Порог

Глава 1

С детства я сильно любила лошадей. В садик часто заезжал конюх на телеге, в которую была запряжена моя детская мечта — старенькая, безропотная, гнедая лошадка с прекрасными тёмно-карими глазами. Звали лошадку Ракета. Ракета была любимицей всех, без исключения, детей. Она позволяла себя гладить, тепло фыркала в раскрытую ладонь и, казалось, смотрела прямо в сердце, выманивая припрятанные конфеты и стащенный из столовой хлеб. Иногда конюх — коренастый, пропитанный запахом табака, с кривыми переломанными пальцами — разрешал залезть на телегу и прокатиться до угла. О, эти моменты! Я думаю, в такие дни наше счастье можно было потрогать руками!

В начале лета случилось практически одновременно несколько событий. В деревенскую конюшню привезли новую лошадь! Естественно я, вместе со всей окрестной ребятнёй, пока мама не видит, сбегала на неё посмотреть. Огромная, значительно больше Ракеты, золотая с коричневой гривой, она вызывала страх и трепет. Никто из нас не рискнул отдать наши скромные подношения с руки, мы пристраивали их на столбики в надежде, что она заметит. Имя у неё было Пчёлка.

Вторую новость я узнала через два дня в пекарне, пока стояла в очереди за свежим, горячим хлебом. Взрослые переговаривались и шикали на пытавшихся подслушивать детей. Выяснилось, что накануне вечером конюх напился и начал стегать Пчёлку кнутом. Оказалось, он по пьяной лавочке постоянно бил и Ракету, но то, что терпела старая лошадка, отказалась терпеть молодая. Она забила его насмерть.

Дом у нас стоял, нарочно не придумаешь — у кладбища. Не просто в том направлении или недалеко. Нет. Он стоял впритык к кладбищу. Даже забора между ними не было. С осознанного возраста я любила там гулять. Красивое место: высокие сосны поскрипывают, земля усыпана иголками и мхом. Я приносила цветочки на одинокие и всеми покинутые могилы. Знала это место вдоль и поперёк. Могла найти с закрытыми глазами любую могилу.

Похороны конюха должны были проводить на третий день, но что-то случилось, и их перенесли на второй. Если вы когда-нибудь были на деревенских похоронах, то никогда не забудете присущий им колорит. Собралась вся деревня. Так как близких у конюха не было, никто не плакал, люди тихо переговаривались. Я не хотела идти, с моей точки зрения он получил то, что заслужил. Мама сказала, что судить человека легко, а понять сложно, иногда невозможно, но смерть — это итог, и попрощаться с человеком стоит. Я послушалась.

Пришла на кладбище как раз перед фотографом. Он долго суетился, а потом попросил убрать вату. Если до этого момента я избегала смотреть на лицо покойного, то после этой просьбы удивилась и даже подошла ближе, чтобы посмотреть. Повезло, что недостаточно близко. Кто-то из мужиков начал аккуратно убирать с лица бинты и вату. Особенно много её было в районе носа, там-то она и присохла сильно. Мужик дёрнул вату один раз, она не отходила, он приложил больше сил и отодрал. В этот же момент из носа во все стороны брызнула чёрная кровь. Те, кто стоял рядом, получили по полной. Люди ругались, вытирали кровь. А я смотрела на лицо конюха в чёрной крови и не узнавала, будто другой человек. Я молча попятилась, а как дошла до ворот, побежала домой и два месяца не ходила на кладбище. До того момента как…

Около двух месяцев прошло с памятных похорон. У кого-то из родителей был день рождения, и детей оставили ночевать у нас, под присмотром ребят постарше. Все вповалку завалились спать в родительской спальне на большой двуспальной кровати. Вы бы удивились, сколько детей может поместиться на такой!

Проснулась я оттого, что жарко и пить хочется. Я перелезла через Катю и пошла на кухню. Свет я не зажигала — не могла, до выключателя не дотягивалась. Да и не нужно мне это было: расположение всего в доме я знала, а открытые шторы и светящая в окна луна вообще решали вопрос освещения. Попила. Пошла уже назад, в коридоре повернулась и увидела: Катя на крыльце стоит. Обе двери, домашняя и сенная, были открыты с вечера, чтобы прохладой тянуло, и проходы только тонкими сетками от комаров закрыты. Поэтому видно было хорошо, что Катя стоит на крыльце и не заходит.

