Попутчик

Глава 1

Меня зовут Нил. Фамилия не важна. Восемнадцать лет за рулём. Рефрижератор, пятьдесят три фута, замороженная говядина. Чикаго - Бостон. Сорок четыре тысячи фунтов груза, восемьдесят тысяч гросс с тягачом. Я знаю эту дорогу лучше, чем лицо своей дочери. Почему? Просто его я вижу реже.

Дождь шёл третьи сутки. Мелкая, въедливая морось, которая превращает лобовое стекло в мутное болото, а дорогу - в чёрную реку без берегов. Дворники скрипели, как суставы у старика. Я пил кофе из термоса, остывший ещё два часа назад. Радио шипело. Я крутил ручку. Погода - дождь до четверга. Биржи - Доу упал на двести пунктов. Политика - какой-то сенатор что-то сказал, и все обиделись. Криминальная хроника - в Огайо ищут мужчину, который зарезал дальнобойщика на стоянке. Я переключил. Какой-то проповедник обещал ад всем, кто не приходит на воскресную службу. Я не прихожу. Уже лет двадцать.

Спина болела. Всегда болит в дороге. Я сидел на подушке, которую купил в Walmart за двенадцать баксов, но она не помогала. Ничего не помогает. Врач сказал - грыжа, надо резать. Я сказал - некогда. Он сказал - тогда будет хуже. Я сказал - будет хуже, тогда приду. Мы оба знали, что я не приду.

В кабине пахло соляркой и одиночеством. Я привык. У меня была фотография дочери, приклеенная к приборной панели. Эмили. Четырнадцать лет. Живёт с матерью в Манчестере, Нью-Гэмпшир. Я видел её дважды за последний год. Один раз на Рождество, один раз на её день рождения. Я привёз ей плюшевого медведя. Она сказала «спасибо, пап» и ушла в свою комнату. Я уехал. Не потому что не хотел остаться. Потому что не знал, что сказать.

Бывшая жена вышла замуж за дантиста. У него свой дом, свой «БМВ», своя жизнь. Он хороший мужик. Я не знаю, что противнее - то, что он хороший, или то, что я это признаю.

У меня была ещё одна жизнь. До фуры. Я работал на стройке в Саут-Бостоне. Потом была армия. Потом вернулся, женился, развёлся. Потом взял кредит, купил фуру и уехал. Так проще. Дорога не задаёт вопросов. Дорога просто лежит перед тобой и ждёт, когда ты по ней проедешь.

Пять лет назад меня остановили за пьянку. Уровень - 0.12. Я почти потерял права. Почти потерял работу. С тех пор я не пью. Но думаю об этом каждый день. Особенно когда дождь. Особенно когда ночь. Особенно когда я один.

Груз - замороженная говядина, сорок с лишним тысяч фунтов, из Чикаго в Бостон. Дедлайн - послезавтра. Плевать. Я не спешил, не нервничал. Я привык.

Он появился на 80-м шоссе, милях в тридцати от границы Индианы. Голосовал, подняв руку, как будто ловил такси в центре города, а не стоял на обочине ночной трассы, где фуры проносятся со скоростью семьдесят миль в час. Я мог не останавливаться. Я редко останавливаюсь. Но что-то дёрнуло. Может, усталость. Может, то, что он был один. Может, то, что он не махал руками, не прыгал, а просто стоял и смотрел на приближающиеся фары так, будто знал, что я остановлюсь.

Я остановился.

Он открыл дверь, забрался в кабину, молча. Мокрый, в чёрной куртке, капюшон откинут. Лет тридцать пять, может, меньше. Лицо гладкое, как у человека, который никогда не работал на улице. Глаза светлые. С ним в кабину проник запах дождя и чего-то ещё - сладковатого, как гниющая листва.

- Куда? - спросил я.

- Вперёд, - сказал он.

Я усмехнулся. Хороший ответ. Мы поехали.

Первые мили он молчал. Смотрел в лобовое стекло, на дорогу, которая выныривала из темноты и снова тонула в ней. Я тоже молчал. Я не из тех, кто развлекает попутчиков разговорами. Он начал первым.

- Ты когда-нибудь сбивал человека? - спросил он.

