Портрет

Глава 1

Всё началось с неё...

– Мистер Карей, доброго дня! – Юная похожая на цветок леди впорхнула в мастерскую. Колокольчик над дверью звякнул, отвлекая меня от завершающих мазков на полотне. Полотне из тех немногих, что я рисовал по наитию, и обычно прятал за ширмой или в своей комнате наверху, где никто не мог бы увидеть безликие танцующие фигуры, смазанные силуэты, пиршество вдохновения, но недопустимое для современного искусства отражение реальности. Не вида, а сущности вещей.

Она осторожно прикрыла дверь, пока я убрал с мольберта холст, нарочито быстро, отвернув его к стене. Блондинка с выбившимися кудрями из-под широкополой шляпки, которую она придерживала хрупкими пальчиками, проследила молчаливо за моими движениями. – Мистер Карей, мне сказали, что вы прекраснейший из художников в этом городе. То есть, талантливейший, – она смущённо опустила взгляд и мило порозовела. – Я хочу, чтобы вы написали для меня картину!

Я отложил на столик палитру, вытер тканью руки от краски, сделал шаг навстречу этому воздушному созданию, в недоумении пытаясь понять, кто же пустил обо мне столь лестный слух. Я был малоизвестен, и мастерская держалась лишь на моём энтузиазме и неподдельной тяге к искусству.

Да сам вид мастерской об этом говорил: мольберт в углу большой комнаты, за которым стояли чистые холсты, закрытые тканью, несколько полупустых банок с краской. Бутыль в которой также заканчивался растворитель – скоро ожидается большой поход по лавчонкам совсем не художественного квартала, собирающийся ударить по моему кошельку - увы! Завершённые же картины висели на стене, совершенно не привлекая своей мрачностью редких посетителей. Далеко не все люди могут оценить реализм по достоинству. А манерная и напыщенная красивость меня никогда не привлекали.

– Добрый день, мисс... – я запнулся.

– Мисс Анабель Барлоу. – назвалась девушка, одарив меня странным лучезарным взглядом. Если бы я был романтиком, то сравнил бы его с последним закатным лучом, который окрашивает небо в непредсказуемо прекрасный оттенок.

– Мисс Барлоу, – мысленно зафиксировал я, достал маленькую тетрадь с пожухлыми страницами и коротко вписал, – вы хотите, чтобы я написал ваш портрет?

– Разумеется! – Выдохнула девушка, опираясь ручками в кружевных перчатках на край стола. Пленительная улыбка играла на ярких губах.

- Тогда я должен вас предупредить о стоимости, - впервые мне совершенно не хотелось говорить о столь приземлённых вещах, - для создания достойного вас полотна, мне придётся приобрести более качественные краски и холст. И всё это дорого…

- О, не беспокойтесь об этом! Отец не ограничивает меня в средствах, - Она достала из маленькой сумочки, прикреплённой к поясу, кошелёк и аккуратно опустила на свободное место между карандашных набросков, которыми тут же заинтересовалась. – Это кто? Тётушка Арни, что торгует цветами на входе в парк! А это набережная… угольщики на телегах…

Анабель напоминала беззаботного ребёнка, который добрался до запретной книжки с картинками. И теперь наслаждалась видами. Никто и никогда не восхищался моим художеством с таким незамутнённым восторгом.

Удивительная, странная, искренняя девушка, совершенно не похожая на других. После нескольких минут общения с нею, я уже не смог бы отказать в столь незначительной просьбе, как портрет, даже если бы вынужден был отдать за него свои последние гроши.

* * *

С тех пор она приходила почти ежедневно. Её прекрасные, тонкие черты лица, легко выписывались на картине, но всё равно я желал большего. Я ощутил невиданный наплыв вдохновения, подстёгивающий меня трудиться над портретом всё время, прерываясь лишь на краткие перекусы, даже когда моя муза не позировала. А она приходила лишь на краткие несколько часов, извиняясь за занятость.

Слышать из её уст похвалу в сторону моих работ было непривычно приятно. Я позволил ей даже увидеть несколько скрытых полотен, но о них она осторожно сказала:

- От фигур веет тревогой. Я чувствую от этих картин печаль и горесть. Неужели это отражение ваших чувств, мистер Карей? Как жаль, если это так. Стало быть, вы несчастны глубоко в душе. Если бы я могла подарить вам щепотку счастья в эти пасмурные дни.

