Портрет Сатаны

Глава 1

Несчётное количество раз я прокручивал в голове события недавних дней, когда я в последний раз видел своего лучшего друга. В первых строках должен сказать, что к таинственному исчезновению Эллиота Хартвелла, виденного в последний раз в моей квартире, моя рука не была причастна. На мне лежит вина за то, что своим ничтожным воздействием я пробудил в нём любопытство и привёл в стены, откуда он пропал навсегда и в неизвестном направлении. Сразу после отчёта в полицейском участке, где на меня при всём желании не смогли повесить никакую вину за полным отсутствием вещественных доказательств, я запросил отгул на пару дней и уехал в загородный дом давно ушедшей бабушки, оставивший в себе, однако, прорву тёплых воспоминаний и старинных книг, что помогут мне забыться и вместе с тем отыскать ответы на мучащие вопросы. Ни разу за всю жизнь я не вступал в связь с запретными писаниями, которые сейчас нагромождают прикроватный столик и прочитываются мною одно за другим за считанные часы благодаря выработанному навыку скорочтения. Всё, что когда-то было свято для меня, после событий той ночи потеряло смысл, и отныне я не посмею насмехаться над глубоко верующими и суеверными людьми, которых мы с Эллиотом именовали последними глупцами. И, пока ливень заглушает странные звуки, доносящиеся с чердака, и горит предпоследняя свеча, спасая меня от безумия, я считаю своим долгом записать в подробностях произошедшее за те три дня с 29 апреля по 1 мая 1927 года, чтобы предупредить о существовании зла, пробудившегося из-за моей оплошности.

Меня зовут Эдгар Кейн, всегда и ныне числящийся среди здравомыслящих и вменяемых людей, и в широких кругах я известен своим пристрастием к коллекционированию картин самых разных эпох и художников. Моя небольшая квартира в городе, который я предпочту не называть из разумных соображений, вмещает в себя десятки фантастических работ Ван Гога, Матисса, Ренуара, Айвазовского и других, но в последний год их позиции на невместительных стенах стали занимать пейзажи Босха и нечестивые образы Гойи, нередко пугавшие гостей, наслышанных о собранных мною чудесах. Тогда же я стал подмечать особенно боязливых товарищей и осуществлял попытки разуверить их в мистическом влиянии запечатлённого ада, ведьм и бесов, что внушали им неясный мне страх. Нетрудно догадаться, что все мои знакомые так и остались торчать рогами в своём мнении, но больше я не могу винить их в этом, ибо в истинном богомерзком облике лицезрел иллюзорные ужасы суеверного народа.

Всё началось с раннего утра 29 апреля, когда я спешил предоставить в издательстве отредактированную рукопись, запрашиваемую ещё парой дней раньше, отчего я поднялся в тот же момент, как сон выпустил мой разум из ирреальных видений, и крайне торопился добраться до места на полуразвалившемся велосипеде. Тогда же я чуть не перевернулся на ровном тротуаре, когда из мрачного переулка вышел низкорослый седой старичок с длинной остроконечной бородкой и пробивающейся лысиной. Он жестом остановил меня, так что я с выражением негодования слез с велосипеда, неприятно хрустнув позвонками, и уставился на морщинистое, но, казалось, мудрое лицо. Скрипящим голосом старик сообщил, что знает меня по всеобщим толкам о большой любви к живописи, давно хочет завести знакомство и даже сделать скромное пожертвование моей коллекции. Своё желание он объяснял гордостью за подобных мне представителей нынешнего поколения, столь интересующихся многовековыми плодами искусства; что я счёл ещё более странным в связи со своим рождением добротный 41 год назад. Я как можно вежливее поспешил сообщить ему о невозможности задержки в настоящий момент, и тогда старик достал из кармана потёртого коричневого пиджака карандаш с клочком бумаги и быстро написал там пару строк. «Г. Торнвейт», – прочитал я позже на записке с адресом на хорошо знакомой мне улице.

