Попутчики

Глава 1

— Город — страшная сила.

А чем больше город, тем он сильнее.

Фильм «Брат»

В связи с проведением ремонтных работ ориентировочно на шесть месяцев в тоннеле закрыт участок метро «Автозаводская» — «Орехово». Вдоль участка запущены бесплатные автобусы. Стройте маршруты через Люблинско-Дмитровскую и Серпуховско-Тимирязевскую линии, D2, МЦК, пользуйтесь наземным транспортом и электричками Павелецкого направления.

Гласила бумажка, прикреплённая к прозрачным дверям станции «Коломенская» московского метрополитена.

— Вот же ж!.. — разочарованно чертыхнулась Анна Дмитриевна — отчаянно молодящаяся дамочка средних лет, коротко стриженная и крашенная в блондинку, и покосилась на подозрительно быстро темнеющее небо.

«Вот и освободилась пораньше…» — думала Анна, стоя перед заблокированными дверями метро, раздосадованная сложившейся ситуацией.

Тем временем на пыльно-сером асфальте уже были заметны первые тёмные веснушки дождевых капель — осень как-никак, хоть и сентябрь. Проследив взглядом за парочкой торопливых прохожих, уверенно пробежавших мимо неё вдоль дороги к виднеющийся стеклянной остановке, Анна ринулась за ними, заранее предчувствуя надвигающуюся грозовым фронтом проблему. И не ошиблась. Под спасительный козырёк остановки уже набилась куча народа без зонтов. А внушительная толпа более предусмотрительных людей с зонтиками рассредоточилась вокруг и под деревьями. Автобуса видно не было.

Тут Анна снова чертыхнулась: с неба уже ощутимо капало. Прикрывая голову сумочкой, она достала смартфон и хотела было вызвать такси, но тут заметила, что жёлтая машина с шашечками и логотипом «Яндекс Go», шурша колёсами, сама прижимается к тротуару почти рядом с ней. Недолго думая, она поспешила к машине, пока ту не увели из-под носа.

— Свободен? В Люблино! — накинулась Анна на водителя.

— Будьте любезны! — услужливо пробасил, улыбаясь, полный, усатый мужчина за рулём.

Не успела Анна толком усесться в машину рядом с водителем, как к такси засеменила старушка — божий одуванчик — в красном беретике и с тросточкой. Очень вежливо и даже трогательно попросилась она до метро:

— Подкиньте уж, ради бога, а то мне мокнуть никак нельзя, и так еле-еле от ковида оклемалась, — пропела бабулька голоском, выдававшей её причастность к старой московской интеллигенции.

Таксист вопросительно покосился на Анну, та равнодушно пожала плечами:

— Садитесь, мадам, — вновь расплылся в улыбке таксист.

Видя это, к ним в попутчики до того же метро напросилась ещё и парочка молодых ребят — вероятнее всего, студенты близлежащего колледжа — парень и девушка. Водитель оказался более чем сговорчивым. Деньги заплачены хоть и не большие, но и они по нынешним временам лишними не будут.

Покатили не спеша вдоль однотипных панельных домов, дворы которых уже привычно прятались от прохожих за высокими заборами, деревьями и шлагбаумами, мимо невзрачного торгового центра, жмущихся к нему мелких магазинчиков и аптек, киосков типа «Донер& Кебаб» и «Чебурек». То и дело мешались вездесущие курьеры на электроскутерах, так и норовя угодить под колёса. Но вот такси выбралось на дорогу попросторней, и можно было прибавить скорость. Потянулись друг за другом зелёные зоны района: Вознесенский сад, заповедник «Коломенское», Яблоневый сад и сад имени Лужкова.

Таксист попался разговорчивый, смешливый. Про себя всё рассказал: и про то, как лет пятнадцать назад из Воронежа в Москву перебрался, и про свою работу за баранкой, и про политическую обстановку в стране и мире, и про СВО… Дождь же зарядил вовсю. Дворники на лобовом стекле еле-еле поспевали воду по бокам разгонять.

Минут через пятнадцать в отдалении сквозь всё ещё густые, но пожелтевшие кроны лип замаячила узнаваемая буква «М» — станция БКЛ «Каширская». Парочка студентов оживилась и засуетилась. Но поток машин, как назло, сильно замедлился.

Молодёжь тут же разразилась противоречивыми указаниями, где лучше всего остановить машину, чтоб им сподручней было выходить. Но через минуту транспортный поток встал в пробку намертво. А такси оказалось зажатым со всех сторон аккурат посередине трёхполосной дороги — и не вильнуть им, не вырулить.

Водитель высунулся из машины — посмотреть, что творится впереди, и констатировал, забравшись обратно:

— Кажись, авария там на перекрёстке.

— Ну-у-у, это надолго! — взвыл в голос паренёк. — Может, мы прямо тут выйдем? Плевать что дождь — не сахарные же, не растаем! — предложил шутник девушке.

Таксист попытался было вразумить ребят: дорога, машины, техника безопасности и прочее. Но куда там: те его уже не слушали. Выпорхнули голубки из машины довольные по самое некуда.

Оставшиеся в машине пассажиры только охнуть успели, а ловкая парочка, лихо маневрируя среди дымящих выхлопными газами автомобилей, буквально в два прыжка добралась до островка безопасности. Перебежали зебру на красный сигнал светофора и тут же погнались за электробусом, который так вовремя им подвернулся. И успели-таки заскочить внутрь, укатив таким образом куда-то дальше по дороге. Их бывшие попутчики только и могли что проводить их взглядом.

— Эх, молодость… Но я уж не побегу, не обессудьте. Мне бы поближе к метро подъехать, — мягко пожурила эту выходку ребят старушка.

— Хулиганьё! Дверь-то они хоть захлопнули за собой? — посмеиваясь, сказал таксист, поглаживая свои роскошные усы. Перегнулся через кресло и подёргал ручку двери, проверяя, достаточно ли плотно та закрыта.

Анна же остекленевшим взглядом смотрела вслед отъезжавшему электробусу, словно жуть какую там разглядела. Очнулась, правда, быстро, выдохнула, стрельнула глазами вокруг, выдавив из себя бледную и нервную улыбку.

Такая неожиданная реакция заинтересовала таксиста.

— Что стряслось? — Он тоже огляделся.

— Да так… Это я… Так, просто… С некоторых пор к наземному транспорту с опаской отношусь. Приключилось со мной как-то нечто очень мутное, давно. Да и не важно это.

— А что такое? — заинтересовался таксист. Надо заметить, что он был большим охотником до разных историй. Можно сказать, коллекционировал байки пассажиров, коллег и друзей. Особенно любил страшные рассказы.

Но Анна не спешила с ним откровенничать. Она ёрзала на сиденье, теребила свою сумочку, продолжая натужно улыбаться одними губами. Но в её глазах всё ещё читалась тревога. По ней сразу было видно: приключение — или что это там было — оставило в её душе глубокое впечатление.

— Меня, кстати, Василием звать, а вас?

Анна замялась, но всё же представилась и даже протянула свою визитку.

— Ого, нотариус! Очень приятно, — и таксист в свою очередь тоже одарил пассажирку визиткой с логотипом компании, на которой ручкой были приписаны его личный телефон, имя и цифры — двадцать четыре на семь.

— Анна, вы не подумайте чего, но мы таксисты народ любопытный. Вы не поверите, чего только на наших дорогах не увидишь, держась за баранку. Расскажите уж, что такого у вас стряслось? Вдруг и нам пригодится. Дорожные истории — они такие: никогда не знаешь наперёд, что в пути произойдёт, но, как говорится, «прэмонитус, прэмунитус» — предупреждён —значит, вооружён.

— Да не дай бог вам такое пережить! И вообще, я расскажу, а вы решите, что я с головой не дружу.

— Кто? Я? Ой, Анна… Дмитриевна, поверьте, я такое видел! Если расскажу, то это вы решите, что я тут самый больной псих, и в Кащенко звонить броситесь! Ха-ха-ха! — вроде как пошутил таксист.

— Да-да, расскажите, пожалуйста. Так интереснее, чем пустую болтовню по радио слушать. Теперь радио уже не то. Вот в моё время было настоящее радио, а теперь только болтовня — переливают из пустого в порожнее, а всё без толку. Музыка жуткая. Все песни на один мотив, и певцы безголосые все как один, — поддержала Василия интеллигентная старушка с заднего сидения.

Тут уж Анне деваться было некуда. Если бы она сейчас упёрлась, то неудобно было бы всем — повиснет неловкое молчание, а им невесть сколько ещё париться в этой пробке. Да и если так подумать… Вряд ли же случай ещё когда-либо сведёт её с этими людьми. Так почему, собственно, и не рассказать… раз они сами просят. Словом, уговорили.

— Вот вы, Василий, сказали, что Москву изучили, а я не уверена, что этот город кто-либо может по-настоящему узнать. Подчас такое происходит! Вот со мной было как-то раз…

рассказ первый: Остановка по требованию

Дело было давно — не то две тысячи первый год шёл, не то две тысячи второй… Я тогда устроилась в одну юридическую фирму и, как самая молодая, была там на побегушках. Иногда помогала коллегам в офисе, но чаще всего забирала документы у клиентов или, наоборот, развозила уже готовые и оформленные всеми подписями и печатями. Носилась по всей Москве как заведённая.

И вот однажды, кажется, в конце ноября я совсем замоталась со своими разъездами. Рабочий день уже заканчивался, мне нужно было завести последний пакет документов в какую-то мелкую бухгалтерскую фирмочку — их название из головы вылетело — что-то там, связанное с лошадью, кажется — и можно было выдвигаться домой. И вот, по закону подлости, последний адрес оказался в какой-то глуши. Станция метро «Щёлковская» что ли это была? И адрес безликий такой, только название улицы — Монтажная вроде бы, номер дома, строение…

Вышла я там из метро — только пять вечера, а уже темень вокруг. И погода резко испортилась. Утром ещё ничего было, терпимо как-то, а к вечеру совсем всё плохо стало: накатил холод, поднялся ветер, и снег повалил. А я же на каблучках, в юбочке да в лёгкой курточке, без шапки, только в шарфике.

Знаю-знаю, но чего мне там было-то — двадцать лет, дура-дурой. Выпендривалась всё, красовалась. А-а-а, неважно.

Стою я, значит, мёрзну, оглядываюсь по сторонам, ищу, где же там этот дом проклятый. А домов-то как раз и не видно. Впереди гигантские трубы дымят, слева забор сплошной, деревья, а справа — проезжая дорога. Полное впечатление, что меня занесло в какую-то промзону. Прохожих почти нет, а те, что есть, все направлялись через дорогу — в сторону виднеющихся пятиэтажек. И, представьте себе, никто, ни один человек, у кого я спрашивала, не мог мне толком сказать, где тут какой дом, — не знали они! Все талдычили мне про какую-то автобазу.

Ох, ну я там и набегалась: и к пятиэтажкам, и к той автобазе, и перекрёсток туда-сюда раза три, наверное, успела пробежать, прежде чем мне какая-то добрая душа подсказала-таки, что идти надо на проходную ТЭЦ. Мол, это и есть нужный мне номер дома, а строения находятся уже на её территории.

Годы-то какие были… Почти все эти так называемые юридические лица снимали себе помещения где придётся, а точнее — где могли, там и снимали. Но вот чтобы прямо на территории ТЭЦ — такой адрес мне попался впервые.

Мобильники были, но навигаторов-то не было. Указателей не видно, фонарей — и тех почти нет, только возле дороги — Лужков тогда не парился с благоустройством. И я, ориентируясь на дымящиеся трубы, шуровала вдоль бесконечного забора в снегу чуть ли не по колено через стоянку, какие-то гаражи и пустырь почти в полной темноте. А ещё там собаки надрывались — я чуть со страху не померла, честное слово!

Ворвалась я на проходную той ТЭЦ, злая и вконец замёрзшая, зуб на зуб не попадает, пальцев ног и рук не чувствую. А тут ещё охрана упёрлась — повелители КПП, понимаешь ли! Заладили как попугаи: нельзя да нельзя попасть на охраняемую ими территорию — и всё тут! Про то, что у них там полсотни левых фирм сидит, они в курсе, а мне, значит, туда пройти нельзя!

Вероятнее всего, там был только юридический адрес фирмы, исключительно для регистрации бизнеса, а фактически они работали в другом месте. Но у меня-то в документах был только этот их адрес, — заказчики этот вопрос не уточнили. Я давай Ленке, секретарше нашей, названивать и на неё орать, докапываясь, куда она меня отправила, и требовать, чтобы сама вызванивала тех придурков из фирмы как хочет и пусть идут за своими документами, потому как я к ним в эту ж… добровольно больше не попрусь! Только за большие деньги.

Кое-как она дозвонилась до заказчиков. Пока они договорились, пока какие-то ребята дошли до той проходной, пока я прямо там им показывала документы, спорила с ними — тупой какой-то народ попался. Смотрю — а на часах уже семь. Вышла на улицу, оглядываюсь и понимаю, что попала: из головы начисто вылетело понимание, в какой стороне находится метро. Прохожих нет, по крайней мере, поблизости. С проходной выходить тоже никто не торопится: до этого шли толпами, а тут как отрезало. Спросить дорогу не у кого. И при дневном-то свете бегать за прохожими стрёмно как-то, а в таком месте, да ещё по темноте… Вот я и растерялась.

Стоять и ждать на морозе, когда кто-то объявится, мне совсем не улыбалось: я и так дрожала как осиновый лист на ветру в своём пуховичке. Спросить дорогу у охранников я не решилась, потому что они мне и наврать могли. Или, что было вероятнее всего, опять нахамили бы: видели бы вы эти наглые рожи — смотреть противно! А идти тем же путём, каким я туда добиралась, тоже не вариант — я там кругами ходила вокруг жутких гаражей и пустыря. И, что самое противное, снег только усилился — поднялась настоящая метель.

Покрутилась я на месте и решила — обойдусь без метро. Деньги есть — остановлю бомбилу и спокойно доеду до дома. К шоссе я не пошла — там были отбойники, — поковыляла к неприметному съезду.

Дошла до дороги. Стою, жду хоть какую машину, пританцовывая от холода. Думала только о том, что отморожу себе к чёрту всё что только можно. А машины все как сквозь землю провалились. Вокруг темень, я одна как дура…

Точнее, я думала, что я одна. Из-за снега я не сразу разглядела, что в метрах тридцати от меня стоит ещё кто-то. Присмотрелась — вроде женщина. В затасканном пальтишке, коричневом и невнятном, в вязаной шапке, пушистой такой. Я обрадовалась. Ну хоть кто-то — уже не так страшно.

Решила, что женщине лет за пятьдесят должно быть. Видно было, что и она замёрзла как цуцик: стоит, сутулится, вся скукожилась, нос спрятала в воротник из убогого искусственного меха, лица не видно. И стоит ещё так странно, под ноги себе смотрит и не двигается, словно манекен. Вот, думаю, кому-то ещё хуже, я-то хоть прыгать могу, чтобы согреться, а у некоторых и сил никаких не осталось. Пригляделась и увидела, что женщина стоит не просто так, а под каким-то знаком — вроде как остановка. Рамка на столбе прикреплена, но что там за маршрут, не разобрать — знак плотно залепило снегом.

Я сразу воспряла духом, — неужели же, здесь всё-таки ходит общественный транспорт! Даже трястись перестала. И словно по мановению волшебной палочки мимо меня проплывает спасительный троллейбус, поднимая голубоватые клубы снега, нутром своим тёплым светит аки маяк. Я рванула за ним со всех ног. Пока та женщина залезала в салон по неудобным высоким ступенькам, я добежала до остановки. Она очень ме-е-едленно, с трудом зашла в передние двери троллейбуса, а я буквально влетела в задние — вот прям как те ребята сейчас. Двери за мной закрылись, и мы поехали.

Импульсивный порыв был, ночным холодом продиктован. Но я рассуждала так: машину я могла ловить ещё долго, и не факт, что поймала бы, такси же — дело редкое было. Да и запросто можно было нарваться на неадеквата. А вдруг водила принял бы меня за проститутку! Путан же тогда расплодилось — тьма: чуть ли не на всех остановках стояли. Многие нормальные девчонки нарывались из-за них на неприятности, а потом объясняли всяким мужикам, что они действительно ловили машину, а вовсе не приключения на свою отчаянную попу.

А тут общественный транспорт — есть же разница. К тому же все московские маршруты устроены так, что рано или поздно автобус там, трамвай или троллейбус обязательно проедет мимо метро. Тогда я и выскочу.

Я выдохнула с облегчением, подумав, что легко отделалась, и села на мягкое сиденье. Свободных мест много было: кроме меня в том троллейбусе только трое пассажиров ехало. Та женщина в вязаной шапке по-прежнему куталась в воротник — никак не могла согреться, бедняга. Помню, она ещё уткнулась головой в ледяное стекло. По ней видно было — прямо вымотался человек. Впереди дремал совсем ветхий старичок, а на месте кондуктора сидела бабулька и бренчала спицами. Было так тихо, что только и слышалось, как сам троллейбус звякает, скрежещет, да пружины сидения скрипят подо мной.

Это был старый троллейбус, маленький и кругленький, похожий на буханку, точь-в-точь как в фильме «Берегись автомобиля». Таких давно уже не встретишь, ну в Москве-то точно, а тогда, помнится, они ещё попадались на глаза.

В общем, я пристроилась у окна и в темноту уставилась, стараясь не упустить момент, когда на горизонте появится метро: остановки-то мне объявлять никто не торопился. За окном темень, а в салоне, наоборот, свет — плохо видно, что там на улице.

Я всё удивлялась, почему так мало уличных фонарей. Да и домов почти не видать. Здания вроде как есть, они просматривались, но все тёмные словно нежилые. А ещё мерещились развалины — то ли недострой, то ли, наоборот, место под строительство расчищали. Время от времени в глаза бросались какие-то бревенчатые домики — ей-богу, ни к селу ни к городу! А нормальные многоэтажные дома как сговорились, все маячили где-то там, далеко. И троллейбус всё катит и катит, нигде не останавливается. Мы все едем и едем… Через полчаса я реально начала волноваться.

Я-то думала, что знаю свою Москву. А тут проезжала такую местность, словно за МКАД выскочила. Вот только когда успела? И как я не заметила этого?

Решила, что тупо села не в ту сторону, и, возможно, кружу сейчас где-то у Измайловского лесопарка, а там такая территория, что сам чёрт ногу сломит. Я начала крутить головой по сторонам. Остальные пассажиры ни на миллиметр не изменили своего положения за всё то время, что мы ехали. Я осмотрела весь салон в поисках схемы маршрута или ещё каких-нибудь указателей — ничего. Нет, некоторые надписи там всё же были — вандалы постарались, вот только для меня ничего интересного в том не нашлось. Я поняла — надо поговорить с людьми. Старичок спит, та женщина в шапке как прижалась лбом к окну, так и сидит, не шевелясь. Остаются только бабулька и… водитель.

Слезаю я, значит, со своего места, подхожу к бабуле, улыбаюсь. Нормальная такая бабка сидит — большая, оплывшая жиром фигура, в пуховом платке, одета была как-то просто… во что-то серое… не помню. Лицо широкое, с обвислыми, рыхлыми щеками, с мягкими неуловимыми чертами лица, но вроде бы добрая. Только вот тусклой какой-то она мне показалась. Я не сразу поняла, в чём тут дело: в глаза бросилась некая её странность…, но я уставилась на руки бабули. У неё на коленях лежал клубок шерсти — яркий, невероятно голубой, он так и притягивал мой взгляд. Бабуля вязала крошечный свитерок, ловко перебирая длиннющими спицами.

— Извините, не подскажите мне, какой это номер? Долго что-то едем, а остановок нет. Этот троллейбус идёт до какого-нибудь метро? — начала было я заискивающе задавать свои вопросы.