Она осматривала мастерскую, и я ей не препятствовал в этом деле. Сейчас она смотрела на полотно с безликой балериной, вскинувший руки вверх. Этот образ был навеян одним выступлением, на которое мне добрый друг достал билет. Я думал, это будет одна из тех картин, которые останутся лишь в моей памяти.

Пару раз, когда она задерживалась в мастерской, за ней приходил слуга их дома, мягко, но настойчиво прося вернуться в поместье. Несколько раз она в ответ просила меня приехать к ней, чтобы продолжать работу, но я видел, как на меня смотрели слуги, будто подозревали во всех смертных грехах. Так обычно смотрят на бродягу или нищего: с презрением и укором.

Я никогда не побирался, но и купить что-либо достойное, дабы ступить на порог крупного землевладельца позволить себе не мог. Да и какая приличная одежда у бедного художника без статуса и положения?

- Не так давно матушка отвезла меня в столичную галерею с множеством картин известных мастеров. Но ни одна из них не была столь живой, какие я вижу в вашей мастерской. С них смотрели на меня множество глаз. Множество пустых и безразличных глаз, и это было жутко!

- Увы, – улыбнулся я грустно, – многим художникам приходится выбирать между душой и наградой за свой труд. Многие выбирают второе, и я их прекрасно понимаю. Ведь это путь к славе. Путь к известности и хорошему состоянию. Моих картин никогда не будет в подобных галереях. – Я провёл рукой по волосам, откидывая пряди со лба. – Вы смотрите на меня с таким недоумением, но я действительно не нуждаюсь в таком признании. Пусть обо мне знают лишь мои клиенты, их довольные улыбки – высшая награда за работу.

Анабель покачала головой, но улыбнулась, что-то пробормотав себе под нос. И яркой бабочкой выпорхнула за порог.

Работа поглотила меня с головой. На меня смотрели изумрудные глаза, спокойные, яркие, заглядывали в душу, преследовали во сне. Девушка стояла в летнем ярком платье у пруда с кувшинками. И глупые золотые рыбки выпрыгивали из воды, стараясь привлечь её внимание. Только она смотрела прямо на зрителя открыто и весело, совсем так, как модель.

Аромат её духов витал в воздухе мастерской, создавая ощущение, будто краски потеряли свой реальный запах, и нарисованная девушка переняла эту амброзию. Можно ли было это назвать юношеской влюблённостью? Возможно. Только я уже давно перешагнул нежный возраст. И прекрасно отдавал себе отчёт в том, что моя страсть отличалась от неё.

В моих эмоциях не было ничего низменного и животного. Мне нравился этот чувственный образ, лёгкость и наивность, они манили взгляд, как лучи солнца, но я не хотел никакого порока, мне было достаточно лишь смотреть на неё. Так антиквар или истинный ценитель смотрит на творение великого зодчего, имя которому Бог. Очарование, восхищение, восторг, даже духовное перерождение, когда хочется жить для того, чтобы созерцать совершенство.

И я благословлял каждое мгновение рядом с Анабель и передавал благодать своему полотну. Ловил и запоминал каждый взгляд, жест, слово, дыхание или смех, отчётливо понимая, что сколь приятно не было мне её общество, но долго оно не продлится.

Однажды моя «муза» поранила палец о перо, которым я вёл небольшой учёт, и капля упала в баночку с алой краской. Девушка испугалась, то ли вида крови, то ли того, что она попала в краску, но поспешно ушла в тот день, и пришлось продолжать работу без неё. На следующий день Анабель вернулась, как не в чём ни бывало.

– Мистер Карей? – Я отвёл взгляд от полотна на девушку, смешивая краски на палитре. – А вам никогда не хотелось, чтобы частичка вашей души навсегда осталась в вашей работе?

– Хороший художник всегда вкладывает частичку себя в полотно. – Совершив несколько мазков, улыбнулся я. Она улыбнулась с чуть-чуть заметной грустинкой в ответ. – Мне всегда так казалось, по крайней мере. Полотна должны отражать жизнь, быть такими же живыми, как те, кто позировал для них. Как позируете Вы сейчас, мисс Барлоу.

– А способны ли картины открыть душу человека, запечатлённого на ней?