Возвращаясь из издательства в два часа дня, я выбрал более длинный путь, что проходил по идущей как раз через обозначенный дом в приличном отдалении от центра дороге, изгибаясь под прямым углом налево в сторону моего жилья, где предстояло ещё раз завернуть налево и выбраться на нужную улицу. Но визит к неприятному старику решил отложить, только встретившись глазами с пустыми, чёрными даже в дневное время проёмами подглядывающих окон в трёхэтажных домах. С их бледно-жёлтых стен сыпалась штукатурка, балконы опасно кренились, а с карнизов на замусоренный тротуар стекала чёрная дождевая вода. Никогда бы не подумал, что некоторые из посетителей моей неприметной квартиры живут среди подобных условий: затхлого воздуха и куч мусора в подворотнях.

Я поспешил как можно скорее убраться оттуда и к трём часам уже обедал на своей крошечной кухне среди сложенных в стопки на полу картин – для большинства из них на стенах уже не было места. Пока я занимался редактурой очередной нелепой рукописи, «Ведьмовской шабаш» из узкого коридора заманчиво поглядывал в сторону скрепленных листов и баночки чернил, что случайно навело меня на мысль о седобородом незнакомце в обшарпанных одеждах и его пожертвовании. Тут на глаза мне попалось пустое хорошо освещаемое солнцем из окна место на желтоватых обоях между уборной и углом комнаты, бывшей мне и кабинетом, и спальней. «Здесь, очевидно, не хватает чего-то броского», – подумал я тогда и сейчас проклинаю себя за эту иррациональную мысль. До заката оставалось приличное количество времени, так что я решил, во что бы то ни стало, добраться до дома старика и выслушать его предложение.

На лестничной клетке всё было ещё хуже, чем рисовало моё неподготовленное сознание. Зловоние находящихся тут же отходов в чёрных пакетах было основой для неизвестного кислого запаха и ощущения нахождения здесь целой псарни мокрых зверей. Чёрные стены с белыми разводами, природу которых я боялся даже вообразить, делали это пространство бесконечным и узким одновременно, отчего проявлялись первые признаки головокружения. Я с трудом миновал несколько десятков обкрошившихся ступеней и постучал в, что показалось мне необычным, приоткрытую дверь. Скрипучая дверь распахнулась, глаза защипало от запаха клея или химикатов. Ответа так и не последовало. Я с опаской вошёл внутрь в готовности увидеть Торнвейта распластанным на полу после отравления едкими газами – настолько ужасен был запах. Но вместо этого, к своему удивлению, застал его в маленькой комнатушке с изляпанными краской стенами стоящим на коленях перед уголком, усеянным иконами. Ужасно грязные, в разноцветных пятнах ничуть не меньше, чем стены, они множеством глаз смотрели сквозь редеющую макушку старика, казалось, прямо на меня и молчаливо к чему-то взывали.

Жаль, что в тот день я не внял их словам. Сейчас, сменяя догоревшую свечу и с трудом разжигая отсыревшие спички, я трясусь от холода в утопающем во мраке домике и с замиранием сердца отслеживаю безобразное постукивание с потолка, вторящее аккомпанементу дождя. Скорая встреча с Эллиотом уже не представляется мне чем-то пугающим. Было изначально ясно, что попытка побега не увенчается успехом. Я прошу лишь об одном: чтобы эти исписанные листы были в целости доставлены людям, которые знают, как предотвратить вознесение адских колизеев и дворцов на земле, как вернуть в вечное заточение исчадие иного мира, столь близкого, но недосягаемого рациональным умам. Судьбы всех людей, не считая бесконечно обречённого Эдгара Кейна, отныне находятся в руках тех, кто ещё не забыл изречения безумных адептов и продолжил богохульственно поклоняться чудовищным идолам и внеземным Владыкам, шествующим по Земле задолго до рождения Христа. Я корю себя за отступления от мысли, ибо рискую остаться без чернил, но не могу отказаться от предостережений. Вот, что было дальше:

Только я вежливо поприветствовал хозяина зловонной квартиры, он слишком резко для своего возраста вскочил с колен и поспешил пожать мне руку, выпроваживая из комнаты. Напоследок мне на глаза попался мольберт с поломанной ножкой, спрятанный в левом углу за пустыми коробками, пузатый от скомканной бумаги чёрный пакет и повидавший разные виды табурет, стоявший на странном угловатом бугорке красного ковра. Несмотря на внешнюю непривлекательность этого места, моё сознание противилось называть Торнвейта бедняком, словно хаос и невыносимая вонь были частью его порядка – ежесекундного ритуала, мне непонятного.