Бабулька оторвалась от вязания и удивлённо посмотрела на меня. Сама молчит. Наконец, отозвалась, но вяло, заторможено, как будто давно не разговаривала.

— Ме-е-тр-о-о, де-е-е-точка? Не думаю, что к метро подъедем. А остановок как таковых у нас не предусмотрено. Остановимся только если по требованию, если кому-то ещё к нам войти понадобится, а вот выйти… Ожоговый центр мы уже проехали, психиатрическую больницу тоже, дальше ещё одна большая клиника должна быть. А остановимся, когда до кладбища доедем.

— До какого кладбища? — переспросила я, несколько шокированная озвученным маршрутом.

Понятное дело, что ориентиры в дороге у каждого человека свои, согласно его интересам, но ожоговый центр, психушка и кладбище — это уже перебор.

— До ка-а-кого? — вторила мне эхом бабулька, прислушалась к чему-то и выговорила, — Сегодня до Преображенского.

И вновь сосредоточилась на своих спицах.

— А-а-а… С-спасибо, — протянула я и поспешила убраться на своё место.

Помотала головой, похлопала ресницами, наконец пожала плечами. Как бы то ни было, но что-то знакомое я услышала. Про больницы и тем более психушку я ничего сказать не могла, а вот Преображенское кладбище — ту часть города я хоть и плоховато знала, потому что бывала там редко, но сразу вспомнила Черкизон, что вроде как, находился где-то недалеко от этого кладбища, и станцию метро «Черкизовская» соответственно. Так что всё нормально, можно было не паниковать. Я уверилась в том, что попала на некий экспресс-маршрут.

Едем дальше. Чувствую, какая-то неестественная тишина на уши мне начинает давить. Ещё чёрный пейзаж за окнами сбивает с толка. Я ехала и не узнавала свою Москву. Всегда такую деловую, вечно суетливую, нервозную, в чём-то бесшабашную и во всём слишком громкую. Всё время меняющую свой облик на более современный и яркий — будто модница какая — всё опасается не успеть за ходом времени. Постоянно всем доказывающую свою правоту и силу, скрывая в подворотнях детскую обиду за всё то, что на неё взвалили. Пафосным фасадом маскирующую свою уязвимость и недостатки. Так я всегда видела столицу. И куда же, скажите на милость, всё это теперь делось. Таким вот… опустевшим, заледенелым и жутким я этот город ещё не видела.

Стоило так подумать и троллейбус буквально вынырнул из вязкой темноты. В стёкла брызнули лучи сотен фонарей, выстроились дома вдоль дороги. Показались торопливые прохожие. Гул транспорта, раздались резкие гудки, показалась разношёрстная вереница машин, застрявших в километровой пробке. А мы сбоку, чуть в стороне от всего… вроде как по дублёру катим.

Я выдохнула. Ну думаю, наконец-то, видимо, подъезжаем уже. Мне даже показалось, что я узнала Щёлковское шоссе. Или это шоссе Энтузиастов было? Не успела я определиться с этим, как троллейбус начал тормозить и прижиматься к обочине. Остановки не видно, но знак на столбе вроде как белел. Двери открываются, и кто-то заходит.

Это был парень. Ничего так парень, очень даже. В крутой байкерской косухе. Не просто в кожаной одежде, а в специальной, какая бывает у гонщиков: наколенники, налокотники, и обувь у него была непростая. А главное — шлем: чёрный и блестящий, он его нёс под мышкой. Куртка и штаны с рисунком — на спине, плечах и на бёдрах изображены языки алого пламени. Сам симпатичный, брутальный, бледный только — лицо как мел. Но в целом внешность интересная: ямочка на подбородке, стильная стрижка, очень длинная чёрная чёлка чуть ли не до подбородка достаёт, сам высокий, плечистый.

Я приосанилась, видя такое дело, выпятила грудь, стройные ножки выставила в проход и состроила милую мордашку — ноль реакции. Словно парень и не видит ничего вокруг, и вроде как ему даже не интересно. Сел ко мне спиной за женщиной в пальто и тоже уставился в окно.

Я прямо обиделась. Про себя думаю: «Вот ведь хам! Даже не взглянул на ножки! И на что они там только смотрят?» С противоположной стороны вообще ничего видно не было — всё черным-черно. С моей хотя бы жилые дома были, и пробка наличествовала.

И вот смотрю я на все эти машины и вижу — чуть вдалеке семафорят мигалки скорой помощи и полицейские машины тоже там. Или тогда у нас ещё милиция была? …Не помню. В общем, пробка тогда тоже из-за аварии собралась, было очевидно: случилось что-то серьёзное, раз там стояло сразу несколько скорых. Я видела их хорошо: мы как раз подъезжали к месту аварии. Я прилипла лицом к холодному окну и сложила руки биноклем, чтобы видеть лучше.

Смотрю: буквально всмятку четыре машины, одна даже лежит на крыше, остальные разбросало по дороге — видимо, водители не учли резко испортившуюся погоду, вот и попали. Но бог с ними, с машинами. Кроме них я рассмотрела и людей, лежащих на заснеженной дороге. Точнее, подробно только одного. И я глазам своим не поверила — точно такая же куртка и штаны с языками пламени, чёрный шлем рядом валяется…

Медики как раз начали поднимать труп на носилки — голова у мертвеца запрокинулась, и я разглядела его лицо — ямочка на подбородке и чёлка такая же длинная… чёрная…

Я быстро-быстро заморгала. Мой мозг буквально вопил о том, что быть того не может!

Повернула голову, смотрю — сидит давешний парень в нашем троллейбусе, отвернувшись к окошку, и куртка на нём… ну… ну та же самая, и шлем тот же! Я снова уставилась на шоссе — здоровенный мотоцикл висит на дорожном ограждении. Точнее то, что от него осталось, — нечто, больше похожее на комок железа, словно тот мотоцикл смяли как пластилин.

Я снова перевела взгляд на спину парня, хлопаю ресницами в непонятках, ищу отличия — показалось? А может, там, на дороге, кто-то сильно похожий на него или его брат… близнец? Такой вариант возможен: если они ехали вдвоём, попали в аварию, один погиб, а этот решил сбежать. Бросил?! Как так можно было?!

Троллейбус тем временем стал забирать вправо, съезжая вниз по дороге и всё отдаляясь от оживлённого шоссе. Свет фонарей и фар, гул и звуки города как ножом отрезало. И вот вокруг снова темень и тревожащая душу тишина. Но не только это меня теперь беспокоило.

Я аж распсиховалась, думая о том, как этот гад мог так поступить с родным человеком, даже если и не родным, а просто с человеком. Может, он и был за рулём, и в той жуткой аварии он и виноват, поэтому и сбежал?!

И тут этот парень, словно почувствовав, что я на него пялюсь и думаю гадости, оторвался от окна, развернулся ко мне всем телом, отбросив чёлку в сторону, и уставился мне прямо в глаза. Меня словно кипятком изнутри обдало, и, пардон, сильно захотелось в туалет.

На шоссе не мог быть кто-то похожий на него и даже близнец.

Это был тот же самый парень, которого на моих глазах положили на носилки и понесли к труповозке. Я хорошо разглядела, что у того… что на носилках лежал нос был чутка свёрнут на сторону — искривлён, и это явно произошло давно. И у этого, что в троллейбусе, нос тоже свёрнут… один в один.

Тот же самый парень!

Нет ну… Я знаю, бывает, конечно, у некоторых случается бзик, и близнецы друг друга во всём копируют, но чтобы и носы ломать одинаково? Это уже чересчур как-то.

Мотоциклист насмотрелся на меня и отвернулся, как ни в чём не бывало. А я аж вспотела.

Сердце у меня колотилось как бешенное, лицо горело огнём. Я прижалась лбом к приятно холодному окну, нервно и часто на него дыша — оно тут же запотело. Для успокоения я принялась рисовать пальцем на окошке всякие-разные картинки: бантики, сердечки, рожицы, как в детстве, попутно размышляя свидетелем чего я оказалась? Мозг отказывался даже формулировать пронзившую меня… что? Догадку? Или, может, это всё бред?

Должно же было быть этому какое-то приемлемое объяснение!

Должно…, но у меня его не было.

От моего дыхания окно полностью запотело, даже капельки влаги собрались и покатились вниз по стеклу. В оранжевом освещении салона эти капли отражали красно-коричневую обивку сидений и от этого сами казались красными, словно кровь.

Через пару минут сердце немного успокоилось, дыхание тоже. «Придёт же в голову чушь всякая…» — начала было я уговаривать себя… и всё же… исподволь внимательней присмотрелась к остальным пассажирам.

Женщина в вязанной шапке, с которой я села на этот троллейбус, — лица её я так и не увидела, — сидит, как и сидела, прижавшись головой к стеклу… Я почувствовала, как непроизвольно волосы на голове у меня становятся дыбом. Может, это и пустяк, но её окно… — окно, понимаете?! — то, к которому она прижималась столько времени, оно же совсем не запотело, а моё хоть полотенцем вытирай!

В горле у меня пересохло, даже язык во рту показался горячим. Я перевожу взгляд на старичка, а у того желтушный, нездоровый цвет кожи, весь в неприятных коричневых пятнах, пальцы рук сучковатые, ногти жёлтые, весь какой-то неухоженный, в рванине, словно бомж… Глубоко запавшие глаза, борода, усы грязные, косматые брови. Сидит этот жуткий дедок лицом ко мне и против движения, как истукан, не шевелится. Пытаюсь уловить хоть один его вздох, хоть одно движение усов или рук… Вообще ничего!

Бабка с вязанием. Ну тут ничего подозрительного, на первый взгляд. Знай себе бренчит своими спицами. Она даже говорила со мной… И тут вспомнилось — тусклая! Что ещё за «тусклая» такая? Почему на ум пришло именно это слово? Люди тусклыми не бывают, глаза ещё могут… А ведь точно, именно с глазами у неё что-то не то было. Глаза… Глаза странные такие, если не сказать страшные, слепые. Зрачков не видно. Но она-то на меня смотрела, то есть, она меня, наверное, видела…

Пытаюсь вот вспомнить ту бабульку: дряблые белые щёки, голубые какие-то льдистые глаза, доброжелательный вроде бы взгляд, но мутный что ли… как у замороженной рыбы.

А такое вообще бывает? Может у неё катаракта или глаукома была? Я в таких вещах не разбираюсь, если честно.

Представляете моё состояние? Ничего себе контингент, а? И я с ними еду, понимаешь, невесть куда. Сама себя уговариваю, что всё в порядке, и сама себе не верю. Близится ночь, снаружи кромешная темнота. И даже свет в троллейбусе с каждой минутой вроде бы тускнеет, рыжеет как-то что ли. Духота стоит как в парилке, не продохнуть.

Время от времени под колёса нам что-то попадается и троллейбус потряхивает, скрипят подомной пружины, я с сиденья сползаю, снова усаживаюсь на место. Устроиться спокойно не могу. Сижу как на еже, в голову лезут мысли одна страшней другой. Стекло окна запотело, отражение салона из-за конденсата водянистое, нечёткое и выглядит странно, как отражение в кривом зеркале: красно-коричневая обивка сидений расплывалась кровавыми пятнами, передняя часть салона и водительское место казались вывернутыми в бок, пассажирские сидения виделись неестественно выпуклыми, местами вдавленными. А пассажиры размытыми своими очертаниями напоминали мне амёб. Я уставилась на своё ошалевшее отражение в окне, чувствую — начинаю паниковать!

Если бы не сковавший меня тогда по рукам и ногам страх, могла бы и в истерику впасть! Начала бы ломиться в двери с воплями «Выпустите меня отсюда!».

Время тянулось как резина. Во рту у меня появился кислый привкус, по салону распространился неприятно-сладкий запах, густой и липкий. Аж затошнило. Голова у меня стала тяжёлая, как чугунный шар, веки налились свинцом, с силой потянуло в сон.

Представляете? В такой обстановке — уму непостижимо. Может укачало. Очень трудно было удержаться и не отключиться, ещё бы чуть-чуть и заснуть могла.

Но к моей неописуемой радости троллейбус всё же доехал куда-то и остановился, хоть я и не уловила сам момент остановки. Заметила лишь, что все пассажиры резко зашевелились, закопошились на своих местах. Потихоньку стали подниматься и один за одним выходить из троллейбуса. А я сижу как примагнитили, и в отупении смотрю, как все расходятся.

Хочу встать, а тело просто деревянное — не слушается меня. Ноги не держат, голова идёт кругом, аж шатает. Так и трепыхалась, пока не осталась сидеть в троллейбусе совсем одна. И как будто этого было мало — свет в салоне окончательно погас.

Моё сердце пропустило удар.

Меня страхом как током долбануло! Что, если сейчас двери сомкнуться, и я окажусь запертой на всю ночь в этом проклятом троллейбусе?!

От ужаса моё сознание, видать, прояснилось.

Я рывком подорвалась с места, ощутив, как меня словно железку магнитом тянет назад на сиденье. Чуть ли не кубарем выкатилась на улицу… Каблук подвернулся, и я рухнула со ступеньки прямо в снег. Немного разбила коленки, ну и ладно! Даже не пытаясь встать, закрутилась юлой, силясь разглядеть — где я?!

А вокруг хрень какая-то… Темень, хоть глаз выколи, фонари не работают, сплошной частокол из высоченных ёлок, покосившиеся трёхногие бетонные столбы, кривые кусты, сквозь которые проглядывает красная кирпичная стена, украшенная колючей проволокой, трещинами и сколами… и гробовая тишина. Только ветер протяжно воет в низко висящих над головой оледеневших проводах.

Давешние пассажиры злосчастного троллейбуса все как один куда-то направлялись. Я, стоя на карачках, пялилась им в спины, пытаясь понять — куда их всех чёрт несёт? Мозг хоть и опух, но на морозном воздухе мне явно полегчало. Голова прояснилась. Я кое-как отдышалась, взяла себя в руки, собрала мысли в кучку. Надо было определяться с местоположением, а то смотрю — народ уж больно шустро улепётывает от меня, буквально растворяясь во мраке. Если б ещё чуть-чуть помедлила, повторилась бы ситуация на проходной ТЭЦ — осталась бы одна сидеть в сугробе.

Я собралась с силами и бросилась догонять маячившую впереди тучную фигуру бабульки. Буквально в два прыжка достигла её, и, спотыкаясь и заикаясь от волнения, спрашиваю — а к-куда, с-собственно, все идут-т-то? А она мне спокойно так отвечает:

— Как куда? Дык на кладбище же. Вот оно. — И показывает рукой на деревья и забор из кирпича, украшенный корявой егозой.

Я сглотнула и говорю:

— Т-так ведь ночь у-уже! Закрыто поди оно, или же скоро зак-кроют…

А она мне:

— Это-то и понятно, вот мы все и торопимся.

Я остановилась. Ресницами хлопаю, чувствую, мозги в черепе начинают плавиться. Никак не пойму — то ли это я с ума сошла, то ли мир вокруг рехнулся?

Стою, недоумеваю, а бабка как ускорилась: куда-то меж деревьев юркнула и пропала! Я на трясущихся ногах подхожу к тому месту, где она скрылась. Смотрю — там между двух высоченных ёлок неприметный проход в заборе. Из переплетающихся еловых веток и чёрных теней образовалась небольшая арка. А уже за ёлками виднеются надгробия и кресты.

С большими сомнениями просунула я было голову в ту арку — ну что бы удостоверится просто… И чувствую… что-то ледяное до самого нутра меня пробирать начинает, аж желудок и всё остальное внутри скукоживается. Кожу мелкими иголочками болезненно покалывает и… верите, чувствую, как лоб и щёки натурально льдом покрываются. Дышать больно — каждый вздох обжигает лёгкие и горло жидким азотом, а с выдохом из меня словно всё тепло высасывают. В глазах у меня темнеет, ноги подкашиваются!

Я в ужасе пулей выскочила оттуда и заметалась по дороге, как загнанный и заполошный заяц, пытаясь сообразить — куда теперь? Не на кладбище! В след за…! Ночью…

Куда угодно, но точно не туда!

А куда?!

Ни черта толком не видно! Дорога буквой зю извивается, и что там за поворотом поди пойми. В какую сторону бежать — направо, налево, вперёд, назад… Куда?! Холодрыга смертельная! Никаких ориентиров вокруг не видно — в темноте всё до того обезличено, что взгляду зацепиться не за что.

Я дёргаюсь, туда-сюда бегаю…

Самым ярким пятном был троллейбус, он никуда не уехал. По-прежнему стоял там, пустой, скособоченный: как он вообще ездил-то? И, знаете, в нём что-то изменилось. Он меня до чёртиков пугал!

Занимал собой всё свободное пространство узкой дороги, перегораживая её полностью, стоял аккурат под знаком в железной рамочке. На всё ещё белеющем, но тронутом ржавчиной фоне читаю: «Остановка по требованию». И символ в правом нижнем углу— православный крестик. Такими знаками на дорожных картах обозначают кладбища.

Что там дальше за троллейбусом — не видно, как не вытягивай шею.

Можно было постараться и проскользнуть мимо троллейбуса, но я боялась к нему приближаться. Воображение у меня разыгралось, нервы тоже, и чего только мне там не мерещилось. Нет, вы представьте: на безлюдной дороге стоит старый, побитый жизнью троллейбус, как скелет какого-нибудь кита, выбросившегося на безжизненный берег, а кругом чёрные ёлки-ёлки, а за ёлками забор, а за ним… гробики!

Я всё же сделала пару неуверенных шажков в сторону троллейбуса, а там как что-то скрипнет! Ещё и рога у этой штуки резко двинулись вверх к проводам. Треск-разряд, — посыпались искры во все стороны!

Я от неожиданности на метр вверх подпрыгнула — аж мозг прострелило! У меня слёзы из глаз брызнули. Я в волосы себе вцепилась, от боли увидев небо в алмазах. И тут поверх всех ёлок мой взгляд натыкается на макушку церкви. И сознание хватается за эту соломинку: если это тот самый храм, что должен стоять на Преображенской площади, получается, я просто оказалась с другой стороны кладбища!

Тут внутри троллейбуса вспыхнул яркий белый свет! Он словно бы привстал, и выпрямился, двери лязгнули и сомкнулись!

Меня оттуда как ветром сдуло!

Я не успела ещё ничего сообразить, а уже неслась на всех парах вдоль забора, по всем сугробам и дороге, зажатой между кладбищенской оградой и дурацкими ёлками, ориентируясь на виднеющийся купол-луковку! Так быстро я ни до того, ни после не бегала. Вырвалась из-за поворота совсем невменяемая, как ошпаренная кипятком кошка, разве что без визга, а может, и с визгом!

Ей-богу, я чуть было не снесла ко всем чертям дурацкую палатку, выросшую прямо поперёк дороги. Какой гений до этого додумался? Еле-ели затормозила!

Уцепилась я за ту чебуречную, согнулась пополам, не могу отдышаться! Глаза как плошки! Чуть на тротуар не осела, увидев, что вокруг полно людей, домов, палаток, машин… всего!

Боже мой, люди!

Боже мой, везде люди, свет, шум — нормальная, привычная улица! Я заревела. Прохожие подозрительно косились на меня, но подходить не спешили. Кто-то один спросил о самочувствии, я пропищала что-то невнятное в ответ, утёрла сопли рукавом и из последних сил похромала к метро.

Не помню, как добралась до своей квартиры. Но хорошо запомнила, что в ду́ше провела целый час. Стояла практически под кипятком, а мне всё казалось, что мороз продолжает пробирать меня до самых костей. Никак не могла согреться и прийти в себя. Ничего не сработало: ни чай, ни клюквенно-спиртовая настойка, ни три тёплых одеяла — ничего. Наелась каких-то таблеток и вырубилась.