— Ты чего? В туалет? — в туалет идти далеко. Девчонки все жили рядом, но, когда останавливались у меня, ходить одни ночью боялись. — Проводить?

Катя вроде кивнула. Я надела свои розовенькие резиновые сапожки и, зевая, пошла ей навстречу. И как назло запнулась о высокий порог, растянулась в сенях, да так больно! Вот как так-то! Никогда о него не спотыкалась!

Я шла за Катей и ворчала себе под нос и даже не сразу спохватилась, что по дорожке мы пошли прямо, а должны были свернуть направо, к туалету.

— Кать?

Катя протянула руку, я взялась за неё, и мы пошли дальше по дорожке. Мне казалось всё совершенно правильным. И то, что ночью мы идём на кладбище — это не проблема, я водила туда детей на спор или попугать. На улице светло, маршрут знакомый. Ну, хочет Катя доказать, что не трусиха. Мы как раз перед сном рассказывали страшные истории, а Катя такое… ссыкло, несмотря на то, что старше меня на четыре года и уже в этом году переходит в пятый класс. А я осенью только в первый иду.

Мы шли по тропе, которая делила кладбище на старое и новое. На новое кладбище я не ходила обычно. Для новых могил вырубали деревья, земля не успела покрыться иголками и выглядела грязно, да и у каждой новой могилы были люди, которые ещё грустили и ухаживали за ней. Кроме одной. Могилы конюха. Но на неё я бы не пошла. Что бы мама ни говорила, я осталась при своем мнении.

Катя свернула к новому кладбищу ровно там, где мне меньше всего хотелось проходить. Неприятие заставило меня вырвать свою руку из её. Я хотела сказать ей, что не пойду туда, и, если она хочет, может идти дальше, я подожду её здесь.

— Ты что здесь делаешь?

Я смотрела на Катю… и слышала голос Кати позади себя…

Мгновенно самая душная летняя ночь сменилась диким, пронзительным холодом! Каждый волосок на моём теле встал дыбом. Говорят, от ужаса сердце ушло в пятки — моё же ударило в уши! И застучало там, как испуганный заяц, ноги аж свело от испуска! Я медленно повернулась. Катя. И там… и здесь — Катя… Две. Я на кладбище, ночь, две Кати. Что там бабушка говорила? Не ходи на кладбище, кладбище детям не игрушка! Какая из Кать настоящая?! Скорее всего та, что подошла сзади! Она, в отличие от первой, разговаривала! Значит, нужно хватать её и бежать! Кажется, она не видит ту Катю, что впереди!

Меня трясло, каждая мышца и мысль кричала: «БЕГИ!!!», но ноги не шевелились! Они онемели! Вросли в землю!

— Ты чего? Пойдём? — сказала Катя.

Ненастоящая Катя, которая стояла передо мной, двинулась в мою сторону. Сердце стучало в барабанные перепонки так, что сложно было сосредоточиться на чём-то, кроме ужаса! Два шага — и Ненастоящая Катя оказалась совсем рядом! В нос ударил нестерпимый запах старого погреба — гниль и плесень…

Мамочка, как же страшно!

В это мгновение всё вдруг озарило неярким, холодным, зеленовато-голубым светом. Неярким, но полная луна не смогла соревноваться с ним. Её свет порождал глубокие тени, а этот освещал каждую былинку, не обжигая глаз. Я наконец увидела лицо Ненастоящей Кати, не прикрытое тенями. Всё было в норме. Кроме глаз — они были неестественно широко распахнуты и не мигали, а радужка рывками плавала в них от края до края в разные стороны.

Это всё я успела разглядеть, делая рывок в сторону говорящей Кати — как только появился этот свет, ноги начали слушаться!

— Катя, бе…!