Старик находился в широком сером халате, в чём я не мог его винить, клин седой бороды растрепался, а в глазах плясали отблески неведомых мне дум и эмоций. Я снова заметил про себя, что в этом грязном полубезумном человеке прослеживались глубокие знания о мироустройстве и, вероятно, высших темах, которые боится или попросту не может постигнуть человечество. Он виновато заявил, что не располагает угощениями для гостей, так как не ждал меня так скоро, однако предложил кружку чая, от чего никак нельзя было отказаться. Пока не закипел грохотавший на плите чайник с цветочными узорами меж пятен ржавчины, мы хранили молчание. Старик сидел спиной к окну, что в свете солнца превращало для меня его фигуру в тёмный силуэт со смешно торчащими витками редких волос, напоминавшими бараньи рога. Он разлил по потрескавшимся кружкам чай, чёрный как смоль, и во все глаза уставился на меня.

– Безмерно рад вашему визиту. Можете звать меня Годфри, я скромный рисовальщик, известный в узких кругах доживающего свой век народа. А вы, господин Кейн, великий ценитель искусства. Я часто слышал о вас и даже могу с точностью сказать, какие картины вы храните в своём доме. Хочу сказать, ваше хобби меня сильно заинтересовало, и я долго ждал момента поделиться с вами личными умозрениями на этот счёт. Ибо также я знаю, что вы нередко облекаете столь неординарное влечение в шутку, когда заговариваете о первородных страхах в попытках излечить безупречно здоровых людей. Меня приводила в дрожь одна мысль об этом. Знаете ли вы что-нибудь о страхе? О предвестнике предельного Хаоса, что кроется далеко за границами нашего мировоззрения. Ведь он не зря неискоренимо кроется в самых глубинах человеческого сознания, лучше нас, поверхностных зрителей, зная о существовании того, что не должно существовать, того, что всегда есть, но никогда не бывает замечено. Он предупреждает безумие, неотвратимое при встрече с реальностью, что не способен принять наш примитивный мозг. Вы смотрите на запечатление запретных истин и спешите тут же их опровергнуть, не внимая опытным сновидцам, что разглядели жизнь по ту сторону сознания. Но я хочу заверить вас в обратном и показать то, что сам сумел узнать в недавнем порыве. Я открою вам двери в неизведанные пространства и умоляю лишь довериться на сей раз.

С трудом вспоминаю, какой эффект произвёл на меня тот рассказ. «Не было ли в чайнике наростов галлюциногенной плесени, если такая вообще существует», – думал я про себя, пока Торнвейт продолжал мерным потоком изливать на меня свои чудаковатые речи про далёкие вселенные, доступные нам уже сейчас, про великолепно развитые расы существ, и отдалённо не схожих с человеком, и про Древних Богов, которых стоит почитать и бояться, чтобы не наслать на себя гнев космических измерений. Всё меньше становилось желание прибывать в этих обшарпанных стенах, где за клочками рваных обоев я замечал чёрные узоры: круги, линии, надписи на неизвестном науке языке, – и уже не питал надежд на душевное здоровье моего собеседника.