На следующий день с кровати уже не встала — всё болит, всю трясёт, температура под сорок. Пришлось вызывать скорую. Врачи приехали, отрыли меня из-под всех одеял, сделали укол и госпитализировали в больницу с подозрением на пневмонию. Выписали только через две недели, сказали, что я перенесла сильное переохлаждение, стресс, потому и слегла. И дома я потом ещё долечивалась дней десять.

Как только оклемалась, из той фирмы сразу уволилась, послав их ко всем чертям с их разъездами, — здоровье важнее.

После этого я до-о-олго опасалась ездить наземным транспортом, даже старалась обходить стороной остановки. Да и сейчас, если честно, тоже против воли опасаюсь.

Главы 1 (продолжение)

Анна замолчала. Молчали и остальные, переваривая услышанное. Таксист отмер первым:

— Может, вы в тот день уже начинали заболевать? А тут стресс из-за всей этой беготни вечером на самом холоде, ругань — всё в кучу. Вот вам и приступ агорафобии какой-нибудь? — высказал Василий свою вполне логичную версию.

Анна хмыкнула в ответ:

— Я тоже примерно так и объясняла себе всё случившееся. Поверьте, сама спустя месяц-два удивлялась тому, что на меня нашло в тот вечер. Вроде бы ничего такого и не случилось, да? Ну мало ли, с кем не бывает: потерялась, испугалась, не сообразила, запаниковала. Короче, сама виновата. И убедила себя в том, что всё это мне померещилось. Ну, если и не прям всё, то многое.

Тем более, всё это как-то само по себе со временем затёрлось, смягчилось в памяти, поблекло. Когда всё кончилось, вспоминать уже не так страшно. Я сменила работу и почти совсем забыла о всей этой истории с троллейбусом. Да, только вот, вы не поверите, повторилось эта мистическая хрень со мной снова. Причём совсем недавно — буквально в этом июле.

рассказ первый: Остановка по требованию (продолжение)

Ни с того ни с сего вскочила у меня на ноге шишка — вчера её не было, а сегодня — бац — и есть. Я — к хирургу. Врач посмотрел и говорит: «Ничего страшного — это у вас Гигрома. Вещь, в принципе, неопасная. Можно ничего не делать, а можно удалить. Хотите, выпишу направление в нашу клиническую больницу?»

Затягивать с решением не хотелось — само оно уже явно не рассосётся. Согласилась оперироваться по ОМС. Провозилась потом с анализами кучу времени. А операция простая: под местным обезболивающим она заняла меньше десяти минут. Сказали приходить через месяц — швы снимать будут.

Через месяц после работы, в пятницу, ближе к семи вечера, я пришла на приём. Швы сняли быстро и чисто, сказали, что всё прекрасно, никаких проблем. Я, счастливая, выпорхнула на улицу. А погода, доложу я вам, была ну просто красотища! Солнце лучистым морем разлилось по улицам и переулкам — затопило город целиком, но не жжётся: предвечерние сумерки постарались. Листва — ну чисто изумруд, аж каждый листик сияет. Тут же тебе цветут анютины глазки, стоят на длинных ножках разноцветные тюльпаны-рюмочки, высажены на клумбах оранжевые помпоны цинний. Газон подстригли как ковёр — пахнет сочной травой. Ветерок ещё такой приятный, игривый. Люди вокруг торопятся, счастливые все какие-то — пятница! Завтра выходной. Всё опьяняет, будоражит, возбуждает, прям как в юности!

Словом, домой идти и сидеть там в четырёх стенах мне не хотелось. Дай, думаю, погуляю, на людей посмотрю, может, мороженку скушаю, в кои-то веки до кинотеатра дойду, может там что интересное показывают, — воздам себе за все старания.

А рядом с той больничкой небольшой парк или скорее сквер. Зелень, клумбы, фонтанчик, велосипедные дорожки, лавочки под тенью крон — о-о-о… — думаю, — то, что доктор и прописал.

Обойдя больничные корпуса вокруг, я вышла с территории больницы через небольшую угловую калитку и зашагала вниз по узенькой улице. Слева от меня — проезжая дорога с односторонним движением, через дорогу — узенький тротуар и впритык к нему жилые — дома и магазины. Справа за символическим, низеньким ограждением протянулся сквер.

Прохожих видно не было. Только впереди, возле дороги стоит девушка. В воздушном таком платье. Коктейльном. Красивом, слов нет — искристом, цвета шампань, и босоножках в цвет. И сама такая симпатичная: модная, стильная — молоденькая.

Заметила у неё над головой на столбе замурзанный знак остановки общественного транспорта с плохо различимыми надписями. Душу мою неприятно царапнуло, но я, вся в своих мыслях, по привычке уже отмахнулась, и прошла мимо, даже с шага не сбилась. Иду себе дальше, глазами выискиваю, где бы вкусняшку себе купить.

А вокруг ни-ко-го. Совсем. Ни прохожих каких, ни собачников, ни пенсионеров, ни машин… Совершенно пустая улица. Витрины, окна в домах — чёрные, пыльные и одинаковые. Выглядели как бутафория или как здания, что уже подготовлены к сносу — словом…

«Не-жи-лы-е» — невольно вырвалось у меня. И тут, словно снег на голову посреди лета, меня настигает — де-жа-вю!

Я так и застыла, не в силах пошевелиться. До меня дошло, что именно царапнуло мою душу несколько секунд назад. Мало того что знак этот проклятый! Так ещё и красотка замерла у самой кромки проезжей части и смотрела себе под ноги. Понимаете? Ни на витрины магазинов, ни в ту сторону, откуда должен показаться транспорт, ни в смартфон — нет, она безучастно уставилась себе под ноги. И напомнила мне эта её замороженная поза… ту, другую женщину, которую я видела холодным ноябрьским вечером в темноте посреди снега. И она ведь тоже именно так стояла — неподвижная, безвольная и у самой кромки тротуара!

«Всё хорошо, всё в порядке, мне всё мерещится», — только и повторяю я про себя как мантру. А сама думаю о том, что у красотки были пустые руки: никакой сумочки или ещё чего-то. Ладно если б она была в джинсах, можно было бы предположить, что всё добро у неё рассовано по карманам. А стоит она так странно, потому что ждёт, когда подъедет её приятель. Но она же была в брендовом платье! Какие там карманы?! Не могу объяснить почему, но именно это коробило меня больше всего, — вероятно, чисто бабские заморочки.

Я там так и стояла столбом посреди тротуара, буквально молясь, чтобы меня хоть кто-то задел плечом, проходя мимо. Я была бы счастлива, но увы.

Я напрягала слух, стараясь услышать хоть отдалённые шаги, но вокруг стояла полная тишина.

И тут я услышала, как к остановке подъезжают…

С характерным, узнаваемым, издевающимся шипением распахнулись двери, — у меня от ужаса волосы встали дыбом! По спине вверх-вниз забегали мурашки! Меж лопаток возник холодок от ощущения чьего-то пристального взгляда.

Меня ждали. Ждали, когда я соизволю обернуться и занять своё… в смысле, свободное место. Клянусь, я точно знаю, что ждали именно меня! Я даже дышать перестала.

Но вот двери сомкнулись. Сил у меня хватило лишь на то, чтобы скосить глаза на дорогу, и я увидела, что мимо меня проехал… Да, это был он — тот самый троллейбус.

Он был всё тем же, таким каким я его и помнила: старый, потрёпанный, кругленький, без каких-либо опознавательных знаков. Внутри салона трое: та девушка, бритый налысо мужчина с бородой и… ба… бабулька с длинными спицами в руках.

Троллейбус давно скрылся с моих глаз, а я так и стояла. И, клянусь вам, за всё это время я так и не увидела ни одного человека на той улице, и ни одна машина не проехала мимо.

С неимоверным усилием я развернулась и на трясущихся ногах поковыляла обратно к больнице, возвращаясь по своим же следам. Зашла в калитку, направилась к зданию и с облегчением выдохнула, увидев пару мужчин в медицинской форме — они стояли возле больших железных дверей и курили. Я думала, у меня от радости случится инфаркт: аж прихватило сердце. Хотела было расплыться в глупой улыбке, но меня перекосило, когда я прочитала на дверях за спинами врачей слово «Морг». Улыбаться мне перехотелось, я заковыляла быстрее. Вышла, как все нормальные люди, через центральный вход и со всех ног в родные пенаты.

На фиг, на фиг мне такие прогулки!

Потом, уже дома, напившись валерьянки и лёжа с прохладным компрессом на лбу, я допоздна шарилась в интернете, пытаясь найти случившемуся объяснение. В первый раз, когда это со мной стряслось, в нулевые, у меня дома никакого интернета ещё не было, а болтать с кем-либо о таком я сочла неразумным. Зато теперь… О-о-о, я отвела душу!

Дело оказалось на удивление трудным, но я нашла парочку упоминаний похожих случаев на тематических сайтах. Порадовалась, если честно, что оказалась не единственной, кто умудрился в Москве нарваться на «Троллейбус-призрак», или «Призрачный троллейбус». Ещё писали о «Призрачном маршруте» — это кому как нравится. Там даже озвучивали теорию, которая объясняла, почему именно троллейбус ездит по городу — всё дело якобы в электрическом напряжении. Эти троллейбусы создают… или создавали какое-то особенное электромагнитное поле, которое позволяет материализовывать нематериальное.

Про маршрут ничего конкретного не написали. Этот троллейбус замечали в совершенно разных районах города, в разное время суток и года. Погода тоже никак не влияет на это дело. Есть только одно общее — остановки этого маршрута всегда располагаются рядом с крупными больницами, моргами, кладбищами и, как ни странно, есть на всех крупных шоссе. Живой человек увидит этот троллейбус, только оказавшись не в том месте и не в то время, за компанию с пассажиром, вызвавшим этот призрачный транспорт. Как это происходит, непонятно.

Ещё я вычитала, что тяжело болеющие люди чаще других видят этот призрачный транспорт. Якобы один онкопациент несколько месяцев наблюдал в окно своей палаты, как к больнице подъезжает некий троллейбус, и недавно умершие пациенты, в том числе его сосед по палате, в него садятся. Он и персоналу больницы говорил об этом, но врачи крутили пальцем у виска: «Нет там никакой остановки. Вам, больной, всё это от лекарств мерещится». Мужик там чуть с ума не сошёл, кажется, сбежал домой прям в том в чём был — в больничном.

Впрочем, всё это только слова, разумеется. Что было, чего не было, что там есть на самом деле, никто не знает.

А ещё на одном форуме, посвящённом приметам и суевериям, я вычитала, что надо опасаться разного рода проходов, через которые регулярно выносят мертвецов. Мол, идёшь тем же путём, что и покойник, и, сам того не желая, можешь последовать за душами умерших. Что-то там с дверными косяками связано — это называют ёмким словом «граница». Не знаю, можно ли этому верить.

Глава 1 (продолжение)

— О как! А как же тогда в тот первый раз получилось? Там тоже какая-то больница была? — озадачился таксист.

— Ожоговый центр.

— Не думал, что в наше время душам умерших услуги перевозчиков требуются, — не удержался от шпильки Василий, хотя сама история ему понравилась — правдоподобная, да и пассажирка рассказывала так живо и эмоционально, что было видно: переживает. Рассказчики из женщин, конечно, ещё те — логика у слабого пола своеобразная. Любят драматизировать. Их слова не всегда надо понимать буквально.

Таксисту ответила не Анна, а старушка с заднего сиденья, про которую все успели позабыть, поэтому её слова прозвучали несколько неожиданно:

— Тут ничего удивительного нет, уверяю вас. — Голос старушки был тихий, насмешливый, спокойный и уверенный, он журчал как ручеёк.

— Существуют тысячи упоминаний о разных перевозчиках душ — такие легенды были во все времена, в каждой стране и у каждого народа. Вспомните хотя бы самого знаменитого — Харона. Но есть работяги и помельче — местные, так сказать, местечковые. И перевозчики эти, надо думать, идут в ногу со временем и прогрессом. Оно и понятно, народу-то сколько нынче народилось по всей земле. Раньше в основном упоминались разного рода лодки, а также священные животные и птицы, на чьих спинах люди ездили в дремучие времена. Потом заговорили про колесницы, дальше были кареты, корабли. С семнадцатого века пошли слухи про экипажи, а в пустынях рассказывают о караванах.

Теперь вот речь уже идёт про троллейбусы, автобусы, может, и поезда есть. А почему бы и не про такси? А там, глядишь, появятся и самолёты. Главное, что объединяет все эти легенды про перевозчиков между миром живых и мёртвых, — это общественный характер их транспорта. Уж вы мне поверьте, молодые люди, я знаю о чём говорю. Я всю свою жизнь в главной библиотеке страны проработала.

В зеркале заднего вида Василий видел, как старушка многозначительно продемонстрировала указательный палец, дабы подчеркнуть последнюю фразу, и с достоинством поправила свой красный беретик.

— Ишь ты… Но всё же почему? Я хочу сказать, зачем душам умерших всё это? Разве нельзя просто — фьють — и ты уже где-то там на небесах? Так ведь обычно рассказывают.

Анна развернулась вполоборота и заинтересованно посмотрела на старушку: что та скажет.

— Это, знаете ли, вопрос на миллион или даже два — можно ли «фьють» или нельзя и отчего это зависит. Точнее, кому можно «фьють», а у кого попросту не выйдет. Люди-то разные бывают. И как оно там… — старушка неопределённо кивнула куда-то вверх, — …кто из нас тут думает? Возможно, некоторым в этом деле требуется помощь. То, что личность человеческая неуничтожима практически доказано. После смерти тела душа ещё минимум три дня мыкается тут, на грешной земле, а только потом уже «фьють» на небеса. А может, и по другому адресу. Вот в последнем случае я бы тоже не торопилась. Как знать, по своей ли воле призраков тянет к этим… остановкам?

Василий же потянулся за тощей сигаретной пачкой, лежащий на приборной доске и украшенной яркой картинкой раковых лёгких: была у него привычка — раздумывая, курить. Но он замер, так и не дотянувшись до сигарет.

— А водитель?! — резко всполошился таксист. — Вы видели того, кто был за рулём?

Он уставился на Анну. Та дёрнулась, как от болезненной судороги, её глаза неестественно широко распахнулись в испуге, вызвав недоумение Василия. Женщина поспешно потёрла лоб, нахмурилась, сосредоточилась.

— Я не совсем уверена. То есть он точно был, но в памяти осталось скорее ощущение чьего-то присутствия, некое движение с водительского места, а вот образ… Не знаю. Я думала про него. В первый раз порывалась узнать маршрут и потом, уже на кладбище, сначала думала попросить помощи. Во второй раз просто хотела на него посмотреть, когда мимо проедет. Но каждый раз эта мысль просто исчезала из моей головы, по-другому и не скажешь. Вот намерение пообщаться с водителем есть, а в следующую секунду отвлекаешься и тут же забываешь, что хотела сделать. Потом вспоминаешь, а уже поздно.

Анна замолчала.

— Видимо, нам не полагается их видеть. Вряд ли их, кто бы это ни был, можно назвать приятными… или даже людьми, — авторитетно прокомментировала старушка, косясь на Анну.

Пассажиры такси умолкли, каждый думал разное. Снаружи упрямо барабанил дождь, стремительно темнело. Вдоль дороги зажглись желтоглазые уличные фонари. Кто-то из водителей нервно гудел клаксоном. Кто-то курил. Кто-то был увлечён своим смартфоном. У кого-то в салоне грохотала музыка. Обычная вечерняя пробка в Москве.

Глава 2

— Кхе-хе… Что-то долго стоим, — не выдержал повисшей тишины Василий и стал торопливо набирать сообщение в мессенджере. — Сейчас у коллег поспрашиваю, что на дороге творится. А то никогда такого не было, и вот опять. — И, судя по выражению его лица, новости не радовали: — Ах ты ж! — засопел он и принялся строить своим пассажиркам виноватые глазки: — Тут такое дело, дамы… — замялся он. — Там, чуть дальше, за светофором за каким-то лядом асфальт расковыряли. Перекрыли пол проезжей части — нашли время. Так что машины двигаются там в час по чайной ложке. А авария, что у нас впереди, только усугубила ситуацию. Вот такие невесёлые дела …

— Невезуха: и метро, и дорогу — всё закрыли! — Анна обессиленно откинулась на спинку сиденья и закрыла лицо руками — хотела было потереть глаза, но вовремя вспомнила про косметику.

«А-оу» — пиликнул сообщением водительский чат.

«Вась, зацени только — ни одного гайца! Все лезут, как тараканы, во все просветы и щели, включая тротуар и встречку! Я битых два часа не могу проехать и километра, проспект забит! Считай, без заработка сегодня!» — возмущался некто Михась.

«Да-а, дела! Походу, я от тебя недалеко стою», — отвечал коллеге Василий.

Ему хотелось курить, но в машине пассажирки, их вряд ли обрадует табачный дым. Только и оставалось, что трепать языком. К тому же Василий полагал, что развлекательная программа входит в стоимость поездки, и старался обеспечить сервис.

— Вот такие дела, дамы… — повторился он. — Тут либо стоять и ждать, либо вам что-то делать, — как бы намекнул он.

— Посидим, подождём. Вот дождь прекратится, тогда хоть из машины можно будет выйти да прогуляться пешочком, — деловито пробухтела старушка, с полуслова смекая, куда ветер дует. Кому-кому, а ей-то спешить было некуда. Анна тоже не торопилась проявлять инициативу — она тут первая была.

Василий согласно покивал: наше дело предложить. Ему же лучше: в компании дам всяко веселее, чем одному в пробке париться.

— Михась — мужик надёжный. Если он говорит, значит, он знает. Я года три с ним знаком. В нашем деле разбирается отлично. Если что-то поломалось в механике, я лучше к нему обращусь, чем в шиномонтажку. На дороге без поддержки подчас не выжить, да. Водительская солидарность — это, я вам скажу, не хухры-мухры, жизнь спасти может.

— Хех. — неопределённо отозвалась старушка.

— А что, разве не так?

— Всё так, всё так… Но, знаете, Василий, не всяким «коллегам» можно попадаться на глаза. Подчас это рискованное дело.

— Ду-умаете? — заинтересованно протянул таксист.

— А то. Да в мире нет таких людей, которые не смогут поведать вам пару-тройку баек о своей профессии, подчас страшных, а то и загадочных, — старушка стрельнула глазками на Анну и продолжила: — Рыбаки, музейщики, актёры особенно этим увлекаются, но и сантехники с мусорщиками смогут много чего рассказать, если вы их о том спросите. А вам-то, водителям, разъезжающим по нашим дорогам и весям, небось, сам Бог велел, а?

— Есть немного. — Василий развеселился, на ум ему и в самом деле пришли кое-какие ходовые легенды: «про ночное такси», «любовную машину» и «допельгангера на дороге».

— Вот-вот, о чём и речь. И у нас, библиотекарей и архивариусов, тоже в ходу свои страшилки есть о… как раз о своего рода коллеге — «Чёрном библиотекаре».

— Ха-ха-ха! «Чёрный библиотекарь»! Вы серьёзно, мадам?! — Таксист аж по рулю стукнул, веселясь. — Он, наверное, является по ночам к тем, кто книжки вовремя не вернул!

Анна тоже не смогла удержаться от улыбки, вспомнив, как в детстве они с подружками рассказывали друг другу страшилки про «чёрный-чёрный лес», про «чёрную-пречёрную комнату», про «чёрную старуху», что живёт с тобой по соседству, про «чёрный-пречёрный дом» и гвоздь программы — «чёрный гроб на колёсиках», что едет за тобой по городу.

