковывает болезненными ледяными тисками отчаяния… я уже всё это видел. И я знаю, что увижу через мгновение. Там же, на столе, лежит прожжённый будто бы специально в нескольких местах окурком номер «Йоркшир Пост», но открытая страница всё равно вопреки этим усилиям ещё читаема. «Вчера, 27 апреля в 22:17 на трассе близ Шеффилда… – нет смысла читать дальше, я и так знал эту статью наизусть. «Будьте вы все прокляты! – отчаянно рычу я сквозь зубы, но на самом деле ничто не нарушает гробовую тишину, кроме капель дождя. Допиваю оставшиеся полбутылки залпом, судорожно прикуриваю от свечи. Ощущения от горьковатого дыма продравшего лёгкие почти реальны. Кажется, я плачу… неважно, ведь никто не услышит.

Я слишком был занят собой. Слишком много времени уделял карьере, но не семье. Почти не заметил, когда ушла навсегда единственная, кого я любил. Был эгоистом, при этом так и не успевшем пожить на самом деле, вдохнуть полной грудью, узреть всю красоту этого мира. Мысли эти болезненны, но отстранённы. Они тают, как сигаретный дым. Уже неважно... Слишком поздно... Для меня – так точно... Не осталось больше ничего... лишь такой же пепел. Теперь всё должно закончиться...

Эту проклятую тишину должно нарушить хоть что-то… Когда-то я неплохо играл даже на память, но сейчас там было пусто. На стойке крышки небрежно разбросаны ноты, первое, что бросилось в глаза что-то из «Детского альбома» Чайковского, и «Лунная Соната» Бетховена. Выбор падает на последнюю. Ставлю ноты в пюпитр. Начинаю играть. Навыки возвращаются на ходу, но расстроенный старенький инструмент отчаянно дребезжит, невыносимый звук врезается в голову подобно электродрели, но этого мне сейчас и надо, хоть каких-то ощущений. Свечи гаснут. Мир вновь становится нереальным, а божественно-красивая музыка уносит меня вдаль, я вот-вот готов покинуть этот проклятый дом… но…

Я почти не заметил, как во дворе кто-то заглушил мотор машины. Из оцепенения меня выводит лишь лязг ключей в несмазанном замке. «Наверное, это Дженни, больше некому. Приехала забрать вещи. Странно только, что так поздно… – с болью на сердце думаю я. Я не хочу её пугать, но уже не могу остановиться.

– Кто здесь? – звучит испуганный голосок, по-детски тоненький и мелодичный, столь дорогой сердцу и разрывающий его на части. Я чувствую, как мне в спину целятся из маленького дамского револьвера. Всё правильно… здесь опасно, но, увы, против таких, как я это бесполезно… Против своей воли я мгновенно устремляюсь к ней, я смирился со своей участью и законы физики уже почти не властны надо мной, расстояние в добрых двадцать шагов я преодолеваю меньше, чем за секунду, в последний момент звучит выстрел. Пуля пролетает сквозь меня и врезается в рояль, он жалобно хнычет в ответ резким и истеричным дребезжанием струн, ему вторит отчаянный крик, звук отдаётся глухим эхом.. Милое веснушчатое личико искажено ужасом… Я чувствую, как её тёплая кожа покрывается мурашками, я пытаюсь её обнять, но руки проходят сквозь её хрупкое тело… Внезапно, бешеный стук её сердца унимается, она чувствует что-то... и устремляется мне навстречу. Синие от страха губки внезапно растягиваются в улыбке, бездонные голубые глаза (такие же, как у её матери) мечтательно закрываются. Она больше не боится…

– Папа… папа… – мы оба не сдерживая слёз, заключаем друг друга в объятья. Внезапно я понимаю, что натворил… «Нет, нет… только не она! Я хочу быть с ней, но не такой ценой… – но уже поздно, мы оба перешли черту…

Идёт дождь…