Рука с кистью замерла на мгновенье, едва не коснувшись холста. Я задумался.

– То есть, многие в окружении моего отца, двоедушники. – Перебирая пальчиками ткань юбки, продолжила девушка. – Они улыбаются, приветливо кивают, всегда вежливы и учтивы, но они так скрывают другую часть себя. Я видела это, когда они думали, что папочка их не слышит. И папочка тоже такой. Только немного другой. Он добр со мной и мамой, но с ними строг, а то и суров. Способны ли картины отразить настоящую суть человека, мистер Карей?

Я не знал, как ответить на это. Я узнал пару дней назад, кем был отец Анабель. Предпринимателем с большими фабриками, приносящими огромный доход. Одним из влиятельнейших людей нашего города. Одним из тех, кто, как говорила пресса «возвращала былое величие нашему славному городку». Обеспокоился я этим, когда девушка заплатила многим выше моей стандартной предоплаты, что шла на материалы для полотен. И лишь благодаря этому, я сейчас использовал непривычно дорогие для себя краски. Мне показалось, что это будет честно, по отношению к ней.

– Мистер Карей, кого вы видите на этом полотне? – Требовательно вопросила девушка. Заводя старую музыкальную шкатулку, стоящую на столике. – Способна ли она на полотне быть мной?

– Юный цветок, прекрасный и очаровательный. – Ключик выскользнул из замерших пальцев, и мастерскую наполнила мелодия. Вы выглядите чисто, как ангел. И это не лесть! Уверяю вас, что в моих словах нет ничего кроме искренней правды. Не смотрите на меня с таким удивлением, я от чистого сердца считаю, что и леди на этом полотне и Вы – есть выражение чистейшей личности, которая могла быть в этом городе.

Анабель тихонько сначала затряслась, отставив играющую шкатулку обратно на столик, то ли от смеха, то ли от озноба, прикусила губу, а потом буквально упала в старое плетёное кресло. Глаза её заблестели.

К моему непониманию, девушка разрыдалась, уронив лицо в ладони. Никакие слова её не могли успокоить, чтобы я не говорил ей. Однако буквально через несколько минут, она сама пришла в себя, попросила отвести её к умывальнику, и оставить, позволив привести себя в порядок, и, извинившись за всё, ушла.

Картина была уже близка к завершению. Мазки фона я мог сделать и сам, и завтра надеялся, что вручу этой скромной девушке портрет, который она попросила нарисовать неделю назад. Закончил я уже под вечер, поэтому поднимался в темноте по лестнице, удерживая масляную лампу в руках. Тусклый свет порождал густые тени. Тогда у умывальника в зеркале, я впервые ощутил что-то тревожное. Словно шёпот в голове, который был мимолётен, но он холодной змеёй прокатился по спине, вызывая необъяснимый страх.

Возможно, это близкое расставание так будоражило своей неизбежностью потери близкой светлой души. Такой души больше не было в этом городе. Я это знаю.

Ложился я также в тревожные его объятия, и засыпал под него, и звук шкатулки, так явственно играющей в моей голове слышался всю ночь. Проснулся я разбитым. Впервые не было сил за неделю что-то делать, подниматься с кровати. Тлело протестовало, и совершенно не хотело подчиняться. Однако нельзя было медлить. Нужно было пройтись за рамкой для портрета, а после осторожно всё проверить, и покрыть холст лаком.

– И для кого это такую дорогую красивую раму берёшь, Ирнаст? – Поинтересовался мой хороший знакомый, Бенжамин. Это был мужичок лет за сорок. Приятель моего отца. Именно он, в своё время, погрузил меня в рисование с головой, и по старой дружбе теперь давал солидные скидки на материалы. Пару раз и представлял меня клиентам, которые были довольны моей работой.

– Недавно ко мне пришла юная леди и заказала потрет. Она богата, и негоже для неё брать что-то обычное.

– О! – Протянул мужчина с широкой одобряющей улыбкой. – И как она?

– Прекрасна, хороша собой, по кратким разговорам - добра. Для меня было честью запечатлеть её красоту на полотне. – Я собирался уже уходить из магазинчика.

– Газету забыл, Ирнаст! Вот всегда ты её забываешь, – он сунул мне её свёртком в потрепанный пиджак. – Вот теперь всё. За красками, когда придёшь? Твой заказ вчера вот пришёл. Только остатки платы и жду.