— Вот вы зря смеётесь, молодые люди, — нисколько не смутившись, продолжила чуть ехидно старушка. — Если хотите знать, легенда эта возникла весьма и весьма давно. Ещё в восемнадцатом веке в Европе, между прочим, о таком явлении уже говорили в определённых кругах. Правда, величают их, «библиотекарей» то бишь, в разных уголках света по-разному. Кое-где говорят «Дьявольский библиотекарь» или «Чёртов», иногда переводят с какого-нибудь языка как «Адский».

Она произнесла слово «Адскый» на устаревший манер — с буквой «ы», и прононсом.

— Во Франции, например, есть Хранитель Национальной библиотеки, вы знали? Призрак такой. И тамошние сотрудники полностью убеждены в его реальности. Совершенно естественно, что и мы тут, в России, не остались в стороне от сих паранормальных явлений. И призрак у нас свой имеется — привидение знаменитого библиофила Николая Александровича Рубакина, например. Но речь сейчас не о нём — он добряк и от нашей Ленинки не отходит. А те, о ком я говорю, — они другие. Во времена моей юности разного рода мистика не приветствовалась, так что сочных эпитетов вроде «адский» и «дьявольский» в ходу не было. Потому мы говорили проще — «Чёрный библиотекарь».

— Реально? Этот ваш Чёрный библиотекарь, он что, нерадивых читателей и студентов наказывает? — хмыкнул в усы Василий, который просто не мог представить, зачем бы ещё какому-либо библиотекарю кошмарить завсегдатаев пыльного царства книг.

— Нет, вовсе нет. Это вы, батенька, сказок наслушались. Но, по сути, никто и не знает, почему к нему может явиться Чёрный библиотекарь. Его цель вовсе не нерадивые студенты, как вы изволили предположить. Тем более, что в Ленинке книги на руки не выдаются. Совсем даже наоборот — в первую очередь Чёрного библиотекаря интересуют люди образованные, и те, кто действительно любит книги: профессора, писатели, завсегдатае читален и мы — работники библиотек. Потому-то «этого чёрта» и прозвали — библиотекарем. Вот только встреча с этим… персонажем плохо заканчивается для того, на кого падёт его выбор.

«Умеет старушка заинтриговать», — пронеслось в голове Анны.

— Так, может, это не так уж и страшно, если уж никому и ничего об этом не известно? — спросила она, поглядывая на старушку. Она-то боялась, что её на смех поднимут с россказнями про троллейбус, ан нет, и пооригинальней кое-что нашлось.

— Как это? Как это неизвестно? Но вы-то, мадам, его наверняка видели? — расчётливо подначивал Василий.

— Я? Нет. Сама я не видела, не сложилось, не повезло. Или наоборот, как раз повезло, провидение уберегло. А вот моя близкая подруга с ним столкнулась. И, кстати сказать, тоже в общественном транспорте, в метро.

— При людях? — удивилась Анна.

— Я бы так не сказала. Поздно ночью.

— И? Что с вашей подругой случилось? — Василий уже был заинтригован новой историей.

— Ни-че-го… — просто отозвалась вредная старушка.

Таксист и Анна переглянулись и одновременно разочарованно скисли, как молоко. Они-то надеялись, а тут такой облом.

Но старушка просто нагнетала напряжённость. Выдержав мхатовскую паузу, понизив голос до трагической иронии и добавив нотки жёсткости, она продолжила свою неоконченную фразу:

— …Не было там никакого «потом». Пропала моя Алёнушка вскоре после той роковой встречи. Этим всегда и кончается. Потому и не знает никто, с какой целью является тебе Чёрный библиотекарь, за какие такие заслуги, что потом случается и куда пропадают люди.

— Как это пропала? Просто пропала и всё? Так, может, она не потому пропала, что с этим вашим «библиотекарем» или кем-то там столкнулась, а так, совпадение просто? Мало ли, почему мог пропасть человек. Тем более, если это привлекательная девушка. Она ведь была привлекательной девушкой, эта ваша подруга? — пробасил Василий.

— Э-э-э, нет. Если бы всё было так просто или если бы только один человек пропал, тогда да, совпадение. А вот если регулярно люди по всему миру исчезают, да ещё и при схожих обстоятельствах, да каких, да ещё и одной страсти верные по жизни — книгам, — какое же тут совпадение? Счёт идёт на десятки людей, а то и сотни, может, уже тысячи пропавших, мы же не знаем этого — такую статистику никто не ведёт, — зловеще пропела старушка, совсем как Баба-Яга из древнерусской сказки.

— Метро, да? А как это случилось? — спросила Анна, опасаясь, что скоро и на метро будет ездить с опаской. Но эту историю она хотела дослушать до конца — интересно же, что этот божий одуванчик в красном берете может придумать.

— Как случилось спрашиваете? А вот я вам сейчас расскажу…

«А голосок-то окреп», — отметила про себя Анна.

рассказ второй: Чёрный библиотекарь

Была у меня подруга — Алёна Веретень её звали. Мы с ней одногодки, да и имена у нас удачно рифмовались — она Алёна, а я Элина. Познакомились, когда поступили в Библиотечный институт — в те годы он носил имя Молотова, а сейчас это Московский государственный университет культуры и искусств. В Химках он располагался, да и поныне находится там же.

Мы с Алёной были круглыми отличницами. Во всём первые на курсе — активистки, комсомолки, во всех фестивалях и спортивных соревнованиях участвовали, словом, идейные, юные, бесстрашные строители светлого коммунизма. Воплощение идеального студента в те годы.

А как иначе? У меня отец — член Политбюро ЦК КПСС, а у Алёны дед — герой Советского Союза, лётчик в прошлом. И нет ничего удивительного в том, что после получения красных дипломов нас, как самых достойных, направили на работу не куда-то там, а в Государственную библиотеку СССР имени Ленина — а это далеко не каждому было дано, скажу я вам.

Ух, было времечко! Моя молодость… Вы себе представить не можете, какие люди там работали, какое это невероятное здание — наша Ленинка, какие там помещения, какая планировка — настоящий лабиринт, прям Кносский дворец! Для посетителей Ленинка — это прежде всего красота и удобство интерьеров, а для сотрудников изнанка всей этой кухни иначе выглядит, но впечатляет даже сильнее, поверьте. Впрочем, что я вам тут буду рассказывать, захоти́те и сами посмо́трите — там теперь везде экскурсии водят.

Как нас тогда всё восхищало! Игрались как дети малые, ей-богу: своего рода смс по пневмопочте друг дружке посылали, было дело, и бутерброды с пирожными на конвейере для книг отправляли, ой, чего только не творили… Хе-хе, вспомнить приятно. Если бы не строгое начальство, которое ревностно следило за дисциплиной на рабочем месте, мы бы там, ух, перевернули бы всё с ног на голову, как пить дать. Но нам воли не давали, старшие товарищи держали нас, юнцов, как и положено — в ежовых рукавицах. Шаг влево — выговор! Шаг вправо — приказ! Приписан к какому-то этажу, хранилищу или залу — так ни-ни со своей территории, дежурные бдят. А теперь там кругом датчики, камеры, всё автоматизировано и по пропускам…

Я тогда жила с родителями на Кропоткинской улице, на Пречистенке, то есть. Тогда личных автомобилей на дорогах не в пример меньше было, что такое дорожная пробка, знать не знали, зато все ездили общественным транспортом. Утром и вечером давка страшная. Потому я, как правило, до службы пешочком добиралась. Полчасика неспешного хода мимо особняков восемнадцатого века: сначала мимо дома Айседоры Дункан, потом салатовой усадьбы миллионерши Коншиной, жёлтеньких домов Орлова и Лопухиных, через Гоголевский бульвар, прямо по Волхонке — и я на работе. А вот Алёне приходилось кататься на метро — она с семьёй на Соколе, на Ленинградском шоссе жила.

Подруга моя была такой хорошей девочкой. Всё время улыбалась. Я никогда не видела, чтобы она хмурилась, сердилась. Даже когда плакалась мне на что-то, и то казалось, что она улыбается. Лёгким она была человеком, всё в облаках да мечтах порхала. Болтушка, каких свет ещё не видывал. А какая красавица! Тонкая фигурка, золотые косы, синие глаза, курносый носик… куда там манекенщицам всяким. Все взгляды к себе притягивала, куда бы мы с ней не пошли.

Всё свободное время она проводила возле стеллажей с томиками романтической поэзии. Знаете, тогда подобные увлечения комсомолок не слишком поощрялись, но, если это страсть, то тебя никакие убеждения не остановят. Да она и сама стихи сочиняла, тетрадки мне показывала. Всё больше о трогательных и сентиментальных вещах она там писала, а не о строительстве светлого будущего для страны. Не могу судить, шедевры ли то были или нет, но весьма недурственно, как по мне. Разве что очень наивно. Но Алёнушка всегда была мечтательницей вплоть до её роковой встречи с… с этим чёртовым библиотекарем.

Тогда-то для меня вся эта бесовщина и началась.

Как и прочие — коллеги, родные, — я к своему стыду тоже не сразу заметила странную перемену в подруге. Да и ничего такого уж там и не было, что бы в глаза бросилось. Подумаешь, молчаливая да задумчивая ходит — эка невидаль, в своих мыслях пребывает и отвечает невпопад — со всеми случается время от времени, разве нет?

Я, признаюсь, подумала, что она влюбилась. У Алёны что не неделя, то новая любовь случалась. А парень, поди, внимания не обращает или вовсе уже занят — такое ведь любую из колеи выбьет, вот и сохнет девка. Я и не стала к ней лезть. Думала, что потом, когда она созреет, сама мне всё расскажет, как и всегда.

Но время шло — неделя, за ней вторая началась, а подруга как воды в рот набрала. Вот тут и прозвучал-таки тревожный звоночек, ёкнуло моё сердечко, неспокойно стало на душе. Не могу сказать, что я заметила нечто пугающее, и всё же… Моя Алёна выглядеть стала иначе. И это я не одежду или причёску имею в виду, нет, совсем не это. Говоря современным языком, аура вокруг неё изменилась.

Человек как-то незаметно изменился внутренне, понимаете. Пропала та улыбчивая девчонка с косичками, которую я хорошо знала. Куда-то делась её привычная лёгкость и непринуждённость в общении — человек замкнулся в себе. Исчезли искорки задора в больших фиалковых глазах — теперь в них читалось беспокойство.

Стала она бледная, аж до синевы под глазами. Даже двигалась иначе — сгорбилась, ногами шаркает, глаза уставшие-уставшие и при этом как-то лихорадочно блестят. Раньше мы всё время проводили вместе, а теперь стоило мне лишь отвернуться на секунду, а Алёны уже и след простыл. Она начала задерживаться на работе, гулять и на танцы больше не ходила. Появлялась на службе ни свет ни заря, а уходила из библиотеки последней, после уборщиков, когда сторожа её из хранилищ выгоняли. Наши коллеги на этом внимание не заостряли — работает человек и работает, никаких нареканий нет, а что она в своё свободное время делает, кому из посторонних людей до того дело есть?

Но то коллеги, а я ей подруга! Самая близкая как-никак. И меня всё это тревожило, сами понимаете.

И вот как-то в середине недели я не выдержала, моё терпение лопнуло. Решила — кровь из носу, но сегодня я всё узнаю!

Дождалась обеда, а Алёны нигде нет. Кинулась её искать. Думала, она опять у полок с поэзией девятнадцатого века застряла — зачиталась. Прибегаю туда, а там только Ольга Степановна, наш научный сотрудник, томики по местам расставляет. Спрашиваю про Алёну, а мне в ответ:

— Алёна твоя нынче попросила разрешение у старшего библиотекаря научно-библиографического отдела, чтобы посещать закрытые фонды. Её неожиданно заинтересовали книги про историю культов и сект в царской России, жизнеописание Редьярда Киплинга, полное собрание сочинений Гёте, а также списки, энциклопедии и словари. Она никак над кандидатской работой задумываться начала — пора уже. И тебе тоже неплохо бы за ум взяться, — просветила меня вредная Ольга Степановна.

Вы знаете, были времена, когда только избранные допускались к материалам, которые хранились в Ленинке. А к некоторым книгам и сейчас доступа нет, только по спецталонам, но в этом вам никто из работников не признается — секретная информация.

Фонды библиотеки формировались в том числе из конфискованных и национализированных частных библиотек. И в тех частных коллекциях много разного попадалось: по демонологии, алхимии, масонам, иллюминатам, разным сектам, культам, магии и прочее всякое-разное. И Алёна заинтересовалась как раз материалами из списка «не для всех» — на этом легко можно было сделать научную работу: тема-то неизбитая.

Я призадумалась. Вон оно как всё выходило, а мне она ничего не сказала. Ну, думаю, ещё подруга называется — я тебя дождусь, я тебя к стенке-то прижму и признание хоть клещами, но вытащу! Есть, пить и в туалет ходить всем надо — без этого не обойтись.

И я дождалась!

Подруженька появилась на рабочем месте, тут-то я её и сцапала за руку, за собой потащила — она так упиралась! А я её подальше в прохладный сумрак хранилища меж стеллажей с книгами затолкала, прижала в укромном закутке к толстому пупырчатому стеклу затемнённого окошка, даже лампы в этом особенно тёмном проходе включать не стала — нас там никому не видно и не слышно.

— Ну здравствуй, дорогая! — говорю я ей. — А ну, признавайся, что с тобой творится?! С чего вдруг тебя в закрытые фонды понесло? Я ведь теперь не отстану, хоть ты плачь, хоть дерись, ты меня знаешь, говори! — накинулась я на неё.

А она мне в ответ не то испуганно, не то печально, верите, мямлит чуть не плача:

— Да не то что бы я рассказать тебе не хотела, просто я не знаю, как объяснить всё это. Веришь, Эля, сама не понимаю, что со мной творится!

Тут уж я поняла, что дело плохо — вляпалась, поди, наивная, может, даже забеременела — вот и таится теперь по всяким тёмным углам, в глаза людям боится смотреть. Дело нехитрое, но с нашими родными скандала не избежать — вот тебе всё и объяснилось.

— Рассказывай, как дело было! — потребовала я у неё.

И она мне рассказала. Но совсем не то, что я ожидала услышать. Не было там никакого парня, и никакой кандидатской даже не пахло. А было вот что.

За пару недель до этого нашего разговора возвращалась она домой поздним вечером — в двенадцатом часу. Ехала, считай, в пустом вагоне метро. Как она сама мне сказала — «всего-то парочка человек по углам дремала да черноволосая девушка приятного вида, очень элегантно одетая, сидела рядышком с раскрытым томиком».

Наверняка ведь и вам случалось в такой ситуации заглядывать кому-то через плечо и читать чужие строчки — было ведь, да? А для нас это, считай, профессиональный интерес. Вот и она не удержалась. А в те годы книги не так уж и легко было раздобыть, тем более такие — в алый бархат обёрнутые да с золотым оттиском — ручная, штучная работа переплётчика, а не типография какая.

— Веришь, Элина, красота неземная! — чуть ли не захлёбывалась от восторга подруга, описывая книгу. — Читаю — на первый взгляд не то поэма, не то стихи. Но никак не пойму, что написано. Буквы русские, а в знакомые слова-то никак не складываются. Вроде как иностранные слова записаны нашими русскими буквами, чудно так. Да ещё и текст у меня перед глазами всё время плывёт. Ну, думаю, устала я. Тру глаза, тру, а всё присматриваюсь к строчкам: мне ж интересно. Чуть ли не на плечо хозяйке книжки залезла сослепу, та меня и застукала за этим делом, разумеется.

Ко мне поворачивается, на пушкинскую Наталью Гончарову как две капли воды похожа. И спрашивает она меня с улыбкой, и голос приятный такой, певучий:

— Тоже интересуетесь поэзией?

— Да. Извините, я не хотела… понимаете, я в библиотеке работаю и вот… — заблеяла Алёна, смущаясь.

— Какое совпадение, я тоже! И книжка эта библиотечная. Я её с работы прихватила. Только т-с-с-с, чур, никому, — заговорщицки понизив голос, сказала девушка Алёнке. Незнакомка не злилась, а вроде как наоборот, даже обрадовалась тому, сколь неожиданно у неё нашлась коллега.

— Неужели? Здорово! — восхитилась Алёна.

У них тут же завязался разговор. Это меня не удивило. С Алёной такое постоянно происходило — люди к ней всегда тянулись. Девушка представилась Натальей, удивительно?

— Хочешь, — говорит эта Наталья Алёне, — я эту книгу дам тебе почитать, раз такое дело? А потом вернёшь. Только никому ни слова, уговор? Хочешь?

— Хочу! Конечно, хочу! Я никому ни слова, клянусь!

И Алёна, наивная душа, без всякой задней мысли, представляете себе, взяла ту книгу.

По её словам, они с той Натальей обменялись рабочими телефонами, договорились созваниваться и, довольные друг дружкой, разошлись. Та вышла на «Белорусской» станции, а Алёна покатила до своей конечной, листая доставшийся ей небольшой, раритетного вида томик.

— Если всё это правда, тогда не понимаю, что с тобой творится? Это же всего лишь книга. И зачем тебе тогда закрытые фонды? Что такого там написано? Что-то подозрительное? Об этом нужно куда следует доложить! — строго сказала я подруге. А она почему-то рассердилась и в слёзы:

— Ты не понимаешь! — кричит. — Ты меня не понимаешь! Никто тут меня не понимает! Это не так просто перевести на русский! Подозрительного нет ничего, но там такое… такое! Об этом в обычных наших книгах тебе не напишут! Мне многое приходится переводить. И не только слова, но и содержание — смысл!

Я опешила — что это с ней творится: раньше Алёна никогда не повышала на меня голос. И я потребовала показать мне эту подозрительную книгу. Я хотела убедиться в том, что там не написано чего-то этакого — подсудного.

Алёна нехотя принесла мне томик, который она по-тихому пронесла мимо охраны на работу. Вообще-то это против правил — свои книги в Ленинку не приносят. Но нет таких правил, которые бы не нарушались.

Это была книга как книга, может, не самого обыкновенного вида, но всё же ничего такого. Переплёт отлично сохранён: алый бархат и белый шёлк, позолота на торцах, но имени переплётчика нет. Слова действительно были иностранными — латынь вроде как, но написано всё и в самом деле нашими буквами. Замысловатый экслибрис мне был не знаком, но видно, что ещё дореволюционный.

Я принялась разбирать библиотечные метки. Штамп указывал на одну из библиотек Московской области, что было странно: раритеты всегда хранились как раз у нас. Попыталась прочитать вслух титульный лист — «Хабэ́нт су́а сибэ́ра ли́тэс хабэ́нт су́а фа́та ли́бэлли. Артур Ди…». Дальше я прочитать не успела — Алёна поспешно вырвала книгу из моих рук!

Видели бы вы тогда её лицо…

Никогда этого не забуду.

Такое лицо сложно описать цензурными словами. Вместо миленького кукольного личика Алёны предстала совершенно жуткая, буквально мученическая гримаса, искажающая живые девичьи черты. Я впервые видела, как люди зеленеют от ревности, словно черти какие. Она так больно схватила меня за руку, что у меня остались синяки. Добавлю, что мы стояли в тихой и сумрачной части здания, где меж стеллажей был слышен лишь бездушный механический шум конвейера для транспортировки книг.

Я такого не ожидала. Чего угодно, но не этого! Растерялась и лишь рот себе рукой зажала, чтобы не взвизгнуть от боли. Естественно книгу я из рук выпустила. А Алёна, словно очнувшись, спохватилась, вернула себе более-менее привычный, но рассерженный вид, схватила свою драгоценную книжку и буквально вприпрыжку от меня убежала. Так я и не узнала, о чём же было там написано.

Я потрясла головой, отгоняя нереальное видение, которое мне явно почудилось, привела в порядок мысли и, если уж говорить честно, сочла все эти танцы вокруг книги блажью подруги. Решила, что это само всё пройдёт, как насморк. Подруга через пару дней отойдёт, и тогда снова поговорим, уже нормально. А у кого на ровном месте не случались ссоры?