Когда старик одной фразой упомянул то, за чем и звал меня к себе, он наконец замолк и стал ковылять в сторону запертой комнаты с иконами. Дверь закрылась прямо перед моим носом, изнутри доносилось копошение, словно передвигали мебель, но скоро Торнвейт гордо выпрямился передо мной с большим холстом, прижатым к боку правой рукой. Стоило ему перевернуть пожелтевший холст, я отпрянул с тихим вскриком, опираясь на стену, чтобы не упасть. Лицо старика изображало нелепую улыбку добродушия, несопоставимую с изображением демонического существа, представшего предо мной в тот момент. На тёмном фоне с крошечными пляшущими огоньками пламени, напоминавшими глаза ночных хищников, во весь рост было запечатлено козлообразное с чёрной короткой шерстью чудовище, его рёбра выпирали из груди, обвитые ошмётками гнилой кожи, длинные изогнутые рога заканчивались острыми концами с, вероятно, запёкшейся кровью на них, на приплюснутой голове тошнотворно покоилась корона из обглоданных человеческих пальцев и костей; из приоткрытого рта звериной морды с тупыми прямоугольными зрачками торчали два гигантских клыка. Остроконечный хвост завивался в мерзотных фигурах бесовских смыслов. Дьявольское создание изогнутыми в обратную сторону ногами, вздымая в воздух клубы чёрного праха, выплясывало богомерзкий танец на усеянной маленькими костями земле, простирая передние копыта вверх, подобно производя нечестивый ритуал. Готов поклясться, пока неотрывно и заворожено смотрел на отвратительную картину, я слышал в недоступных мне безднах собственного сознания блеяние увиденной твари. По спине била дрожь, казалось, в такт постукиваниям чёрных копыт, над губой выступил пот, и я зажал рот рукой, чтобы не вскрикнуть повторно. Безумная картина являла собой пример внеземного мастерства, в мельчайших деталях передавая ужас и мерзость запредельного пространства, где сам дьявол чертил рогами ритуальные знаки, скакал на костях грешников и оглушительно блеял, так что его зов отзывался в ушах звоном адских колоколен и порождал паразитическое сумасшествие в здоровом разуме. Я был поражён несравнимой фантазией моего нового знакомца, фотографической точностью портрета, говорившей, что озабоченный старик в бредовых видениях спускался в земные недра, дабы написать самого Сатану во всём его безобразии, и, хоть и не уверовал в его фанатичную болтовню, твёрдо решил заполучить этот шедевр в свою коллекцию. И после, конечно, предоставить Годфри врачам.

Продолжая неестественно улыбаться, он сунул картину мне в руки, и какой-то невидимый механизм в нём дал сбой – старик стал метаться взглядом по сторонам, мелко трястись, что я подметил, пока он держал меня за локоть, и постепенно выпроваживать меня за дверь. Торнвейт добавил пару ласковых слов, сообщил, что был безмерно рад знакомству и непременно продолжит поддерживать со мной связь.

После чего я вновь оказался в менее едком запахе лестничной клетки. Выйдя на относительно свежий воздух, я с негодованием заметил отсутствие моего велосипеда, оставленного в мрачном переулке между ближайшими домами, и вынужденно поплёлся по вечерним улочкам родного города, подробного описания которого я при всей любви к нагромождению бумаги чернилами стараюсь избегать. Скажу лишь, что неописуемо люблю эти разноцветные кирпичные домики с таинственно дымящими в ночи трубами, вечно светящимися радостным огнём окнами и эксцентричными и ни на кого не похожими людьми с их любовью ко всему неосязаемому, но прекрасному. Только теперь меня бросает в дрожь от этих воспоминаний и скорбного осознания того, что со столь близкой сердцу красотой я могу больше не встретиться. Вместе с тем во мне остаётся смутная надежда на уникальность и великолепие мест, куда я рискую скоро попасть. На их вовсе не чудовищное начало.

Только возвратившись домой, я тут же прибил гвоздик к тому самому месту напротив окна и повесил отвратительную картину, представляя, какой эффект вызовет она у гостей, и предвкушая это с нетерпением. Я казался более чем взбудоражен удачным приобретением и даже схватил новенькую камеру, чтобы снимок можно было показывать при встрече. И сейчас мне неясно до конца, было ли в этом холсте что-то неправильное: может, краска была отравлена и на солнце испаряла бесцветные газы, приведшие меня в состояние, в котором я находился тогда и – в данный момент. Я мало сведущ в подобных уловках, но знаю наверняка, что человек не может испариться без видимых последствий, что бесплодно пытались доказать стражи закона. В общем, я погрузил снимок в бочок с проявителем в тёмной ванной комнате, отпечатал бесовской портрет в его изначальном виде и оставил сушиться, на время о нём забыв. Солнце уже садилось, так что всё, что мне оставалось, это работа над рукописью в закатном свете и ранний отход ко сну.

В ту ночь мой сон был беспокойным. Нет, в нём не присутствовали горячечные видения – я ворочался в полусне, вздрагивал от несуществующих шорохов и выпил несколько стаканов воды, прежде сильно пропотев от непонятной тревоги, какой со мной не случалось с юношеских дней. Из соседских квартир слышались шаги, громкий шёпот и припадочные движения, звучавшие, как стадо миниатюрного скота. Вокруг было темнее прежнего, так как луну целиком скрывали невесть откуда взявшиеся тучи – в последние дни о солнечной погоде оставалось только вспоминать. Сослав это на стресс из-за издательства, где мне сделали заслуженный выговор, или кражу велосипеда, я грубейше ошибся. Мне легко описать и сравнить с чем-либо звуки той ночи, ибо они продолжают звучать и сейчас в стенах совершенно пустого деревенского дома. Я стараюсь не придавать им значения. Не сейчас.