«Блин!» — заорала я про себя. Настоящая Катя, к которой я рванула, протягивая руку, чтобы подхватить её, оказалась ещё менее настоящей, чем Ненастоящая! Лица не было вообще! Просто нечто, напоминающее коленку со ртом! А вот рот был — почти от уха до уха! Как бабуля говорит, глядя на папиного любимого пса Загрю: такой пастью да медку бы хлебнуть!

Почему, вот почему мне всегда всякая ерунда в голову лезет!

Я успела увернуться от обеих Кать и рванула по старому кладбищу в сторону дома! С одной стороны, через эту часть быстрее, чем по официальной дорожке, по которой мы шли с Ненастоящей Катькой, но с другой — если заплутать и уткнуться в какой-нибудь из тупиков, мне конец! Перелезть через оградки я не успею!

Я бежала как ветер! Так быстро я не бегала никогда в своей жизни! Кати бежали практически параллельно мне, периодически пытаясь схватить. Они бежали-прыгали-ныряли прямо в землю и выныривали по какой-то странной траектории. Казалось, схватить меня не представляло никакой проблемы, но по каким-то могилам они пробегали или перепрыгивали по оградкам, а некоторые заставляли их тормозить и оббегать, давая мне немного форы.

Впереди была старая заваленная могила, у неё не было оградки. Раньше она была похоронена под сухими ветками и шиповником, но в этом году её расчистили, и там я планировала срезать.

Я провалилась! В тот момент, когда я бежала по краю расчищенной могилы, Катя-без-Лица вынырнула прямо из неё и, схватив меня за ноги, сдёрнула вниз и потащила. Я больно упала на задницу и начала брыкаться, цепляясь руками за всё, что ни попадя. В какой-то момент под руку попала колючая срезанная ветка шиповника, и я стеганула ею по Лицу-Коленке. Раздался душераздирающий визг! Меня резко отпустило, я выдернула левую ногу из могилы, а правая так увязла в глине, что я достала ногу без сапожка.

Ненастоящая Катя стояла в нескольких шагах от меня, вторая скулила и, булькая, выползала из могилы. Ни одна не спешила нападать. Буквально боком, не теряя обеих из виду, в одном сапожке, покрытом огромными кусками глины, я дохромала до двери.

Только зайти не смогла. Не могла перешагнуть порог сеней своего дома. Дверь открыта, а не могу! Я заревела. Тихо. Будто если громко плакать, то не победишь. Сняла последний сапог и швырнула его в Кать, которые караулили меня неподалёку. Как только сапог улетел, что-то подхватило меня и затащило через сени прямо в дом. Обе двери закрывались, как только я их пересекала. При этом летели они к проёму с ужасающей скоростью, а потом абсолютно бесшумно захлопывались и закрывались на крючок.

Я постояла немного в коридоре, а потом пошла в родительскую спальню. Катя спала вместе со всеми детьми. Это не было удивительно, ведь те две Кати — не Катя. Я тихонечко пошла на кухню. Достала вечернее молоко и налила в самое красивое блюдце, поставила его на пол рядом с печью, а рядом на салфетку положила печенье.

До утра я просидела на стуле рядом с окном, ожидая, когда вернутся родители. Первой пришла мама. Я открыла дверь и увидела, как она держит то, что осталось от сапога. Он был зверски изжёван!

— Доча, не расстраивайся, видимо, Загря добрался… Интересно, а где второй?

Мне очень хотелось всё ей рассказать, но я только опять расплакалась, а к вечеру очень сильно заболела. Сначала заболела правая нога, потом левая, а потом… а потом четыре месяца я совершенно не помню. Зато мама помнит, говорит, что это самое страшное время в её жизни.

Вернулась на кладбище я только в следующем году. К этому времени я узнала, что у Кати была тётя со странностями. Ребёнка она своего недоглядела, заспала по пьяной лавочке и тронулась головой, разговаривать перестала, только мычала, а после вообще повесилась.

Кто была или был второй Катей, для меня осталось загадкой.

Ах, да, для чего вернулась? Сказать спасибо. Тот свет был от могилы конюха.