Эти пару дней мы с Алёной почти и не разговаривали. А я тогда ещё в отпуск собралась. Оставлять всё вот так, не разобравшись толком ни в чём, мне не хотелось, и я попыталась ещё раз откровенно поговорить с подругой. Нашла её… и мне показалась, что Алёна не в себе. И я вместе с ней.

Но тогда я ничего не понимала и ничего не сделала. С тем и ушла в отпуск, о чём сожалею до сих пор. Если б я тогда хоть что-то предприняла — предупредила родных Алёны, посоветовалась бы с кем-нибудь, и пусть меня подняли бы на смех, зато совесть была бы полностью чиста. И как знать, может тогда всё могло сложиться как-то иначе? Но на тот момент это казалось выше моих сил.

А через месяц, когда я вернулась на работу, меня сразу вызвали к директору — самому Ивану Петровичу Кондакову. В кабинете также присутствовала руководитель моего отдела каталогизации Ирина Васильевна и пара каких-то мужчин, что называется, «в штатском». У меня при виде этих двоих «в штатском» коленки ослабли. Такое начало рабочей недели не сулило ничего хорошего.

— Проходи, Эля, присаживайся, не волнуйся, — поспешил мне на выручку директор.

Иван Петрович — человек вежливый, интеллигентный и замечательный руководитель был. Я немного успокоилась и присела на краешек стула.

— Вот, тут товарищи пришли… — замялся директор, — …из «органов». Хотят поговорить с тобой об Алёне, — закончил он.

При этих словах кровь отлила от моего лица. Неужели, думаю, всё-таки в той книжке было нечто «такое»!

Тут со своего места поднялся один из тех, что из «органов», подошёл ко мне и сказал:

— Элина, ты знаешь, где твоя подруга сейчас?

— Не-е… не… нет. — Я попыталась сглотнуть. — А разве она ещё не пришла?

Все выжидающе смотрят на меня.

— Ты знаешь, что она пропала и её не могут найти? Семья сильно переживает. Если тебе что-то известно, лучше расскажи нам — это поможет. Возможно, это даже спасёт твоей подруге жизнь.

Я так перепугалась при этих словах! Я ведь всё это время провела в Крыму с родителями и ничего не знала. Скрывать что-либо я не собиралась. Всё как на духу выложила. Всё, что знала, лишь бы это помогло найти Алёну.

Меня внимательно выслушали. Рассказ о таинственной девушке и подозрительной книжке заинтересовал присутствующих. Они уточнили у Ирины Васильевны, не выносила ли Алёна из здания что-то подобное. Но ничего такого за Алёной замечено не было.

— А как это случилось? — не выдержала я. Думала, мне вообще не ответят, но мне кратко пояснили.

— Пару недель назад в рабочую субботу кто-то позвонил в ваш отдел и попросил Алёну, её позвали к аппарату. Присутствующие в кабинете товарищи слышали, как Алёна договорилась с кем-то встретиться во время обеденного перерыва. Она была радостна и взбудоражена. В час она вышла из здания, сказав коллегам, что может задержаться на обеде, но обязательно вернётся. Здесь остались её вещи. Но назад она уже не пришла, и больше от неё никаких вестей не поступало.

— Эля, ты заметила что-нибудь необычное в поведении Алёны, когда виделась с ней последний раз?

— Нет! — поспешно вскинулась я — и соврала, сама от себя такого не ожидая. И, растерявшись, продолжила: — А в ту субботу я её и вовсе не видела.

Как будто это и так не было очевидно.

— Странно. Поссорились что ли? — удивилась Ирина Васильевна.

— Да, немного.

— Из-за той истории, что ты нам рассказала?

— Да.

— Понятно.

Люди «в штатском» удалились, выяснив, что хотели. Когда за ними захлопнулась дверь, я продолжала смотреть на неё — никак не могла привести мысли в порядок. Но услышала, как Ирина Васильевна негромко произнесла:

— Вот и ещё одна попалась. Не найдут.

— Почему?! — встрепенулась я.

Ирина Васильевна и Иван Петрович обменялись беглыми взглядами. Причём во взгляде директора читалась некая укоризна в адрес Ирины Васильевны, мол, что же вы, голубушка, ерунду всякую повторяете. Мне дали понять, что пора на выход, и мы с Ириной Васильевной покинули директорский кабинет.

Но я уже достаточно пришла в себя, чтобы начать проявлять характер.

— Ирина Васильевна, почему вы сказали, что Алёну не найдут? — насела я на начальницу, впрочем, не особо рассчитывая на результат. Ирина Васильевна была женщиной серьёзной — учитель по образованию, и характер имела соответствующий, при библиотеке она состояла ещё в войну. Кто-кто, а она просто так болтать не стала бы — значит, что-то знала.

— Видишь ли, Эля… — Ирина Васильевна явно пыталась подобрать нужные слова. Как педагог, она не позволяла себе игнорировать вопросы своих подопечных. Но тут, видимо, было нечто такое, о чём говорить стоило с оглядкой.

— Видишь ли, в чём дело. Я уже не раз слышала похожую историю — люди нашей профессии или точнее наших интересов пропадают при схожих обстоятельствах далеко не вперво́й.

— Да?

— Да. Я уже была свидетелем одной такой же ситуации. Ещё до войны служила в нашей библиотеке девушка Олеся и она тоже в своё время где-то раздобыла некую странную книгу, которую старательно прятала от всех нас, но всё же недостаточно хорошо. Подругами нас назвать было нельзя, просто коллеги. И вот она, точно так же, как и теперь Алёна, пропала.

— Но ведь тогда, в тридцатые, время было такое, люди «пропадали», но не совсем бесследно, как бы сказать… Мало ли что могло случиться, — замялась я, не желая вставать на тонкий лёд политических разговоров.

— Понимаю о чём ты. Но, поверь, это был не тот случай. Обстоятельства исчезновений Алёны и Олеси схожи. Всё начинается с неожиданного и, как правило, приятного знакомства с разными людьми, после которого в руках «избранного» остаётся некий предмет. Совсем не обязательно книга, вполне может оказаться и что-то другое, но «подарочек» всегда связан с тем, что для «жертвы» имеет особое значение. И потому отнестись пренебрежительно к нему не получается. Но это-то и опасно.

Чем больше ты интересуешься тем, что попало тебе в руки, тем больше увязаешь. «Вещь» таит в себе загадку и вызывает ощущение, что если ты разберёшься в ней, то получишь некое сакральное знание, что полностью тебя удовлетворит и решит все твои проблемы в жизни, как пресловутый философский камень или священный Грааль, понимаешь? Все твои желания будут исполнены. «Предмет», словно шарада, азартная игра, захватывает тебя в ловушку, оказывая сильнейшее воздействие на разум и психику.

Человек постепенно утрачивает способность размышлять здраво, им овладевает желание получить «ценный приз». И жертва начинает меняться, и далеко не в самую хорошую сторону. С человеком что-то происходит, в нём верх берут такие качества, как жадность, алчность, ненасытность, возвеличивание себя, ви́дение себя не таким, как прочие. Человек ощущает причастность к некой избранной группе. И если только поддашься, дашь слабину — пиши пропало! Как мне кажется, с помощью такого «подарочка» человека подготавливают — обрабатывают надлежащим образом, чтобы потом без сопротивления заманить жертву к себе в логово.

— Заманить куда? Зачем?

— А вот этого никто не знает. Ведь ещё никого не нашли, и сами пропавшие на связь больше не выходили. Никогда! Люди пропадают бесследно. Про таких знающие люди говорят: «Чёрный библиотекарь к рукам прибрал».

— Как это? Как это — прибрал? Что это значит?!

Голос Ирины Васильевны стал настороженным, а взгляд рассеянным, она стала говорить тише, как бы рассуждая.

— Точно не знаю. Но, видимо, не абы кого выбирают, а каждого за что-то такое… За всё хорошее и злое, что сидит в нас очень глубоко, за наши знания, таланты, потенциал, потаённые желания, в которых мы не признаёмся не только посторонним, но даже себе. Обычно всё это не выходит на поверхность, ибо задавлено внешними обстоятельствами, но если вдруг появляется шанс, то… «гноти сэаутон» — познай себя. Только этим и можешь спастись. Это как с выигрышем в лотерею — пока у тебя нет денег, то и жадность твоя никак себя не проявляет, но выиграй миллион, и что тогда с тобой случится? Какие желание и пороки породит неожиданное богатство? И сможешь ли ты вовремя осознать порочность ситуации, и обуздать свои страстишки?

Мы молча шли по гулким коридорам библиотеки, шли довольно долго — коридоры-то у нас ой какие длинные. Продолжения этого разговора я уже и не ожидала. Я раздумывала об услышанном и сомневалась в словах Ирины Васильевны — какие такие желания могли быть у Алёны, — как начальница вновь заговорила:

— Хотя, знаешь, самое пугающее тут то, что я эту Олесю видела ещё раз, после её пропажи.

Ирина Васильевна остановилась.

— Но вы же говорили, что пропавшие не нашлись…

— Я встретила её много позже, уже после войны, на демонстрации во время празднования Первого мая.

Мы стояли по разным сторонам улицы. Между нами по проспекту Калинина — сейчас это Новый Арбат — двигались бесконечные колонны физкультурников и трудящихся. Наверное, ты представляешь себе, Элина, что это такое — Первомайская демонстрация солнечным днём: теплынь, грохот, давка, со всех сторон кричат «ура!» во весь голос, повсюду красные флаги, цветы, все машут руками, шеренги людей идут одна за одной, гремит музыка…

Но стоило мне встретиться взглядом со своей бывшей коллегой, и для меня наступила не то что бы тишина… Но звуки вокруг будто растворялись, и приглушались. Вмиг всё стало каким-то землистым, выцвело и замедлилось. Мир потерял объём, он расслоился, как странички альбома. Привычный мир — это иллюстрация, картинка вроде бы и живая, но плоская, двухмерная, а я и она… мы обе каким-то образом оказались на той тонкой, прозрачной и совершенно пустой папиросной бумаге, что отделяет гравюру от прочих страниц. Яркая картинка жизни остальных людей в тот момент нас не касалась. Вокруг меня, будто полупрозрачные серые призраки, двигались люди, а чётко я видела только её, как единственное цветное пятно на чуть размытом бело-сером фоне.

Мы находились друг напротив друга, между нами широченная улица, а я видела её так словно стоит она буквально в метрах пяти от меня. Она ничуть не изменилась, ни на день не постарела, хоть прошло уже лет двадцать. Даже платье на ней было то же, в каком она и пропала, и шляпка та же, и причёска — всё довоенное! Вот только глаза потемнели, хоть до того были они, как у меня, зелёными, и в них зловеще мерцали фиолетовые блики. И не только во взгляде дело. Тут всё: и лицо, и фигура, и руки… её всю как будто тушью освежили — так неестественно она выглядела. Неестественно молодо и красиво…

Голос Ирины Васильевны зазвучал ещё тише, а взгляд из рассеянного стал очень тревожным.

— Нехорошо она как-то на меня смотрела, оценивала. С прищуром таким, голову к плечу наклонив. Примерялась, как большая, хищная птица с человеческим лицом… Гарпия! Самая настоящая — навечно молодая. Не знаю, как долго мы смотрели друг на друга, может, секунду, две, может, минуту, а всё равно что целый час. Я почувствовала себя в шкуре кота Шрёдингера и оттого прибывала в тихом ужасе. Аж сердце болезненно сжалось в груди, дышать стало невмоготу. Присутствие этой… Олеси, если это всё ещё была Олеся, давило на меня, как надгробная плита или заряженный револьвер у виска. Ещё чуть-чуть, клянусь, я бы завизжала! Но тут её заслонил собой проходивший мимо человек с большим флагом в руках, и она исчезла, а вместе с ней и серое наваждение.

Альбомный лист вновь перевернули, меня возвратили на место, и мир стал таким, как прежде: наполнился звуком, движением, объёмом и красками. Да, Олеся пропала, а мир проявился, но оторопь у меня осталась. Мне долго потом ещё казалось, что она где-то рядом: ходит, смотрит, дышит, оценивает, просто на глаза мне больше не показывается.

Ирина Васильевна хмурилась. Она сосредоточенно осматривала коридор, конец которого даже не было видно в темноте.

— Так, может, это и не она была, а просто кто-то похожий встретился?

— робко предположила я, заражаясь её опаской.

— Если бы! — Начальница аж вздрогнула, вернула себе уверенность и заторопилась вперёд. — Нет, поверь мне, это была она! Ведь я по глазам этой Олеси видела, что меня узнали, более того, меня-то и искали, нашли, оценили, взвесили и рассмотрели, как кусок вырезки. Не смотрят так на незнакомца, понимаешь?! — Ирина Васильевна разошлась не на шутку. Мне приходилось бежать за ней.

— Но что же тогда произошло? Чего она от вас хотела?

— Я не знаю, Эля. Мы с первой минуты знакомства друг друга невзлюбили. Не признаю я тех, у кого вода в одном месте не задерживается. Уж больно часто она лезла не в своё дело, да и привирала.

Тут Ирина Васильевна прикусила язык и резко затормозила. С укоризной посмотрела на меня, будто я пыталась выудить у неё секреты.

— Не советую тебе задаваться лишними вопросами. — Теперь начальница говорила со мной сухо: — Ответов всё равно не найдёшь, а жизнь свою загубишь. Есть двери, открыв которые, назад уже не затворить, и игнорировать новую реальность не выйдет. А люди, если что и скажешь им, тебе не поверят и будут считать странной, это ещё в лучшем случае. Они будут относиться к тебе, как к тем чудакам, которые заводят себе огромное количество кошек. Кто сейчас помнит, что кошка в древности служила оберегом от злых сил и безумия? А в наши дни только попробуй заикнись о чём-то таком мистическом — быстро оформят в соответствующее учреждение.

Прозвучало все очень убедительно.

— Но это всё ладно, поболтали, теперь пора и поработать. Иди, Эля, иди работай. Что случилось, то и случилось, пусть этим занимаются надлежащие службы.

Мы как раз остановились там, где коридор раздваивался. Я свернула в сторону на узкую, каменную лестницу, а Ирина Васильевна скрылась от меня в сумраке коридора.

Весь день потом я только о том и думала — что же случилось с Алёной? Да и о чём ещё я могла думать. Ведь было кое-что, о чём я и сама умолчала, — язык у меня так и не повернулся рассказать, что я видела, даже после откровений Ирины Васильевны. Хотя поверить её рассказу, сами понимаете, мне было сложно.

Да, тогда, в пятницу, перед отпуском, я ведь действительно видела подругу. И то, свидетелем чего я стала, до сих пор не укладывается в моей голове. Зато рассказанное Ириной Васильевной заставило меня взглянуть на ту ситуацию другими глазами.

В тот день оббегав полбиблиотеки в поисках Алёны, и нигде её не находя, я уже было расстроилась, но тут же и вспомнила, как однажды мы с ней совершенно случайно обнаружили в Ленинке одно удивительно потаённое местечко — захочешь найти — не получится: без окон и дверей, оно словно было создано, для того чтобы там от всех прятаться. Это место облюбовали наши реставраторы и хранили там, как в долгом ящике, книги, которые нуждались в починке, но не срочной, и заглядывали туда крайне редко.

Я нашла Алёну именно там, сидящей на полу. Она кругом обложилась книгами и исписанными листами, словно свила себе уютное гнездо. Никогда раньше она не позволяла себе столь неправильного отношения к книгам. Свет не горел, всё кругом озаряла лишь небольшая настольная лампа. В этом скудном освещении почти ничего нельзя было рассмотреть, кроме самой Алёны. Платье её было расстёгнуто и наполовину слезло с плеч, волосы стояли дыбом и шевелились, как от сквозняка. Немигающим взглядом подруга уставилась куда-то в темноту, в её глазах читались восхищение и испуг.

Она что-то видела и с кем-то разговаривала! Раскачиваясь взад-вперёд, бубнила себе под нос что-то на латыни. Она в остервенении кусала ногти и даже пальцы, аж до самого мяса себя искусала! И исцарапала — шею, грудь… Вся измазалась кровью. Израненными же руками прижимала она к себе проклятую книжку в алом переплёте. Меня, стоящую в узком дверном проёме, она не видела, как и всего вокруг.

От этого зрелища я оцепенела и с выпученными глазами застыла на полушаге, не решаясь подойти. Мне казалось, что всё это нереально. Можно было подумать, что за моей спиной работает невидимый проектор, и я вижу диафильм — лишь изображение на фоне чёрной комнаты. Это трудно описать словами — понимаю замешательство Ирины Васильевны.

Расстояние между мной и подругой — каких-то десять шагов — непреодолимо. В какой-то момент показалось что мне удалось взять себя в руки, я встрепенулась и готова была если и не броситься к Алёне, то хотя бы в голос закричать ей о том, что я рядом. Но слова застряли в горле, ведь стоило мне лишь чуть двинуть рукой, как и Алёна начала… Она раскрыла ту книгу и стала вырывать из неё листы. Рвать книгу! Она принялась комкать обрывки с трудом выдранных из переплёта страниц и с жадностью, которую я никогда раньше не видела, запихивать себе в рот! Она жевала и глотала книгу и свои исписанные листки!

Не знаю, как долго я на это смотрела и почему в какой-то момент бездумно развернулась. Я просто ушла оттуда, оставив всё как есть.

Даже не спрашивайте, почему я так сделала.

Я не смогу объяснить свой поступок. На меня будто нашло нечто, словно помрачнение. Я была как в трансе: так вышла с работы, в таком состоянии добралась к себе. Лишь дома очнулась и поняла — беда! Надо что-то делать: куда-то бежать, звонить, кому-то сказать, предупредить! Но куда звонить? Кому? Кого предупреждать, а главное — о чём? Я просто не знала, как на такое реагировать.

За окнами уже стемнело, а я, так и не находя себе места в своей комнате, бросилась к дому подруги. Ворвалась в её квартиру под каким-то дурацким предлогом — Алёны там не было. Её родители меня хорошо знали и усадили пить чай с пирожными. Я хотела одного — дождаться Алёну. Я была уверена: когда она вернётся домой, её сумасшедший вид всё скажет за меня, тогда я тоже всё расскажу, и мы… я… её семья … мы все поможем Алёне. Может, даже позовём врача.

Алёна вернулась в двенадцатом часу ночи и… выглядела при этом совершенно нормально. Лучезарно улыбалась, была опрятна, косы аккуратно заплетены. Со всеми поздоровалась, смеялась. У её домашних не было причин для волнений. Подругу удивил мой поздний визит. Как ни в чём не бывало, она спросила, что мне было нужно.

Я, глядя на неё, впала в ступор. И первым делом усомнилась в собственном рассудке: действительно ли я видела то, что видела, или я ничего такого не видела? Потом я внимательно взглянула в фиалковые глаза, и у меня от ужаса засосало под ложечкой. Это был совсем чужой мне человек, с которым я бы никогда не смогла подружиться. Подруга улыбалась, но глаза её смотрели с нескрываемым презрением, издевательски. На мои встревоженные расспросы она отвечала приторно-ласково и врала. Она знала: я понимаю, что мне врут. Она это знала! И знала, что я ничего не смогу ей сделать, ничего доказать.

Её лицо… лицо как у Алёны — это и была Алёна, без сомнения, и меж тем — не она, а совершенно чужой человек. Бездушный. Это было и, пожалуй, остаётся до сих пор самым страшным, что я видела в жизни. Я ничего не сказала, не смогла, было уже слишком поздно — я это поняла. С тем и ушла.

На следующий день рано утром я с семьёй уехала в Крым, ну а позже Алёна пропала. Меня ещё дважды опрашивали, но ничего нового так и не узнали. Каждый раз, когда порывалась рассказать про ту пятницу всю правду, я не могла выдавить из себя ни слова. Да и как такое сказать? «Знаете, на моих глазах человек сожрал книгу, а может, и не одну, а может, мне показалось».