– Какой заказ? – Вскинул брови я удивлённо, хватаясь поудобнее за раму. – Друг мой, ты ведь знаешь, что я всегда прихожу лично за материалами, я не мог ничего заказать! – Бенжамин развёл руками.

– Я-то тоже удивился. Но заказ на твоё имя идёт, так что ты решай: будешь ли оплачивать или нет, а там уж решим, что делать. Завтра тогда тебя жду, — настойчиво повторил друг, видя, что ступор никак меня не оставит, — будем решать, что делать с ними. Там это... сумма не такая уж и кругленькая, хотя выше того, как ты обычно берёшь. Это часть её уже была в конверте с заказом, осталось немного оплатить. Ты только подумай хорошенько — краски уж больно хороши!

Я хмыкнул, проговорив «подумаю», выходя в задумчивости на улицу. Единственный человек, кто мог мне сделать такой подарок, и делал их время от времени, был отец. Только вот это было в прошлом. Значит, кто-то другой? Но кому нужен такой художник как я? Уж тем более, делать подарки неизвестному творцу – верх странности!

Придя в мастерскую, я вновь принялся за работу. Единственная деталь, смутившая меня, была с картиной. От живых глаз по щекам потекла краска, оставив дорожки, подобные слёзам, придающие её лицу с яркой, солнечной улыбкой, грустный вид. Списав всё на вчерашнюю позднюю работу, и недостаток освещённости, в которой упустил такую деталь, я принялся исправлять полотно. Ещё одна странность: обычно в это время, девушка уже ждала меня, она приходила всегда в одно время и место, но сегодня, сколько бы я не работал, время от времени поглядывая в окно в тревожном ожидании, никого не было...

Ну, мало ли что бывает в жизни! Надеюсь, что она не заболела: всё же погода уже настроилась на близкие холода. Так-то уверив себя и настроив на позитивные мысли, продолжил работу.

И лишь спустя долгое время, отвлёкся от рисования, позволяя краске высохнуть. Полотно должно было быть сухим, чтобы лак хорошо лёг. Я закрыл дверь в мастерскую изнутри, перевернув табличку на «Закрыто», зашторил первый этаж и, подхватив газету, поднялся наверх. Солнечные лучи, едва проходящие через тяжёлые осенние тучи, заливали собой коридор.

Я сел за небольшой столик в своей комнате, налив чай и соорудив по-быстрому завтрак (несмотря на обеденное время), принялся читать свежую газету. Ничего особенного: праздники, преступления, какие-то события, происходящие в городе, некролог, который я хотел было пропустить, но... тут я обомлел. Кровь в ужасе отлила от лица, а кружка с тёплым напитком замерла у самых губ. «Анабель Барлоу, дочь Эмануэля Барлоу, была обнаружена мёртвой в собственном поместье. Причина смерти неизвестна. Сэр Барлоу утверждает, что никаких следов взлома, или убийства не было обнаружено. Юная наследница и одна из самых богатых невест Северного округа скончалась во сне. Семейный врач, господин Транд засвидетельствовал скоропостижную смерть от сердечного приступа. Похороны мисс Барлоу состоятся 14 октября. Она была...» Далее пресса не скупилась на детали жизни юной Анабель, а я сидел как оглушённый. Та, кого я ещё вчера видел в своей скромной обители, сейчас уже мертва.

Обычно люди говорят, что скорбь рождает слёзы, или боль, у меня же не было ничего такого. Пустота, холодная, проедающая чернотой сердце и душу. Лишь хрупкий разум пытался отречься от этой мысли. О том, что по наивности, это могла быть не та Анабель, и что это лишь однофамилица. Упрямые попытки сердца отрицать факт, понимаемый разумом.

Я умылся холодной водой, и только сейчас заметил в отражении, как плохо на мне сказалась такая длительная работа: круги под впалыми глазами, небрежно собранные волосы на затылке, бледное лицо, «помятый» вид. Так странно, что мне об этом никто не говорил...