В 6 часов утра я был донельзя рад, что дожил до этого времени. Это была одна из тех ночей, когда ты больше не думаешь о сне и состоянии организма, но просто с заглушаемым остервенением ждёшь рассвета. Лишь бы увидеть солнце. Лишь бы это прекратилось. Потому я поспешил покинуть квартиру, позавтракать в приличном заведении, что, благо, находилось совсем рядом, и поймать автобус до центра. Схваченная впопыхах фотография также была со мной.

30 апреля стало началом череды крайне ненастных дней: солнце выглядывало сквозь серые облака только в редкие моменты, в тёмных подворотнях блуждал страшно холодный ветер, а лёгкая морось, по ощущениям, не прекращалась никогда. Все гуляющие парочки, беспробудные городские отшельники, родители с детьми и просто приличные светские люди, встречавшиеся мне на пути, кутались в пальто и после короткой прогулки прятались в заведения различных категорий. Да и я в тот день был не прочь...

Хотелось бы расписать в подробностях мои похождения, но я чувствую, как время утекает сквозь пальцы. Это не похоже на стук. Я слышу грохот. Оно не ищет. Оно ждёт, пока я сойду с ума. Спустилось с чердака. В доме есть второй этаж. Я внизу. Нужно закончить. Остаётся последний важный эпизод.

Я покончил с пустыми делами – брождением в одиночку, – сел в автобус до дома и был приятно удивлён. В то же время возвращался с работы в одной из местных школ, несмотря на субботний день, Эллиот Хартвелл. Он был изрядно измучен – я мог судить по глубоким теням под глазами и неохотной улыбке, которой он меня одарил. Некоторый путь нам предстоял, поэтому дежурное приветствие, несмотря на общую усталость, переросло в разговор. Мы с дискуссионной ноткой обсуждали недавние научные открытия и изречения академиков, судили философские трактаты, высмеивали бездарные творческие направления и со свойственной язвительностью вспоминали недалёких людей, с которыми, к сожалению, нам приходилось вести дела. Тогда же я вспомнил про старика Годфри и поинтересовался у Эллиота о его личности. Удивительно, что Торнвейт отрекомендовал себя как абсолютного знатока моего хобби, не имея чести быть знакомым с моим ближайшим другом. Я рассказал Эллиоту о посещении мерзкой квартиры и с наигранной загадочностью стал вынимать из кармана пиджака снимок.

Что стоит мне упомянуть на этом моменте? Что ужасный шок сменило любопытство, в эмоциональном всплеске перешедшее и Хартвеллу? Что остальные пассажиры перегнулись через сиденья, чтобы взглянуть на сумасшедшего? Что на фотографии отчётливо виднелась стена с совершенно пустым, белым, холстом на ней? Пожалуй, об этом уже сказано достаточно. Я с трудом мог усидеть на месте и со рвением ожидал возвращения домой. Эллиот, изрядно встревоженный моей реакцией, разглядел в ней рациональное недоверие к произошедшему, отчего решил во что бы то ни стало посетить мою квартиру не только с целью увидеть загадочный портрет, но и убедиться в моём здоровье.

Я снова заработал косые взгляды незнакомцев, когда рванул из автобуса и не просто быстрым шагом, но бегом летел между домов. Когда за нашими спинами захлопнулась дверь, Эллиот беззвучно дёрнулся всем телом, а я схватился за всё ту же полностью целую картину, снял её с гвоздя и стал по-разному вертеть, сравнивая с пустой фотографией, и даже не удивился, когда на обратной стороне заметил кривые инициалы – «Г.Т.» Теперь в моём расположении находился шедевр, написанный не только мастером своего дела, но и красками, незаметными новейшей камере. Я повернулся, чтобы увидеть искривлённое то ли в отвращении, то ли в попытке осознания лицо Хартвелла, и твёрдо решил добиться через него посещения учёных мужей из университета ближайшего крупного города (я вновь замалчиваю географические понятия с целью безопасности) для экспертизы состава красок и выяснения причин их невидимости для плёнки.