Я долго верила, что всему есть простое и логичное объяснение, ведь нас так учили: бога нет, дьявола нет, судьбы нет, души у человека нет, призраков, нечисти, ничего такого нет, а есть только сам человек — конечный результат эволюции какой-то обезьяны.

Глава 2 (продолжение)

Такси дёрнулось и проехало вперёд всего ничего и снова встало.

— Эм… так и что? Не нашли? Ни следов, ничего такого? — протянул Василий и пожевал губами. Ему не хотелось бы обидеть старушку: нельзя же сказать напрямик, что как-то нескладно у неё получилось с этим её «Чёрным библиотекарем».

«Тоже мне страшилка — курам на смех! Хотя… Правда от вымысла тем и отличается, что в правдивых историях всегда недостаёт всяких деталей, ярких моментов и захватывающего дух экшена. Да и изложение может хромать. Ложь же всегда вычурна и отполирована языком — не придерёшься», — тут же пришло ему на ум.

— Ничего, — механически ответила библиотекарша.

Таксисту ещё сильнее захотелось закурить.

— Что-то с логикой как-то не вяжется — при чём же тут все эти ваши книги? — наконец выговорил он.

— Почём же мне знать! — мгновенно парировала старушка, ни капли не смутившись, но изрядно удивив собеседников своим злым тоном, — расстроилась, судя по всему.

Василий и Анна синхронно нахмурились и переглянулись.

— Я с тех пор много что разузнала, но далеко не всё. Видимо, есть что-то в любителях провести время за чтением — может, их культура, может, знания или навык этого самого чтения. Книги ведь разные бывают: некоторые в своё время повлияли на историю целых народов и стран — одно «Евангелие» чего стоит или «Молот ведьм». Книги ведь как люди — в них есть душа.

Как знать, может быть, и Алёна могла бы дать что-то хорошее этому миру. По крайней мере, точно бы вышла замуж, родила ребёнка, воспитала его, выучила. Может, не она сама, а её дитя стало бы великим человеком, как и многие в их роду, а теперь уж никого из них не осталось на земле.

— И что? С этим вашим Чёрным библиотекарем ничего нельзя сделать? Никак нельзя защитится от него? — поинтересовался Василий.

— Насчёт методов защиты ничего не известно. В своём выборе Чёрный библиотекарь никогда не ошибается. Правда, ходят слухи о том, что у жертвы есть возможность выкупить себя из плена библиотекаря.

— И как?

— Ну, как-то отработав. Не зря же Олеся выслеживала Ирину Васильевну. Зачем-то ж она к ней приходила. Подругами они не были, скорее уж наоборот. И если кого и губить, так это врага своего или же кого постороннего — первого попавшегося, не согласны?

Василий призадумался. Анна скептически приподняла бровь, думая: «Во даёт старая! Мало того, что вся её история шита белыми нитками — в такую чушь никто не поверит, — так теперь её вообще куда-то не туда понесло!»

— Не верите, — протянула библиотекарша неприятным старушечьим голоском. — Так, для примера, назову одно имя — Габриэла Рико Химинес. Это мексиканская супермодель, которая пропала в две тысячи девятом году. Почему я вам говорю именно про неё? Потому что она не совсем бесследно пропала. Сейчас же кругом камеры и люди с телефонами. Так что момент, когда её на улице видели последний раз, оказался запечатлён, и это весьма запоминающееся зрелище, знаете ли. Я не люблю всякие там компьютеры и интернет, но всё же с ними знакома и видела это видео с девушкой на Ютубе, ещё до опалы и блокировки этой сети. Так что и вы сможете его найти. Но лично меня в этой истории с Габриэлой смущает знаете что?

Взгляд старушки пытливо сверлил собеседников, те косились на неё, но молчали.

— Вид этой Габриэлы! Да, её обезумевший от отчаянья вид и её бессмысленные, на первый взгляд, слова, которые она произносила на той последней своей записи. Мне знакомо это, я уже видела человека в подобном состоянии. Моя Алёна выглядела и вела себя точно так же, когда показывала мне книгу. И Габриэла эта — пропала! А ведь девушку очень многие люди искали и ищут до сих пор, больше из любопытства, конечно, но вот загвоздка, — следов-то так и не нашли. Многие комментируют это исчезновение так: «Бедняжка сошла с ума или приняла что-то из запрещённого, и теперь её где-то лечат». Но я думаю иначе.

— По-моему, обстоятельства не совсем одинаковые. Там точно орудовал не библиотекарь, хоть чёрный, хоть белый, хоть серо-буро-малиновый с проседью. Вроде на той записи речь шла про людоедов… — начала было Анна высказывать сомнения, припоминая, что знакома с историей этой Габриэлы.

— Да, в этом случае Чёрный библиотекарь ни при чём, явно кто-то другой постарался, но, скорее всего, кто-то похожий, а может, и пострашнее кто-нибудь: мало что ли всякой дряни в нашем мире развелось, — опечалилась старушка.

«Удивительно то, что вы, мадам, так спокойно об этом говорите, если всё это правда», — подумал Василий, а вслух сказал:

— Да кто же это такие, по-вашему? Что это за враги рода человеческого, таинственные убивцы и похитители — часом не пришельцы? — хихикнул он тихонечко в усы.

— А может, и они, — парировала старушка, вернув себе чувство юмора и нормальный тон. — Помилуйте, батенька, да кто же из нас может это знать? Но раз люди пропадают, значит, это кому-то зачем-то надо.

— Так, может, это всё люди и делают. Ну понимаете, люди, просто люди — маньяки какие-нибудь или теневое правительство на худой конец? — Василий неопределённо поболтал в воздухе рукой, словно лампочку вкручивал.

— По-вашему, так звучит намного лучше? — скептически приподняла свои тонкие седые бровки старушка и, кажется, на самом деле удивилась. — Вас, Василий, правда успокоит тот факт, что всё это может быть делом человеческих рук, а не сверхъестественных сил? Меня вот ни разу. Конечно, человек не всегда сам ищет себе проблемы, иногда проблемы нас как-то сами находят. Так вот опрометчиво сядешь в подвернувшуюся машину и сгинешь с концами на обочине или в лесу.

Василий поперхнулся на вздохе.

— От случайностей никто не застрахован. Но спастись можно от чего угодно — я в это свято верю, — нервно хихикнул таксист.

— Хм, мне кажется, вопрос в другом: захочешь ли ты, милок, спасаться? А если и захочешь, на что пойдёшь ради своего «спасения» и будет ли это спасением на самом деле или только видимостью? — парировала старушка.

Паранойя.

Никто из сидящих в такси не произнёс это слово вслух, но оно буквально повисло в воздухе.

Увесистые дождевые капли громко барабанили по крыше автомобиля и ручейками стекали по кузову на проезжую часть, казавшуюся маслянисто-чёрной. Свет фонарей, фар автомобилей и уличная подсветка весьма удачно раскрашивали сумеречный осенний пейзаж города красивыми разноцветными пятнами, расплывающимися в лужах. Из-за свинцовых туч ощутимо потемнело и похолодало.

Анна, подперев кулаком подбородок и упираясь локтем в дверь, задумчиво смотрела на соседнюю машину. Сквозь мокрое от дождя стекло парочка, сидящая в красной «Приоре», напоминала ей рыбок в аквариуме: они так же беззвучно открывали и закрывали рот. Кажется, там ссорились.

Старушка молчала и делала вид, что сосредоточенно ищет нечто в своей увесистой сумке. Василий скрипел рычагом переключения передач и мозгами — отчего-то услышанная история оставила в его душе смутное ощущение недосказанности, неточности, чего-то неприятного и смутно тревожного, словно песок на зубах.

Они ещё чуть продвинулись вперёд. Пробка нехотя, но двигалась.

— Нет, ну это решительно что-то странное! «Не верю!», как говорил Станиславский, — наконец пробасил таксист и приободрился, не желая больше заморачиваться.

Он подумал: «Кому такое рассказать-то можно? Разве лишь как доказательство того, какие небылицы пассажиры иногда болтают. Пожалуй, сто́ит показать дамам пример и поведать им настоящую московскую легенду».

Глава 3

— Не знаю, куда пропала ваша Алёна, или Олеся, или та Габриэла. Но, доложу вам, с нами, водителями, тоже много всякого на дорогах случается, — бодро начал Василий наигранно загадочным голосом, привлекая к себе рассеявшееся внимание пассажирок.

— Как по мне, совсем не удивительно. На дорогах небось столько дураков попадается, — предположила Анна, чтобы поддержать этот разговор: пусть лучше уж таксист болтает, чем эта… старушенция.

— Да, — солидно покивал Василий, радуясь отзывчивости пассажирки. — К этому риску мы привычны — монтировка под рукой. — Он усмехнулся в усы и, расправив плечи, многозначительно похлопал под своим сидением, как бы намекая на своё богатырское телосложение и некое вооружение.

Анна оценила этот жест, старушка покивала. Довольный произведённым эффектом, Василий с пафосом продолжил:

— Но, к вашему сведению, дорога — она как полноводная река, да, таит в себе множество подводных камней, необоримых течений и сумрачных омутов!

Анна с трудом сдержала улыбку: «Мужчины… Слова-то какие — прям не таксист, а капитан корабля!»

— Да вы что! И что же это за омуты такие?

Василий не заметил сарказма или просто сделал вид.

— О-о-о, доложу я вам, самые что ни на есть жуткие! Вы про Лефортовский тоннель что-нибудь слышали?

— Ну да, знаем такой. Даже ездили по нему не раз, — сказала Анна.

— И про то, что он самый аварийный, тоже слышали?

— Да, слышала, — подтвердила Анна, а старушка покивала в знак согласия.

— А что именно вы слышали? — как заправский экзаменатор поинтересовался Василий у своих слушательниц.

Анна пожала плечами — её такие вещи мало интересовали, так что ничего особенного она не припомнила, хоть название тоннеля и было на слуху, чем малость разочаровала Василия. А вот начитанная старушка не подкачала.

— Лефортовский тоннель — самый длинный в столице. Его открыли в две тысячи третьем году, если я правильно помню. Лефортово — это бывшая Немецкая слобода, а с восемнадцатого века ещё и один из районов компактного расселения старообрядцев Москвы. Лефортовский дворцовый ансамбль на Яузе опять-таки… В том районе историческая застройка чуть ли не на каждом углу, многое из этого приходилось сносить полностью или частично: храмы, кладбища, старые дома. Так что строительство магистрали там шло с большими трудностями. А пострадавшие в Лефортовском тоннеле нередко говорят о том, что перед аварией видели на дороге призраков, об этом речь? — поднапрягши память, скороговоркой, выдавшей в ней профессионального гида, выговорила старушка.

Таксис кивал и выглядел довольным, совсем как большой котяра, натрескавшийся халявных сливок. Примерно такой набор фактов он и ожидал услышать. «Сейчас-сейчас я вам такое расскажу — вы у меня ахните!»

— Да-да, про привидения всем известно, — наигранно пренебрежительно отозвался Василий по поводу такого «малоинтересного» для него факта, как встреча с призраками. Он продолжил со значением: — Но знаете, что я вам скажу, это шалят вовсе не призраки с раскопанного кладбища. Может, какие привидения там и существуют, но я знаю, что аварии устраивают не они.

Он сделал паузу, ожидая вопроса. Его задала Анна:

— А кто?

— А если я скажу, что это — живые люди?

— Это как? — насторожилась Анна.

Старушка потянула шею в его сторону. Василий, видя реакцию женщин, радостно пошевелил усами и шумно прочистил горло.

— Кхе-кхе… Хм. Про Лефортовский тоннель много чего говорят. Но то, о чём сообщают СМИ и очевидцы, — это только часть истории, так сказать, взгляд со стороны только одного очевидца. Но ведь, как правило, есть и второй очевидец — тот самый «призрак» из тоннеля. Точнее тот, кого принимают за привидение.

рассказ третий: Гиблый тоннель

Когда я только перебрался в Москву, то устроился водителем в таксопарк. Раньше я был дальнобойщиком, но после переезда в Москву захотел попробовать что-то другое. Точнее наоборот: сначала мне захотелось перемен, а потому я и переехал. Ну вот, как у нас там заведено было… После смены отгоняешь машину в гараж, туда-сюда: пока проверяют салон, надо сдать выручку, отчитаться, все дела. После всех хлопот семейные по домам спешат, а кому торопиться некуда, сами понимаете, можно и задержаться на базе — стресс снять. С коллегами культурно посидеть, выпить… к-хм, поболтать, я хотел сказать, поделиться опытом и впечатлениями от трудовых будней.

Был там у нас один парень, Сашка, диспетчером работал. Его все Сашка Седой звали, потому что был ещё один Сашка, но тот просто Сашка, а этот Седой. Он потом уволился, но это не важно. А важно то, что диспетчером он тогда только начал работать, а до того водителем был.

На самом деле, такое не часто бывает, обычно по состоянию здоровья только, так как у таксиста больше возможностей заработать, если вы понимаете, о чём я. Так вот, деятельность свою Сашка так резко поменял после одного случая. Естественно, всем нам было любопытно узнать, что же с ним стряслось. Но когда допытывались, он отнекивался или откровенно врал. Но однажды всё же поплыл от хорошего коньячка: один мужик по случаю своего юбилея проставился. И Санёк поведал нам всю правду, как оно всё тогда случилось.

Вышел он как-то в ночную смену. Отвёз клиента из аэропорта Шереметьево в район Лефортово, высадил по адресу. А сам перебрался поближе к большому торговому центру «Город» и встал на парковке, слушал радио, чтобы не заснуть, и ждал следующий заказ. Долго он там стоял, аж переживать начал: время уже к двум ночи приближалось. Собирался было сам покружить по улицам — поискать припозднившихся пассажиров, но тут ему передают по рации, что клиент ждёт его у театра «Модерн». Санёк принял вызов, а дорога ему одна, через Лефортовский тоннель. По сути Саня был на одном конце тоннеля, а клиент ждал его на другом.

Ехать парню до того театрала десять минут, а то и меньше, половина пути проходит в том самом тоннеле. А слава о гиблом тоннеле тогда, знаете ли, уже нешуточная была, хоть с открытия прошло лет восемь или девять. Водители старались по ночам по одиночке в том тоннеле не появляться — даже примета такая возникла: в пустой тоннель ночью лучше не заезжать, а ехать вслед за кем-нибудь, идеально — быть третьим в очереди. Когда машин много, ничего паранормального можно не опасаться.

Глянул Санёк на часы — два часа ночи, ноль-ноль минут и тридцать две секунды. Да-да, мы тогда тоже удивились, но он реально запомнил это время. Москва, конечно, никогда не спит, и на дорогах машин полно всегда, но бывают и исключения: мало ли как звёзды сходятся, день на день не приходится. Может, тогда погода была неприятная, может, выходные были, или дорогу где-то перекрыли, но подъехал наш Санёк к тому тоннелю в гордом одиночестве. А свернуть-то ему уже некуда — только вперёд. Делать нечего — он перекрестился и въехал в тоннель, надеясь, что проскочит без проблем. Радио забилось помехами, захрипело: антенна слабовата была.

Не знаю, помните ли вы, как выглядит Лефортовский тоннель. В том направлении — три полосы, по обе стороны на стенах гирлянды ламп, но при этом он не прямой, а изгибается. Кроме того, там есть подъёмы и спуски. Середина тоннеля проходит под Лефортовским парком — это самое опасное место. Там ли было раскопано кладбище, о котором все говорят, или нет — я не знаю, но самые странные вещи творятся именно тогда, когда доезжаешь до парка.

Так Санёк нам и рассказывал: едет он там, едет по средней полосе, от греха подальше, в смысле, от стен. По бокам, значит, вереница ламп светит. Доезжает до подъёма — он там совсем небольшой, а впереди лампы освещения начинают мигать и одна за одной гаснут. Впереди уже темень, и она как бы шаг за шагом — с каждой погасшей лампой, на Санька надвигается. Парень в шоке, только и успел что надавить на тормоз. И ощутил, как темнота буквально накрывает его. «Вжух» — в лицо ударило порывом невесть откуда взявшегося ветра. У Санька от этого волосы встали дыбом в прямом смысле и мохнатые гусеницы поползли по спине — в переносном. Он остановился и сидит с выпученными глазами в кромешной темноте, как суслик в норке, в руль вцепился. Во всём тоннеле за секунду свет погас.

Ну постоял Санёк минуту-другую, поморгал, сердечко кое-как успокоил, проверил штаны на сухость. Соображает: «Надо выждать, мало ли что это было. Может, скачок напряжения какой — вот лампы-то и по вырубало. Или ещё что приключилось: авария, пожар, но во всём тоннеле это вряд ли. Главное сейчас — не заглохнуть».

Он переживал за свой автомобиль — движок у него барахлил. Санёк только и думал, как бы не застрять в этом каменном мешке. Радио в салоне негромко шипит помехами. Санёк нервничает, что делать, не знает. Решил, для начала, предупредить диспетчера о том, что с ним происходит, чтоб там знали и подыскали запасной вариант для клиента — на всякий случай. А рация-то ни фига не работает, только трещит, и телефон сигнал не ловит — тоннель, чтоб его, всё глушит!

Но надо же как-то выбираться, не всю же ночь ему посередь дороги куковать. А как ехать? В кромешной темноте стрёмно, сами понимаете. Фары практически ничего не освещают. Тут как по команде в тоннеле включилось аварийное освещение. Через каждые двадцать-тридцать метров зажглись тусклые красные фонари, которые фактически не давали света и не разгоняли мрак, зато удачно его подкрашивали в тревожно-кровавый цвет. По бокам дороги обрисовалась пара изгибающихся красных нитей — вниз и налево, отчего прочая чернота тоннеля стала восприниматься только объёмней и гуще.

Сашке от зрелища такого тоннеля, уходящего в кромешный ад, натурально поплохело. Аж глючить нашего парня начало. Ни с того ни с сего ему померещилось, что он вроде как в космической невесомости оказался. Что нет вокруг ни стен, ни дороги, ни потолка… вот-вот взлетит.

Это ощущение его чуть до обморока не довело, настолько ярким оно было. Радио, знай себе, шипит, а он его даже выключить не может. Да и не хочет! Прикиньте в такой жо… пардон, ситуации да ещё и в полной тишине!

Санёк на бибикалку надавил, чтобы хоть так сигнал подать — вдруг услышат ремонтники или другие водители. И звук был, но его словно обреза́ло, будто впереди в паре метров возвышалась стена, а ведь обычно в тоннелях звуки становятся только громче и далеко разносятся эхом. А никакого эха не было!

Санёк то за мобилу, то за рацию, то за голову хватался — по нулям. Нигде сигнал не ловит. Кое-как взял себя в руки, попытался мыслить рационально. Решил больше не ждать, а тихой сапой выезжать из тоннеля на малом ходу — это долго, но не бесконечна же эта аномалия. Если двигаться, обязательно куда-нибудь доберёшься. Тоннель — мрак, конечно. Благо стены подсвечены, пусть и красненьким — ну хоть какие-то границы видны. «Диктум эст фактум», сказано — сделано.

Включает он первую передачу и понемногу начинает пробираться вперёд по белой разделительной дорожной линии, частично видимой в свете фар. Метра три перед капотом — вот предел видимости даже с включённым дальним светом.

Ползёт он, значит, по дороге, вполголоса поочерёдно то матерится, то молится, боится, как бы ни во что не въехать, или чтоб ему в зад никто не въехал, мало ли, вдруг ещё кто-то тут встрял и со всей дури рванёт вперёд, не разбирая дороги. От одной этой мысли — что можно застрять под землёй, в темноте да ещё и на неопределённый срок — ноги у Санька холодели. Так он сам нам говорил, я ничего не выдумываю.