Мой слух зацепил звонок в дверь. Кто-то тряс и тряс несчастный колокольчик, будто желал вырвать ему кованый язык. Я вскинул голову, настороженно пытаясь понять, не показалось ли мне. Но ведь я вешал «закрыто»! Как всё не вовремя…

А вдруг! Всколыхнулось в душе. Вдруг смерть Анабель – это просто ошибка. Я знаю, читал где-то о том, что человек глубоко уснул, кажется, этот сон называют ленардическим или летангическим, - всегда плохо запоминал медицинские термины. А! – летаргическим. Его стали хоронить, а он проснулся. Может быть, и здесь так же. Девушка слишком юна и прекрасна, чтобы отдать её могиле…

Ринувшись вниз от мимолётной надежды, увидел, что за дверью никого нет. Пустая улица в сумеречном свете. Сильный ветер гонит опавшую листву, хлопает створками незакреплённых ставень. Едва удалось захлопнуть дверь и заложить её. Закрыть окна, и зашторить их.

Этот ураган успел похозяйствовать и в мастерской: приоткрылась снова форточка, порыв ветра раскачал колокол, разметал листы со стола. Я бросился собирать своё добро. А потом неожиданно осознал себя, сидящим в том же плетёном кресле, на которое не так давно опускалась Анабель. И воющим от тоски, как брошенный пёс. Пожалуй, я так плакал много лет назад, когда потерял матушку.

Тревога долго всё не отпускала меня, смешавшись с печалью. Или только сейчас я позволил ей выйти на свет? Предстать передо мной во всём ужасающем Цвете?

Нет, так нельзя, решил я и занялся делами.

Я нанёс лак на портрет, и перенёс её в самый верх здания, где для этого было выделено мной место. Вновь спустился в мастерскую, взял новый холст, и попытался что-то изобразить. Однако ничего путного не выходило. Так странно, я всегда мог творить, отправляя мысли в полёт, за которыми следовала рука. Сквозняк в этот раз умудрился обронить стакан с кистями, и я прикрыл форточку снова, ещё и занавесив это последнее окно.

Весь остаток дня я провёл в чистке студии, которую давно бы следовало сделать, пытаясь хоть как-то отвлечься от дурных мыслей. Они за столь долгое время, наконец, нашли брешь в моём разуме. И, ложась спать, уже на грани сна, услышал её голос «Заверши её», но тут же провалился в сон. В нём я блуждал по холмам, как в детстве, когда отец возил меня на природу. Прекрасную, дикую, неприкосновенную и чистую. Она зазывала своей гармонией, и я следовал за ней.

А потом я проснулся.

Мне показалось, что здесь был кто-то ещё. Чуть стул отодвинут в сторону от стола. Приоткрыта дверь в скромную комнату. Или всё это я оставил так, как есть? Поднявшись с трудом, также и заставил себя подняться за картиной наверх. Спустился с портретом вниз, старательно прикрепляя раму. Стоит, наверное, отдать картину её отцу. Даже если он мне не будет платить за неё, у него будет память о дочери, живая, запечатлённая красками.

Когда я доставал полотно, в которое собирался обернуть портрет, в дверной колокольчик уже не позвонили, а постучали в старое дерево входной двери. Твёрдо и настойчиво, не желая, кажется, мириться с вывеской на двери для столь раннего утра. Я приоткрыл её, взглянув на мужчину в дорогой официальной одежде.

– Ирнаст Карей, я полагаю. – Отчеканил он. Только из-за этого, и осанки, я прикинул, что он мог быть военным. – Мой господин просил вам передать два письма, и сообщение, а также ответить на любые ваши вопросы. – И с этими словами он протянул мне два конверта. Почерки отличались. Один из них был явно женским. И от конверта шёл знакомый аромат духов, почти уже выветрившийся. – Сэр Барлоу также передал оплату за портрет юной мисс Барлоу.

– Сейчас я принесу по-...

– Постойте. – Перебил меня незнакомец. – По завещанию Анабель, картина должна остаться у вас. Она выразила это как «последнее желание, оставить печальному художнику портрет, ведь я видела, как он занимает ум творца, и вызывает наиестественнейшую из всех улыбок». Мой господин просил передать следующее: «я уважаю решение моей дочери, и я верю, что она не только была добра ко всем, но и разбиралась в людях настолько, что, выражая кому-либо свою благосклонность, делала это неспроста».

Он передал мне оплату. Многим свыше той, на которую мы договаривались с мисс Барлоу. Я ничего не мог сказать. Я лишь стоял, с широко распахнутыми глазами, не в силах ни отказаться от не заслуженной мной оплаты, ни спросить хоть что-то у, по-видимому, слуги их дома.