В тот момент я был небывало потрясён и пребывал в не самом здравом состоянии, отчего Эллиот сделал вывод о необходимости провести ночь рядом со мной на случай непредвиденных ситуаций. Именно из-за нахлынувшего возбуждения мой ум проигнорировал важный факт, сейчас кажущийся мне до ужаса очевидным: всего за день до описанных событий я взглянул на снимок, пропитанный химикатами, и увидел дьявольский портрет, необъяснимо исчезнувший впоследствии. Я подмечаю это для того, чтобы прочитавший это знал, что вселенная никогда не стоит на месте и может играть с разумами своих жалких обитателей любыми изощрёнными способами, но что, несмотря на это, существует порядок, уловимый для человека посредством трудов многих поколений; и, если этот порядок нарушается, нужно быть готовым к игре с огнём, что разжигают незримые титанические существа в космическом безграничье.

Тучи над крышами домов уже давно полнились оранжевым светом. Приближалась ночь. Мы ещё обсуждали недавнее происшествие, затрагивали и старика, образ которого всего за день почти выветрился из моей головы: вспоминались только козлиная бородка, то опрятно уложенная колом, то торчавшая в разные стороны, и десятки глаз святых в той испещрённой беспорядочными мазками комнате. Эллиот заговаривал об испуганных фанатиках и уже хотел увидеть их реакцию на чёрное существо с торчавшими рёбрами, что вызывало у него смех, а мне не давало покоя. Я спрятал подальше от собственных глаз злосчастную фотографию и оттого многократно поглядывал в сторону деревянного комода у входной двери.

Эллиот то и дело с настороженностью и сожалением поглядывал на меня. Я знал, что несвойственное мне поведение затронуло его. Но, как затронуло, сказать было сложно. Он вёл разговор снисходительно, осторожно, стараясь указать мне на ирреальную природу моих мыслей. Глубоко в его душе поселилось беспокойство, гонимое не мистическими образами, но болезненным состоянием лучшего друга.

Когда громады серых облаков расступились впервые за день, на небе показалась скромная полоска луны, и мои глаза, словно по сигналу, стали моргать всё медленнее и медленнее. Я приспособил потрёпанный диванчик на кухне для сна, как делал для Эллиота уже не один раз, и сон благополучно наполнил квартиру, пробираясь внутрь серебристым светом луны.

Приятно будет наконец забыть о событиях той ночи и перейти в новое настоящее, поджидающее меня у лестницы второго этажа. Если вы не поверите в следующие описание, можете принимать мои поздравления и считать себя здравомыслящим человеком. И я однажды был таким. Пока не услышал его за дверью запертого кабинета.

Никакого удивления не последовало за очередным приступом бессонницы, непроглядной тенью нависшей надо мной в последние две ночи. Я менял положение в кровати каждую минуту, вздрагивал, стирал пот со лба, намеренно закатывал глаза и вздыхал в негодовании – голова была свинцовой, а мысли в ней, как металлические шарики, перекатывались и назойливо бренчали. Разве можно было уснуть в такой ситуации? Нет, говорил я себе и потому встал, чтобы промочить пересохшее горло. В коридоре, соединявшем двумя концами кухню и кабинет, на меня упал слишком яркий луч холодного мерцания, заставляя жмуриться и прикрывать лицо руками. В сонной обители Эллиота стоял беспробудный мрак, но я не посмел включить свет и отыскивал графин с водой почти наощупь. Слышалось только мерное дыхание Хартвелла и знакомые звуки за стенами: ходьба, шелест и частые постукивания, – и мне стало безумно интересно, какими же ночными неурядицами были заняты мои соседи. Из будущего могу предположить, что их обуяло то же сумасшествие, что сейчас ползучими тенями подкрадывается к капающему воску издыхающей свечки.

Я вернулся в кровать, чувствуя себя совершенно бодрым и, увы, готовым к необдуманным действиям. Но, вместо того чтобы отвечать на припадочные пляски звуков, я ограничился погружением в собственные мысли за рабочим столом. Это было невообразимо, что идеи и фразы проглатывались пустым сознанием, будто падали в нескончаемую бездну, и ничего толкового не приходило на ум. В этом, однако, и проявляется иногда бессонница: твои мысли спутаны, беспорядочны, они громки, но при этом неразборчивы. Хотелось поскорее увидеть рассвет, но время, как назло, текло мерным потоком и не приближало меня к спасению. Я бы отдал всё, чтобы тогда оказаться во сне и не слышать того, что и так не должен был услышать.