Едет он таким вот раком, едет, а проеханного как будто и не видно, но красные лампы вроде как перемещаются. Почти успокоился, попривык и к мраку, и к красному свету, даже закурил. Убедил себя, что хоть за час такого хода, но выберется: едет же. Главное, чтобы новых сюрпризов на пути больше не возникло. И тут, словно чья-та злая насмешка, по тоннелю прокатился гул и появились отчётливые звуки — будто где-то течёт вода.

У Санька сердце в пятки ушло, всё, думает, конец котёнку: «Земля под городом на хрен провалилась, тоннель к чертям завалило и затопило! Надо выбираться, машину бросать и искать, где тут аварийные выходы на поверхность».

Логично?

Логично.

Но на тормоз он жать не торопился — наоборот, прибавил скорости. На руль чуть ли не лёг, до лобового стекла почти доставал головой, всматривался в тоннель до рези в глазах. И увидел, как в свете фар слева от него блеснуло нечто зелёное и пропало. Спустя пару секунд то же самое — свет фар выхватывает из темноты непонятные зелёные огоньки. Да так близко, что Санёк вот-вот их переедет! Он от неожиданности резко надавил педаль тормоза! Машина встала, дёрнулась и… заглохла. Санёк себя по лбу рукой приложил: «Теперь ведь хрен заведётся! Точно придётся из машины вылезать и под капот лезть». А выходить из машины ему ой как неохота.

Санёк стал пытать зажигание, надеясь, что его машина всё же заведётся. Звуки воды стали слышны отчётливее, как будто течёт ручей, и вода всё прибывает и прибывает. Сами понимаете, застрять в подземелье — это одно, а слышать, что подземелье ещё и водой заполняется — совсем другое.

Ну, делать нечего — машина-то не заводится. Тогда откидывает наш парень ремень безопасности и выбирается из салона. Воздух в тоннеле спёртый, затхлый, подозрительно тянет плесенью и тухлой водой как в коллекторе. Жуткое ощущение, что он находится в подвешенном состоянии, только усиливается с каждым вздохом.

Он закрутил башкой по сторонам, жмётся к машине, в голос чертыхается. А почти ничего не видит: эти бестолковые красные лампы, крошечный кусочек дороги в свете фар да стен чутка. А в остальном темнота плотная, буквально осязаемая. И в этом неверном красном освещении ему показалось, что по стене чёрной струйкой вдруг побежала вода — начало расползаться мокрое пятно. Кого хоть раз соседи сверху заливали, тот видел, как оно бывает.

Вот тогда-то Санёк реально начал паниковать. Решил, что и впрямь катастрофа какая-то стряслась. Что делать, не понимает, где там эти аварийные выходы, не видит, суетится, мысли в голове, как тараканы, все разбежались! Дёрнулся к капоту…, а из-под колеса какие-то фосфоресцирующие зелёные огоньки так и светятся!

Санёк осторожно наклонился, подозревая, что это какой-то кошак ни с того ни с сего оказался в тоннеле и теперь мигает своими глазёнками. Причём кот совершенно чёрный, потому что кроме его светящихся глаз и неясного очертания звериного тельца ничего было не разглядеть.

— Кис-кис-кис… — стал подзывать Санёк котика, думая про себя: «Лучше бы сразу переехал эту скотину, хлопот было бы меньше! Как теперь животину из-под машины доставать?»

И, словно отвечая на его мысли, кот начинает ныкаться за колесо. Санёк падает на четвереньки со словами: «А ну вылезай, а то шкуру спущу!» —пытается ухватить этого самоубийцу. Головой практически под машину залез, чтобы видеть, где этот кот сидит, и видит, как пара светящихся кошачьих глаз раздваивается… и вот их уже четыре. Нет, шесть! Парень офигел, соображая, сколько же котов у него там под колёсами!

Санёк толком не успел ничего сообразить, как зелёные огоньки сначала как бы разлетелись в стороны, а потом сложились в какую-то бесформенную кучу, и, видимо, отзываясь на его «кис-кис», животина попёрла к Саньку. Тот, разглядев «кота», больше смахивающего на монстра из фильма «Чужой», чуть не обделался. А этот ночной кошмар вивисектора раззявил пасть — больше любой кошачьей башки, — а там зубы словно иглы и как у акулы, в два ряда. Да как взвоет дурниной!

Санёк так перетрухал, что буквально выкатился из-под машины на дорогу и прямо на попе отполз от неё подальше. А это нечто на него из-под автомобиля всеми своими светящимися глазами таращится и не то шипит, не то воет с придыханием — явно угрожает.

«Это же никакие не кошки ни разу!» — дошло до Сани. Он принялся судорожно креститься, не соображая, что делает это левой рукой. А так нельзя, это же знак — неправильный крест, но к левшам это не относится вроде бы. Не помню уже, как мать меня учила, да и не важно это. А важно то, что в этот момент на дороге появляется свет фар, слышится привычный шум — кто-то едет!

Санёк от радости кидается наперерез выруливающим на него фарам, лишь бы с монстром один на один не остаться! А на него едет грузовик! Водила Санька в самый последний момент увидел, шарахнулся в спинку своего сиденье, дал по тормозам, дёрнул руль, и его тяжеловоз завилял по дороге, загрохотал кузовом, завизжал колёсами — только чудом самого Санька и его такси объехал! Но не перевернулся. Фура развернулась и встала, перегородив две полосы. А Саня только тогда сообразил, что его в фарш перемололо бы, задень его кабина!

Кинулся он к водителю той фуры, как к единственному родственнику, который мог его спасти, и орёт:

— Братан, выручай!

А тот мужик сидит в кабине весь белый как простыня, ошалевшие глаза на него пучит, машину дёргает как очумелый и пытается развернуться. Хотя столкновения у них не было, но всё равно это как-то не по-людски — свалить и даже не поинтересоваться, что случилось.

Санёк кричит ему:

— Стой, ты куда?!

А тот его то ли не слышит, то ли просто игнорирует и реально выруливает на полосу. Санёк в панике бежит рядом, по двери и кузову барабанит, чтобы этот отморозок притормозил, орёт, руками ему машет. Водила — по газам, разогнался и уехал! А Санёк так и остался на дороге один. Стоит, как рыба ртом воздух хватает, пытается отдышатся и не может.

Реально задыхаться начал! И чувство такое, будто опоры нет, и ноги не держат.

Вернуться к своей машине он уже не смог. А тут ещё этот шум воды… Стоит Саня, за сердце держится, в глазах у него темнеть стало, и голова кружится. Вот тут-то он чуть умом и не тронулся — сквозь давящий на слух шум воды он расслышал чьи-то злобные смешки!

Он не смог понять, принадлежит ли голос мужчине или женщине, взрослому или ребёнку, высокий он или низкий. Саня вдруг осознал, что оказался в холодной воде. Точнее — под водой! И его в водоворот затягивает!

Санёк во всех красках нам рассказывал, что он своими глазами видел и толщу воды, и пузырьки воздуха у себя над головой и чувствовал, что барахтается в вязком бескрайнем болоте, как в киселе. И тут с новой силой жутко взвыл «кошак», прям над ухом у Сани. Тот дёрнул головой и нос к носу столкнулся с такой страшенной мордой, что мамочки, где мои тапочки! Заорать парень не смог, но за язык себя укусил до крови!

От ужаса и боли наш Саня в себя-то и пришёл и… про-снул-ся!

Говорю вам, он реально проснулся!

Глаза открыл — лбом, оказывается, на клаксон давит. Голову от руля оторвал, по сторонам оглядывается. Сидит он в своей машине как ни в чём не бывало. Ремнём пристёгнут, свет в тоннеле горит совершенно нормальный, и всё в порядке вокруг. Всё, как всегда, в тоннеле. Только Саня стоит посреди дороги поперёк полосы в тёмном пятне единственного перегоревшего светильника.

Санёк в шоке, лицо руками трёт — видать, заснул за рулём! И всё, что было до того, — гаснущее освещение, якобы кот, но на самом деле неведома зверушка, сбежавшая от него фура, вода, в которой он тонул, — всё это ему только приснилось.

Кошмар привиделся, а на самом деле ничего и нет!

Санёк от счастья и облегчения аж в голос застонал. Хорошо, что машина заглохла и он ни во что не врезался, а просто вырубился. «Господи, слава тебе, это только сон был, померещилось всё!» — молится Саня, холодный пот со лба ладошками вытирает, нервно посмеивается и пытается завестись. Стартер жужжит, но двигатель не запускается. Я же говорил, у него проблемы с машиной были: ждали запчасть, но работать-то всё равно как-то надо.

Пока он пытался завестись, чертыхаясь и клянясь, что в последний раз выкатился из гаража на неисправной машине, вы не поверите, лампы освещения в тоннеле снова замигали, как новогодняя гирлянда! Но теперь тьма подступала к Сане уже не спереди, а сзади.

У него внутри всё оборвалось. Ему показалось, как не то снаружи, не то из молчащего радио, он услыхал чьи-то жуткие, нечеловеческие, донельзя злобные, издевающиеся смешки — он аж поседел со страху.

Да-да, именно в тот самый момент он видать и поседел!

Прям на полбашки! И ребята из гаража мне подтвердили, что седых волос в его каштановой шевелюре до того дня не водилось, да ему и тридцати-то не было — молодой же совсем парень.

Взглянув в зеркало заднего вида, он увидел, как из-под машины на кузов лезет то самое — многоглазое, чёрное, что он принял за кота. То есть не приснилось ему ни фига, понимаете!

И тут же вода… Гул такой! Звук воды снова появился, но теперь уже не просто течения, а грохот самого настоящего потока, что несётся на него вместе с темнотой и вот-вот накроет ко всем чертям, как только он окажется в ловушке!

С воплями Санёк начал трястись как в эпилептическом припадке, ключ зажигания крутит, по рулю долбит, в панике на сиденье прыгает, чуть ли о крышу головой не бьётся! Стартёр прокручивается, двигатель «тыр-тыр-тыр-р-р» — и не в какую! Санёк в аху… шоке, короче! Ничего толком не соображает — где сон, где явь. Только в ужасе видит в зеркале, как на него что-то чёрное и вязкое из тоннеля несётся.

А на багажник практически целиком выполз… выползла… выползло это кошкообразное, хотя ни разу не кошак! У монстра вроде как три кошачьих башки… то есть наоборот — башка-то одна, а морды три! Пасть, как расщелина такая — кривая, одна на все три морды сразу! И три набора кошачьих зелёных глаз, натыканных как придётся, хаотично, ну как глазки́ у картошки. А тело одно, но очень длинное, без костей и вообще без плоти, только чёрная шкура. Лапы длиннющие — метра два и гибкие как щупальца, но с когтями!

Такая вот химера из ночных кошмаров!

Санёк чуть было с рассудком не попрощался — стал ржать ни с того ни с сего, представляете?

И тут — чудо! Считай, в последний миг перед тем, как его вновь темнотой накрыло бы, у машины запустился двигатель. Санёк педаль газа в пол, врубил пятую передачу — дым из-под колёс — и сорвался с места! Виляет из стороны в сторону по всему тоннелю, руль крутит, как ненормальный, его заносит, ехать прямо у него не получается.

Слёзы из глаз, а Санёк ржёт и остановиться не может!

Темнота катит за ним по пятам, эта тварь с зелёными глазами уцепилась за багажник, болтается как флаг на ветру и ревёт в каком-то исступлении, как депутатская сирена. Радио снова шипит, рация трещит, Санёк ржёт, монстр воет и ещё что-то, нечто, кто-то ещё… оно тоже того… со злобы рычит!

Парень вылетело из тоннеля, как пробка из бутылки шампанского. Радио тут же заиграло, рация заматерилась голосом Вячеслава Петровича — нашего начальника, обещавшего Сане пустить его на фарш, если тот немедленно не ответит, где его носит и что с машиной.

Сане по фигу на все угрозы! Неведомая хрень из тоннеля всё ещё висит на его багажнике и пытается дотянуться до салона. Не тормозя, забыв обо всём, через всю Москву до самого дома Санёк так и мчал, стараясь сбросить эту штуку с машины. Как его только гаишники не поймали…

Остановился только у своего подъезда — весь мокрый от пота, слёз и слюней, членораздельно не говорит, его всего трясёт, из машины выйти не может, двигатель не глушит. Мобила разрывается, а Саня ответить не в силах — его аж корёжит всего!

Только когда наступило утро и на улице люди появились, Саньку хватило сил выпасть из машины и практически на карачках доползти до своей квартиры, где он и упился до полной невменяемости — а иначе он бы точно с собой что-то сделал. Ему ещё повезло: все его домашние были на даче и не видели, что с ним творилось, а то вызвали бы санитаров со смирительной рубашкой.

Чтобы пригнать машину в гараж, попросил приятеля поехать с ним. Санёк боялся, что та штука из тоннеля где-то спряталась, ведь он не видел, куда и когда она делась. А вот следы когтей на багажнике он видел очень чётко!

Потом ещё и с Петровичем долго объясняться пришлось. Но ему Саня наплёл про то, что какие-то молодчики чуть его не грохнули, мол, пустил в машину пару мужиков, а они ему автомат к голове приставили и за город везти заставили, а машина заглохла на полпути, вот его и бросили где-то в Подмосковье… ну и так далее.

Потому как Петрович был человек нечуткий и во всякие сверхъестественные явления не верил, а вот отморозки — это дело понятное. Да и глядя на Санька после той ночки — краше в гроб кладут, — было сложно не поверить в те ужасы, что он рассказывал. Ему дали отдохнуть, тем более он не желал больше ездить на неисправной машине. Но и потом сесть за руль он так и не смог: его тут же накрывал приступ паники, и от этого он начинал смеяться, как тогда в тоннеле, и сделать с этим ничего не мог — ржёт как придурочный и остановиться не может. К врачу ходил — ему справку выписали. Начальство вошло в положение — считай, травма на производстве, не в первый раз на водителей нападают.

Так Санёк и стал диспетчером. Потом уволился и свёкр его в какой-то строительный бизнес пристроил.

Вот такая вот история, дамы, а вы говорите… библиотекарь!

Глава 3 (продолжение)

Василий откинулся на спинку сиденья, стараясь унять разошедшееся от эмоционального выступления сердцебиение, и с некоторым превосходством посмотрел на пассажирок, словно ожидая от них бурных, продолжительных оваций и криков «браво».

— А при чём же тут призраки? — вместо этого деловито поинтересовалась у него Анна. Она сняла очки и со скрипом протирала стёкла специальной тряпочкой, подслеповато щурясь.

— При том… — нагнетал интригу Василий, подражая старушке-библиотекарше.

Их такси медленно ползло вперёд вместе со всей пробкой, неумолимо приближаясь к забитому до предела перекрёстку. Там поток машин с трёх полос старательно сливался в один, чтобы объехать столкнувшиеся автомобили, мешающие движению.

— Хорошо они так приложились друг к другу, но, кажется, обошлось без жертв, — прокомментировал Василий аварию, глядя на троих сильно недовольных людей, скучающих на обочине под зонтиками.

— Так при чём же тут призраки? — повторила свой вопрос Анна, словно прокурор.

«Зацепил», — таксис довольно пошевелил усами и сладко повторил:

— А при том. Спустя время, неделю, может, две в интернете появилось видео, на котором видно, как в совершенно пустом Лефортовском тоннеле на ровной и хорошо освещённой дороге ни с того ни с сего фура завиляла по всем полосам, чуть не перевернулась, но чудом остановилась. И появилось интервью с водителем той машины, в котором мужик рассказывал, как он не просто так в разнос пошёл. А пытался уйти от столкновения с призраком — некой белой фигурой, что лезла к нему в машину и молотила кулаками по кузову, стараясь раздолбать кабину.

Правда-правда, это интервью до сих пор можно найти в сети, перечитал его совсем недавно в «Дзене», про видео только не уверен. И день, и час, и детали — всё сходится. Получается, это же Санёк ему по кабине тогда кулаками молотил, а никакой не призрак. Вот только на записи фура есть, тоннель есть, свет в тоннеле горит, а Санька и его такси нету! Спрашивается, что же это было-то, а?

— Ну… мало ли… — проговорила Анна, но сказать ей на такое было нечего.

Она надела на нос очки и теперь безучастно наблюдала, как впереди стоящий автомобиль пытался перестроиться, а его не пускали. Может, слишком резко маневрировал, но жигулёнок упёрся и ни в какую не хотел пропускать бибикающий «БМВ».

— Если в тоннеле была вода, то, вероятнее всего, этого вашего Санька пытался прибрать к рукам Кукуй, — невозмутимо отозвалась старушка с заднего сиденья.

— Кто?! — от удивления в унисон спросили Василий и Анна, одинаково отреагировав на смешное словечко «Кукуй».

Старушка неодобрительно покачала головой:

— Историю своего города надо бы знать, молодые люди, —многозначительно протянула она. — Кукуем прозвали Немецкую слободу — по названию протекающего там ручья Кукуй, притока реки Чечёры. Вроде бы сами иностранцы такое название ручью и дали, наши люди его чаще всего просто Чечёркой называли.

Говорят, что когда-то давным-давно именно в тех местах, на заросшем лесном берегу тогда ещё полноводной реки наши предки поклонялись не только разным языческим божествам, но и некоему злому духу омутов и болот. Считалось, что этот дух там, в воде, и живёт. Со временем этот приток реки мельчал, и стал уходить в землю. В народе заговорили: «Это злой дух от света христианского под землёй скрывается, чтоб его не изгнали из этого мира».

А когда Грозный поселил в тех местах пленных немцев после Ливонской войны, от реки оставался только ручей. Но местные помнили предания стариков и не купались в том ручье, ибо время от времени злой дух о себе нет-нет да и напоминал: то скотину в воду утянет, то бельё из рук вырвет, а то и наводнение устроит.

Иноземцы в россказни нашего «тёмного» люда про злых ду́хов не верили, за что потом и расплачивались. Иностранцы частенько тонули в ручье Кукуй, воды в котором иной раз по щиколотку бывало, а всё равно тонуть ухитрялись. И так тонули, что и тел утопленников подчас не находили. Если бы свидетели своими глазами не видели, что человек до того сам в ручей полез, то никто бы и не поверил в то, что горемыка в той луже утонул. Наши тогда говорили иностранцам: «Это Тёмный Кукуй человека в омут к себе затянул». Но им по-прежнему не верили. Ещё бы: всяким разным заграничным уже тогда было виднее, чему на Руси быть, а чему нет.

А сам ручей в конце девятнадцатого века, в период расширения города, полностью засыпали, и он исчез со всех городских карт. Хе-хе. Вот только сама вода никуда не делась и по-прежнему течёт под городом по подземным московским коллекторам.

— А это всё точно правда? Ну про ручей-то, я имею ввиду? — засомневался Василий. Он такого не слышал.

— Ещё как! Можете в музей истории Лефортово сходить. На старых картах и даже фотографиях ручей этот есть и записей про название слободы Кукуй сколько угодно.

— Так что же, этот ваш Кукуй как кошак трёхмордый выглядит? — удивился Василий.

— Не думаю. Чаще всего его описывают как очень чёрную, вязкую воду, что ведёт себя не как обычная вода. Но и зеленоглазый чёрный котик — это довольно известный в узких кругах дух, его ещё Иван Грозный в своё время боялся, у нас в здании РГБ его также не раз замечали в потёмках меж книжных стеллажей — ещё один легендарный обитатель московских подземелий.

— А почему он трёхмордый? — спросил Василий.

— Не знаю. Но трёхголовый неведомый зверь фигурирует даже в народном придании о происхождении Москвы.

— Это как? — удивился таксист.