– Могу ли я взглянуть на портрет? – Нарушил молчание мужчина. Я лишь кивнул, пробормотав, «разумеется, сэр», положил осторожно всё на стойку, и после, переставив картину удобнее, снял полотно. Изумление на лице мужчины меня удивило. – Она – такая же самая, мисс Анабель Барлоу, какая и была в жизни. Молодая госпожа была права на ваш счёт. Думаю, господина обрадует эта весть.

Я промолчал. Часть меня радовалась столь высокой оценке, но сам вид этой картины, будто причинял мне боль. Я не мог подобрать достойных слов. Даже не заметил, как осунулись плечи, а взгляд сполз с полотна на старые деревянные половицы.

– Вы, вероятно, не знаете, но весь этот год, она будто бы покровительствовала всем нуждающимся. – Растроганно поделился гость. – Действительно, нуждающимся в чём-то. Не всегда господин Барлоу был доволен её поступками, но она продолжала помогать другим людям, не требуя ничего в ответ. Однажды она рассказала и о художнике, который одиноко рисовал в Рейзентском парке, у озера. После этого просила некоторых слуг о помощи. Она хотела разыскать его.

Я вспомнил этот день. Один из немногих дней, когда я выходил на пленэр, запечатлевая гармонию природы. У меня не было возможности выехать за город тогда. Я видел и людей, что иногда посматривали в мою сторону. Среди них были и знатные господа, и прекрасные леди. Я был, как всегда, поглощён работой, не замечая ничего вокруг.

– Сэр... – проговорил я негромко, когда он собирался выходить из мастерской, – вы не могли бы сказать мне честно, почему она умерла? Кто повинен в её смерти? Мне кажется, она едва ли заслуживала такой участи!

– У Анабель были частые головные боли. Они не излечивались ничем. Вероятно, болезнь добралась до юной девушки. Лечащий врач давно подозревал, что всё это закончится трагично. Мистер Карей, я надеюсь, вы распорядитесь последней волей мисс Барлоу разумно. Хорошого дня. – И вышел, прикрыв осторожно дверь за собой.

Колокольчики над ней жалобно звякнули, оставляя меня вновь в пустоте, и объятиях печали. Я вывесил потрет в мастерской. Это был верх моей творческой мысли. Лучшая работа, один взгляд на которую у меня вызывал боль. Я снова прикрыл её полотном. Невежественно, но я не мог поступить по-другому. Я погасил лампу, оставив её на столике у картины, закрыл все шторы, как раздался звонок.

– Добрый день. Мастерская Ирнаста Карея. – Проговорил я однотонно и заученно.

– Боже правый, Ирнаст! Прости, что дал тебе эту треклятую газету! – Раскаянно раздалось из трубки. Я опустил голову. – Если бы я знал, что там про неё напишут, ни за что бы тебе в жизни не давал её прочесть. Ты узнал бы, конечно, но позже и…

– Всё хорошо, Бенжамин, – потёр я переносицу, совершенно не веря в свои слова, – давай поговорим обо всём этом лично? Я как раз собирался к тебе зайти, оплатить краски. Я надеюсь, что и поговорить удастся. Сейчас у тебя найдётся время? Или, быть может, ближе к вечеру? Знаю, что в это время у тебя много клиентов.

– Закрою магазин на часок, ничего не станется. Ради тебя, Ирнаст, я могу пойти на это.

Около получаса спустя, я уже сидел напротив Бэнжамина, с кружкой горячего чая, обхватив её двумя руками. Ящик с заказом расположился на стойке, и мой взгляд время от времени падал на них.

– Совсем дурно выглядишь, приятель, – сочувственно проговорил он. Я вспомнил своё отражение в зеркале, поднял глаза, и спросил «насколько?» – ну, похудел, лицо не выспавшееся, ссутулился весь – отец бы твой не одобрил – ещё и одежда неряшливо одета. Ты как вообще себя так запустить умудрился?

– Всего лишь... – тихо усмехнулся я себе под нос, – работал много. Как ты узнал о том, что это портрет мисс Барлоу я писал столько времени?