Из коридора прозвучал отчётливый звук, напоминавший падение тяжёлого мешка с овощами. Всё моё тело вздрогнуло, но я утешал себя, полагая, что Эллиоту не повезло оказаться на полу. Это вызвало у меня нервный смешок, возобновивший копошение в безднах сознания.

Когда звуки топающей бесовщины за стенами зазвучали уже за дверью моего кабинета, я забеспокоился. Что-то стучало по полу, отдаляясь всё дальше. Сырой платок не помогал стереть пот с задёргавшегося лица. Безумие представилось мне тяжелейшим бременем, и я сомневался, что смогу жить с ним под одной крышей.

Но это было только начало. За шагами последовали тихие стоны и блеяние, казавшиеся слишком громкими в давящей тишине квартиры. Я сходил с ума. Оно приблизилось к моей двери и бухнуло в неё, будто упираясь тяжёлым лбом. Ни один мускул не дёрнулся. Дыхание замерло, и только капельки пота стучали по столу. Оно опять отдалилось, но прежде в неестественно ярком сиянии луны, просачивающемся в щель под дверью, я краем глаза заметил тень.

Можно было списать это на серьёзную болезнь психики, природу которой невозможно было определить ни тогда, ни после, или сильное отравление. Именно второго варианта я и придерживался, слушая вой, по моим суждениям, не принадлежавший ни одному из знакомых науке живых существ, явлений или приборов. «В чай в доме Торнвейта могли быть добавлены медленнодействующие препараты, или запах его квартиры исходил вовсе не от отходов и грязи», – врал себе я, пока звуки галлюцинации продолжали вызывать во мне тошноту и дрожь.

Произошедшее дальше заняло всего пару минут, если не меньше. Я услышал сдавленный мужской стон, переходящий в крик. Голос Эллиота через секунду утонул в оглушительном блеянии огромной неведомой козы, детально вырисовывающейся в моём ослабевшем сознании. Что-то с грохотом упало на пол, яростнее застучал топот копыт. Во мне больше не оставалось ни малейшей надежды на спасение от лечебницы. В порыве гнева я поднялся со стула, отбросил его прочь, распахнул дверь так, что она ударилась об стену, и потерял сознание.

Одного мгновения хватило, чтобы мой мозг навсегда отпечатал в голове пару сменяющихся кадров: вот перед светящимся холодной белизной окном возвышается, горбясь, на всю высоту коридора чёрная фигура с жутким свёртком, напоминающим кокон бабочки, в изогнутом суставе; вот она выбивает огромными рогами окно, отряхивает вытянутую морду от осколков, нагибается и выпрыгивает в лунное сияние. И я проваливаюсь в беспамятство до самого утра.

Всё, что вам нужно знать дальше, пока я ещё имею возможность об этом сообщить, это лишь то, что на следующий день в квартире не обнаружились ни Эллиот Хартвелл, ни одеяло, в котором он спал, ни изображение на сатанинском портрете. Я тут же обратился в полицию, но, очевидно, она оказалась бессильна против того, что вырвалось из тех стен в Вальпургиеву ночь. Об этой дате я прочёл недавно в одной из найденных книг и тут же провёл логическую цепочку. Ночь, когда незримая граница миров растворяется в лунном свете и когда нечисть выходить на богомерзкие пляски вокруг огромных ритуальных костров, выпустила чудовище, принесённое мною из зловонного жилища безумного художника. И теперь только высшим силам известно, спустится ли оно обратно в адские бездны, когда закончит свою кровавую расправу, или останется бродить по проклятой навеки земле.

Я слышу, как оно стонет и блеет, спускаясь по лестнице. Слышу топот чёрных копыт. Свеча догорает. Тени больно кусают моё иссохшее сознание. Оно дышит. Уничтожьте эту тварь. Любым способом. Изгоните её обратно! Догорает. Господи, пусть меня найдут. Вы должны это сделать! Найдите её и сотрите с лица земли! Верните за границы холста! Оно уже близко!

Картина находится в…