— Есть официальная точка зрения — Москву основал князь Юрий Долгорукий в одна тысяча сто сорок седьмом году. Но это на основе всего двух документов, из которых также видно то, что какие-то строения на этой территории в то время уже были и люди тут давно обосновались и жили. Городом, вероятнее всего, поселение не считалось, но люди эти места вовсю обживали. В любом случае среди всех теорий о становлении Москвы есть и такая, в которой говорится так.

Когда подыскивали укромное место для поселения, подальше от всяких границ и князей, но пригодное для жизни и, прежде всего, торговли — то есть близко от большой реки. Тогда на этом самом месте, где теперь стоит Москва, из-под земли показалось пёстрое существо с тремя головами и гибким телом. Показалось, покрасовалось перед людьми и снова скрылось под землёй.

Почему-то это сочли добрым знаком и обосновались именно здесь. А трёхголового почитали кем-то вроде хранителя или защитника как от злых людей, так и от всевозможных вредоносных явлений. И вроде как с тех пор функции его не изменились.

— А что ж он тогда на Санька нападал, если он такой защитник? — не унимался Василий.

— А может, он и не нападал вовсе. Ведь именно видение трёхмордого кота заставило этого вашего Санька очнуться от наведённого на него смертельного сна и бежать из тоннеля. Кто знает, что бы с ним стало, если б он тогда так и остался поперёк дороги спать в слепом пятне, невидимый другим водителям. Вероятно, была бы авария со смертельным исходом. Та фура, небось, на полном ходу вашего Санька и переехала бы — и поминай как звали. А за багажник «котик» цеплялся, чтоб самому унести лапы от разгневанного Кукуя, который понял, что добыча вот-вот ускользнёт.

— Эм… — протянул Василий, почувствовав в груди укольчик ревности: он любил ощущать себя самым прозорливым, а тут ему утёрли нос. Про себя же подумал: «А ведь и верно, в этом смысле он об этой истории не думал, а старушка-то ничего так, соображает, вон как всё с ног на голову поставила — вот что значит библиотекарша».

Дождь наконец сошёл на нет, да и злосчастный светофор они проскочили. Помня о том, что впереди ещё и стройка, Василий не поехал прямо, как собирался вначале, а решил объехать нехороший участок — крюк получится чуть длиннее, но это всяко лучше, чем стоять в пробке пару часов. Да и метро уже совсем рядом: это и пассажирки заметили.

— Большое спасибо, что подвезли. Дождик кончился, дальше я уже и сама доберусь. Ещё раз благодарю. — Старушка смешно и торопливо засуетилась, когда таксист притормозил у обочины и, выбравшись из автомобиля, засеменила по лужам тротуара в сторону светящейся буквы «М».

«Такой беспомощной выглядит, безобидной, а на деле непростая старушка-то, ой не простая», — подумал Василий.

— Занятная мадам, — прокомментировал он вслух, провожая взглядом чуть сгорбленную хрупкую фигурку в красном берете.

— Странная какая-то. Что ей надо было-то? — чуть слышно отозвалась Анна.

Василий в задумчивости довёз-таки Анну до нужного ей адреса, высадил у новостроек и дружелюбно предложил звонить ему в любое время, если будет надобность в такси, и, сверившись с агрегатором, направился на следующий адрес. Несмотря на потраченное в пробке время, в целом у него осталось приятное впечатление от поездки.

«Хорошо, что по собственной инициативе подъехал к остановке — чутьё не подвело. Тут тебе и заработок, и новые истории в копилочку — это дорогого стоит», — порадовался он. Хобби ведь разные бывают: кто-то марки собирает, а кто-то, как Василий, — фольклор: байки, народное творчество, так сказать. Это и время убивает, и кругозор расширяет, и в любой компании позволяет блеснуть. А заработок… Так его рабочий вечер только начался, впереди ещё вся ночь.

Под утро Василий припарковался возле своего дома и по сложившейся традиции перед тем как отправиться отдыхать, осмотрел салон: мало ли, может, почистить стоит. Салон был в порядке, лишь на полу за водительским сиденьем обнаружился небольшой, но пухлый и красочно иллюстрированный журнал: кто-то забыл. Он завалился почти под самое сиденье, потому, наверное, пассажир и не заметил потери.

Клиенты часто что-нибудь забывали в такси — куртки, кепки, очки, зонтики, сумки, ключи, телефоны, пачки сигарет, а также книги, газеты, журналы. По возможности Василий всё всем возвращал. «Интересно, кто мог его забыть? Вчера его тут точно не было, я там смотрел — в этом бермудском треугольнике. Может, библиотекарша? Но, когда она садилась, в руках у неё ничего такого не было, только сумка и трость, вроде бы. Хотя она в сумке своей копалась, может, выложила, а обратно положить забыла? Или тот парень с многочисленными серёжками в ушах потерял? Да нет, он всю дорогу от экрана смартфона не отрывался, какие ему журналы-то. Та парочка, что выскочила на дорогу? Тоже вряд ли, да и где их теперь искать. Мужик с перегаром — точно нет: он и читать-то, скорее всего, не умеет. А кто ещё был?»

О находках принято сообщать в компанию — на тот случай, если человек бросится искать пропажу и позвонит в службу поддержки. Но по опыту Василий знал: ищут, как правило, только что-то дорогое и важное — телефон, документы, ключи. У него уже накопилась целая коллекция мелочёвки, забытой клиентами.

Василий полистал журнальчик — надписей и закладок не было.

— Что-то название не найду. На «Ридерз дайджест» с виду похож, тот же формат. А язык… Ого, это же сербский! Интересно, что пишут: «Правда ли то, что немцы в разгар Второй Мировой войны искали вход в Шамбалу в горах Сербии?» Э-э-ва как!

Таксист захлопнул дверцу, поставил машину на сигнализацию и направился к подъезду своей девятиэтажки, на ходу листая доставшийся ему журнал.

В этот ранний час на улице не было видно ни одного человека. Домофон запиликал — подъездная дверь, недавно выкрашенная в мышиный цвет, открылась. Василий поморщился от резкого запаха: «Ацетона, конечно же, не пожалели эти горе маляры! Понабирают таджиков по объявлению!»

На крохотной лестничной площадке у почтовых ящиков было темно, из мусоропровода неприятно пахло чем-то прокисшим и сигаретами. Но лифт на удивление работал, хоть и со скрипом. Василий нажал на кнопку вызова — двери покорно разъехались в стороны. В кабине детишки опять баловались фломастером. Василий неодобрительно пошевелил усами, нажимая на пятый этаж, и вновь уткнулся в журнал.

По-сербски он читал бегло, но не так хорошо, как ему хотелось. «Хрен бы что я тут прочитал, не будь мой прадед сербом — настоятелем православного храма, бежавшим на Урал в Первую мировую», — подумал он, бренча ключами и заходя к себе в квартиру. «Если этот журнал забыла библиотекарша, то вряд ли я её теперь найду. Разве что к Ленинке съездить… Ага, и стоять там караулить, пока полиция до меня не докопается — в центре с этим строго. А может, это Анна-нотариус, выронила, а остальные пассажиры запинали журнал под сиденье? Если да, то всё просто, её-то визитка у меня есть. Вряд ли она, но… женщина-то приятная и пахнет вкусно — я сразу её на той остановке заприметил. Позвонить и спросить мне нетрудно, язык, поди, не отсохнет». Василий причмокнул губами: воспоминания о пассажирке были приятными.

«Ну кто же всё-таки его забыл? О нет… ха-ха-ха… Не может быть! Не может же журнальчик быть тем самым „подарочком“. Ах ты ж, старушка… ах затейница какая! Надо же было такой пранк на ходу придумать! Вот это я понимаю, с чувством юмора человек. Вот теперь действительно есть о чём рассказать!»

Василий не на шутку развеселился.

От возникшего сквозняка тяжёлая входная дверь квартиры за его спиной с силой захлопнулась. В сонной подъездной тишине этот грохот прозвучал резко как пушечный выстрел. На четвёртом этаже моментально проснулась пенсионерка Мортынова, обладательница не только острого слуха, но и языка, а также дурного характера и глаза, и к тому же страдающая от старческой бессонницы. Недовольно бурча, она откинула одеяло, садясь на кровати и включая любимый светильник в оранжевом абажуре.

— Кого там нелёгкая принесла в такой час на мою голову?! Понаехали! Ходят тут всякие туда-сюда и день, и ночь, дверями по голове хлопают… Довели страну, житья никакого не стало! — сердито выговаривала она, щурясь в потолок и нащупывая прикроватную тумбочку.

Она отодвинула в сторону мешающие ей большие портняжные ножницы и взялась за гранёный стакан, втиснутый в потускневший от времени старомодный подстаканник с вычеканенным изображением Ленинградского вокзала.

— Теперь же не засну! Чтоб этого кого-то черти взяли со всеми его потрохами! — сыпала проклятьями растрёпанная со сна ведьма, глотая на ходу желтоватую воду с растворённым лекарством, и шаркала тапочками по дырявому линолеуму в ванную комнату, распугивая по углам вездесущих усатых рыжих тараканов.

эпилог

— Так, гражданка Ховрина, кем вам приходится пропавший? — занудно и заученно вопрошал моложавый сотрудник полиции по фамилии Барашков, принимающий бумаги из рук заявительницы.

Женщина тоже не выглядела довольной. Да и как можно выглядеть довольным, если у тебя родственник пропал.

— Троюродный дядя, — резко ответила она.

— Как давно вы не можете с ним связаться? — Барашков посмотрел на сидящую напротив ещё молодую, но довольно тучную женщину в розовом пальто. «Равнодушная, видимо, не так уж и близка она была с родственником», — отметил про себя полицейский.

— Пару недель от него ни слуху ни духу, может, больше.

— Почему только теперь обратились в полицию?

Женщина замялась, потом неожиданно вспылила:

— У меня и без того забот полон рот! Работаю… Муж бросил, ни копейки не платит, трое малолетних детей на шее, мать болеет — сердце у неё. Как я могу за всем уследить?! Он не звонил и не писал, ну и я… тоже.

— Понятно. А почему тогда решили, что этот ваш Василий Шешель пропал? Может, просто уехал и не сообщил вам? Отношения-то не столь близкие между вами, насколько я понял, чтоб он вам о каждом своём шаге сообщал.

Гражданка Ховрина снова замялась, её короткие пухлые пальцы сжались в такие же маленькие, плюшевые кулачки.

— Дядя… он каждый месяц мне деньги на карту переводил. Немного совсем, но мне и это подспорье. А тут не прислал. Я звоню, а он «вне зоны действия сети». На квартире у него никого — у меня ключи есть, я приезжала, там всё в порядке, но дяди Васи нету. Я звонила в эту его контору, «Яндекс», выясняла, а вдруг авария. Он хоть и ИП, то есть сам по себе, но должны же они знать, если случилась авария. Но там сказали, что ничего такого не было, однако в эту их систему он уже давно не заходил, а до того активность его день ото дня падала.

— А квартира его или снимал? — как бы невзначай поинтересовался полицейский, делая вид, что выискивает что-то в толстой кипе документов, и краем глаза следя за реакцией посетительницы.

— Он её в кредит совсем недавно взял.

— Понятно.

«Маловероятно, что она дядю из-за квартиры грохнула», — подумал Барашков, а в слух спросил:

— Когда последний раз виделись?

Женщина опять начала ёрзать и раздражаться:

— Давно, созванивались в прошлом месяце…

Тут она колко зыркнула на полицейского, тот понял: сейчас либо орать, либо рыдать начнёт.

— К чему все эти расспросы?! Вы человека искать будете или нет?! Время-то уходит!

Полицейский тяжело вздохнул и подумал: «Ну вот, начинается! Самим плевать на родственничка, только деньги подавай, даже не звонили ему. Неизвестно ещё, когда он там пропал и пропал ли, может, вообще, сам сбежал от такой вот родни. Я бы точно сбежал. А ты теперь будь любезен вынь его да положь, чтоб и дальше денежки капали!»

— Гражданка Ховрина, моя задача принять у вас заявление и выяснить обстоятельства пропажи вашего родственника: когда он пропал, что было до того, как пропал, и так далее. Вы же даже марку дядиной машины и номер его не знаете, а требуете, чтобы мы вам его немедленно нашли. Пожалуйста, не тратьте время, а отвечайте на мои вопросы. Если я их задаю, значит, для розыска это важно. Или вы думаете, что только у вас кто-то пропал? Да я, может, в день по десять таких заявлений принимаю…! — Барашков не договорил, женщина стала подозрительно шмыгать носом.

«Бабы, ну прям не тронь их — тут же истерика! Видно же, что не родственник её интересует, а те деньги, что он ей давал. Может, сама и грохнула, — начал было раздражаться полицейский, но вовремя себя отдёрнул: — Мягче надо с людя́ми-то, мягче».

— Гражданка Ховрина, прошу вас, успокойтесь. Я всё понимаю, найдём мы вам вашего дядю. Постараемся во всяком случае. Но надо же и нам понимать, с чего начинать поиски. Что он за человек? Конфликтный? Враги у него есть? Дети? Женщина? Долги? Собака?

Полицейский постарался отвлечь заявительницу от истерики вопросами. Та и в самом деле тут же перестала давить из себя слёзы и наморщила лоб.

— Да как вам сказать… Чтобы конфликтный, пожалуй, нет. Может, эмоциональный слегка. А так он весёлый, общительный, болтать всякие глупости любит. Обычный человек.

— Обычный человек — это понятие растяжимое. Скелеты в шкафу найдутся у каждого, если как следует там порыться. Какие глупости вы имели в виду?

— Ну, сказки, байки, легенды, ерунду всякую везде слушать любил, а потом всё это нам рассказывал. Нравилось ему быть в центре внимания, чтобы все прям ахали и охали. Ещё любопытный он, всюду совал свой нос, всё ему надо было знать. Животных у него нет. Всю жизнь один и всю жизнь в разъездах. До того как в таксисты податься, он дальнобойщиком был, когда в Воронеже ещё жил. Но что-то там случилось с его напарником… — Бубнила заявительница себе под нос. Видно было, что раньше жизнь дяди её особо не интересовала.

— Что случилось с напарником? — Чуйка полицейского сделала охотничью стойку.

— Да там мутная история была. С девушкой какой-то связанная, я точнее не знаю. Дядя Вася эту историю всякий раз по-разному рассказывал.

— Ну и что, что именно рассказывал-то? — напирал Барашков.

— Да подобрали они в этом их, как его… рейсе кого-то на трассе — девушку. То ли она голосовала на обочине, то ли просто шла, не помню. А она на них напала вроде как с ножом и укусить пыталась. Точнее напарника дядиного она как раз покусала и из машины чуть ли не на ходу, разбив окно, выскочила. Или они сами её вытолкали? Она потом, кажется, в лес убежала. А напарник дяди после этого чем-то заболел и скоропостижно умер. Точнее сначала он с ума сошёл, и его в психушку положили, там он и умер. Внезапно.

Губы Барашкова вытянулись трубочкой, а глазки прищурились.

— И что, это точные сведения, всё правда так и было? Была девушка-то?

— Да не знаю я, что из дядиных рассказов правда, а где он придумывал. Эти его страшилки бесконечные… Напарник действительно был и он правда умер, а как, почему, отчего и где… Неизвестно, что это за девка такая была и чего они такого ей сделали, что она на них набросилась.

— Да, история и впрямь мутная выходит. Уголовное дело по поводу нападения было заведено? — Барашкову не понравилось услышанное: дальнобойщики, девушка на трассе, кусалась, из машины выбросили, лес — ключевые вводные наводили на крайне нехорошие подозрения.

— Да вроде нет. Не знаю. Нападение кого на кого? — заморгала заявительница, не уловив суть вопроса.

— Выясним. Если смерть напарника была скоропалительной, то расследовалась, значит, что-то да узнаем, когда Воронеж запросим, — делал какие-то пометки в документах полицейский. — Ну вот, а вы говорите… уже что-то. Значит, приврать дядя ваш любил, а может, и ещё в чём замешан.

— Да не то что врать, скорее внимание к себе привлекал таким образом, подчас вёл себя хуже ребёнка. Одинокий потому что, наверное.

— А что так? Выпивал? Или характер скверный?

— Бывало, что и выпивал, но не так, чтобы прям… он не рисковал в этом плане — без машины своей жить не мог. Всё время за рулём пропадал и по ночам часто работал, говорил, что ему ночной город больше нравится.

— И давно это у него? — почесал в задумчивости бровь Барашков. —Давно ли ему нравится ездить по ночам?

— Не знаю, возможно, с тех пор как стал ИП. До того он же на парк работал, когда скажут — тогда и работал. А как машину купил и стал ИП, так, считай, сам себе хозяин.

— Хм, говорите по ночам ездить любил? Да… Это по Москве-то. Странно…

— Это вы о чём? — наморщила гармошкой лоб женщина, глядя на Барашкова.

— Да так… «Город — страшная сила», слышали такое?

Ховрина нахмурилась.

— А чего сразу страшная-то? — пробурчала женщина, подозревая подвох, точнее гнусный намёк в словах представителя полиции.

Барашков тяжело вздохнул, глядя на заявительницу. Ховрина уверилась, что ей хамят, и насупилась.

Ситуация складывалась скверная. Если поначалу Барашков считал, что причин для обращения в полицию у гражданки Ховриной нет, то теперь профессиональная чуйка не давала ему покоя и прямо сигнализировала, что история тут может быть ой какой непростой. Вдруг наркотики замешаны или банда какая. Мужик ещё и одинокий к тому же. «Помнится, это то ли четвёртое исчезновение за месяц, то ли пятое: два таксиста, один водитель маршрутки и один — трамвая. Так-то в пределах статистики пока, но…»

Взгляд полицейского задержался на заголовке газетной статейки, лежащей у него на столе с давних времён, — «Нон онмэ квод видэтур…». Он уже не помнил, кто принёс ему эту газету и зачем, о чём там было написано…

— Всё не то, чем кажется, — пробурчал в задумчивости Барашков, вольно переводя на русский смысл крылатой латинской фразы.

— О чём это вы? — пробухтела гражданка Ховрина, находя и в этих словах гнусные инсинуации в свой адрес.

— Да так… о своём, — потёр лоб Барашков, взглянул на Ховрину и преувеличено бодро закруглил тему:

— Будем искать… вашего дядю! Если что отыщем — сообщим.

На том гражданка Ховрина и полиция разошлись, оставшись крайне недовольными общением друг с другом. Барашков уткнулся в свои бумажки, а Ховрина, выскочив за железные ворота участка, помчалась на работу в «Пятёрочку», энергично виляя своей внушительной пятой точкой, — товар сам себя не разложит по полочкам.

****

Москва. Вторник. Десять часов утра. Несмолкаемый гул кругом: грохот строек, топот ног, чьи-то крики, смех, доносится музыка из проносящихся мимо автомобилей, разноголосица и прочий шум. Суета, суета, суета…

Метро забито. Промозглая хмарь позднего октября давит атмосферным фронтом на все строения и психику людей. Бесят самокаты и самокатчики с самого утра. Кофе навынос настроение не спасает, и трудящиеся толпами бегут навстречу будням, не замечая ничего вокруг. Под ногами шуршит неубранная вовремя опавшая листва, липнет к мокрому и без того скользкому тротуару. На чахлой клумбе неподвижно сидит чёрный кот: уютно обвил хвостиком лапки и неотрывно смотрит на пешеходный переход пытливыми глазами, жёлтыми, как светофор. Замер, как фарфоровая статуэтка на своём пьедестале, даже не моргает, словно ждёт: вот-вот на оживлённом перекрёстке что-то случится.

А ведь случится, и скоро, прав бродяга. Недаром же воро́ны, забросив свои помойки, слетелись сюда со всего района и расселись на балконах, как в театральной ложе, в ожидании спектакля: не то трагедии, не то комедии, не то водевиля. От этого города всего можно ожидать.