– Так я решил узнать, кто это тебе столь дорогой подарок сделал. Узнал о том, что некая «Белла» прославилась столь щедрыми поступками. После, конечно, осмотрев повнимательнее ящик, заметил махонькую надпись «специально для Анабель Барлоу». Ну, так, а что благородной даме от художника могло понадобится, и чего это она могла так щедро его отблагодарить? Только за прекрасную – а я в этом не сомневаюсь! – работу.

– Да ты – прекрасный сыщик, Бенжамин, как я погляжу.

– С неуплатой клиентов столкнёшься, и не таких разыскивать научишься!

Я выдохнул. Разговор потёк в совершенно другое русло, а мне стало немного легче. Я выплеснул всю печаль другу, открылся. Стало легче. Но намного ли? Мы обсуждали всё: его и мои работы, он рассказывал, кажется, что-то из своей жизни, даже успел застать его жену, которая ненадолго присоединилась к нам, шутливо жалуясь мне на супруга. В итоге вернулся я уже поздно. И обомлел.

Лампа была зажжена, а часть картины приоткрыта. И если поверить в то, что полотно сам слабо закрепил трясущимися руками, я ещё мог, то в то, что оставил лампу – едва ли! Я принялся осматривать мастерскую. Ни одна из картин не пропала, все окна были целы, и мои скромные пожитки никем тронуты ни были. Я даже осмотрел замки, слабо представляя, как они должны отличаться, если кто-то и проникал в мастерскую. Может, вор понял, что у меня нечего брать?

В раздумьях, я не сразу услышал, что играет мелодия шкатулки. Она стояла на стойке, рядом с конвертом. Я вспомнил о нём, но не нашёл в себе сил сломать восковую печать. Меня потянуло запечатлеть что-то. Я рисовал и рисовал, позволяя руке самой выводить линии на холсте, это было подобие вдохновения. Но лишь подобие. Одержимость некой идеей, неподвластной моему собственному разуму, и лишь почувствовав, что валюсь с ног, наконец, сконцентрировался на том, что вижу. Я рисовал будто галерею, охваченную пламенем, и пламя мне улыбалось. Портрет же в тусклом свете показался печальным. И меня охватила тоска с новой силой. Я сник, а после и вовсе сел у мольберта, не находя в себе сил подняться. В отражении одного из стёкол, я уловил смазанную фигуру, она будто стояла поодаль, протягивая ко мне руки. Но едва я попытался сфокусировать взгляд, как всё распалось. Я тянул руки к холодному стеклу, и это лишь моя рубашка отражалась в ней белым, смазанным очертанием.

И вновь тревожные ноты, которые прокатились по душе. Предчувствие чего-то столь ужасного, что я не мог бы передать ничем. В этих тревожных колебаниях я поднялся по лестнице, удерживая в дрожащих пальцах лампу.

Первые лучи рассветного солнца заливали багрянцем стёкла...

* * *

Утро в городе началось с ужасного события. Дом 35 на Роул-стрит был объят пламенем, которое пытались потушить уже около получаса, но здание было старым, обветшалым, из сухого просмолённого дерева. Его спасало лишь то, что около полудня вчера был дождь, и крыша промокла достаточно сильно, чтобы чуток укротить аппетиты могучей стихии.

Мистер Барлоу ехал в крытом экипаже, но даже он заинтересовался, отринув скорбь. Постучал по крыше тростью, и приоткрыл окно, наблюдая за тем, как люди тушат огонь. Удача была на их стороне, и нехотя пламя гасло.

Толпа зевак, и просто небезразличных людей, собралась вокруг здания. Кто-то, кажется, даже плакал (или изображал плач). А из него выносили обгорелые полотна. Некоторые из них были даже в приличном состоянии. И вот, когда Эмануэль уже думал уезжать, вынесли потрет, с которого на него смотрели хорошо знакомые, живые глаза его дочери. Её улыбка была такой же, какой он видел всегда. Золотые кудри обрамляли лицо, непослушные пряди выглядывали из-под шляпки. Руки сложены на коленях.

Мужчина тут же выскочил из экипажа, а следом за ним и, ничего не понимающий слуга. Он попросил отдать картину, заплатив рабочим за неё. Позже он узнал, что не пострадало ещё несколько картин, и он озаботился, чтобы их приняли в галерее. Самого же художника не нашли ни в обломках второго этажа, ни на первом этаже.