Я посмотрел на него. Он не улыбался. Не шутил.

- Нет, - сказал я.

- А животных?

- Оленей. Пару раз. Ночью выскакивают.

- И что ты чувствовал?

- Ничего. Останавливаться нельзя. Если ты остановишься, они тебя похоронят под штрафами.

Он кивнул, как будто я сказал что-то мудрое.

- А если человек? - спросил он. - Если ты собьёшь человека. Что ты будешь чувствовать?

Я пожал плечами. Разговор мне не нравился. Я включил радио громче. Проповедник захлебывался в собственной праведности, и я переключил на кантри. Голос Мерла Хаггарда заполнил кабину, но попутчик не отставал.

- Я читал про одного водителя, - сказал он. - Он сбил женщину на трассе. Ночью. Она выскочила из ниоткуда. Он не успел затормозить. Он остановился, вышел. Она была ещё жива. Смотрела на него. И он понял, что если он её оставит, она умрёт. А если вызовет полицию, то сядет. Потому что в его крови был алкоголь. И он уехал.

- Бывает, - сказал я.

- А потом он всю жизнь видел её лицо. Каждую ночь. В зеркале заднего вида. Она сидела на пассажирском сиденье. Молчала. И он сходил с ума.

Я ничего не сказал. Дождь усилился. Дворники метались, как сумасшедшие.

- Ты веришь в призраков? - спросил он.

- Нет.

- А во что ты веришь?

- В то, что до Бостона ещё тысяча миль, и неплохо бы поспать.

Он засмеялся. Тихо, без эмоций. Как будто вспомнил какую-то шутку.

- Я могу подежурить, - сказал он. - Я не устал.

Я посмотрел на него. В свете приборной панели его лицо казалось восковым.

- Нет, - сказал я.

Он кивнул. Больше не предлагал.

Мы ехали молча. Я думал о дочери. О том, что она, наверное, уже спит. О том, что я обещал приехать на её выпускной в июне. О том, что, скорее всего, не приеду. Не потому что не хочу. Потому что работа. Потому что кредит. Потому что всё это - ложь, которую я рассказываю сам себе, чтобы не признать, что я просто трус.

- У тебя есть дети? - спросил он, как будто прочитал мои мысли.

- Есть.

- Сколько?

- Одна. Дочь.

- Как зовут?

Я посмотрел на него.

- Зачем тебе?

- Просто спросил.

- Эмили, - сказал я. Не знаю, почему сказал. Не надо было.

Он улыбнулся. Первый раз за всю дорогу.

- Красивое имя.

Я ничего не сказал. Фотография на панели. Эмили, там ей семь лет, улыбается, держит мороженое. Я сделал этот снимок в парке. Тогда мы ещё были семьёй. Тогда всё было по-другому.

- Ты её давно не видел? - спросил он.

- Два месяца.

- А до этого?

- Год.

- Почему?

- Потому что я мудак, - сказал я. - Следующий вопрос.

Он замолчал. Я посмотрел на него. Он смотрел на дорогу.

- Зачем тебе нож? - спросил он.

Я почувствовал, как холод пробежал по спине.

- Какой нож?

- Тот, что в бардачке. Ты забыл?

Я открыл бардачок. Там лежал нож. Охотничий, с чёрной рукояткой. Я держал его для самообороны. Мало ли кто подсядет. Но этот был не мой. Мой был с серебристой рукояткой. Этот был с чёрной. И на лезвии была кровь. Засохшая, тёмная, как старая ржавчина.

- Это не мой, - сказал я.

- Конечно, не твой, - сказал он. - Это его.

- Кого?

- Того, кого ты сбил.

Я уставился на него. В горле пересохло.

- Я никого не сбивал.

- Ты уверен?

Я не ответил. Я смотрел на нож в бардачке. Чёрная рукоятка. Кровь на лезвии. Я не помнил, чтобы брал его. Я не помнил, чтобы открывал бардачок. Я не помнил, чтобы останавливался.

Но я помнил дождь. Помнил, как что-то ударило в бампер. Или мне показалось. Или это была выбоина? На 80-м шоссе полно выбоин. Я ехал и думал о дочери. Я всегда думаю о дочери, когда дорога пустая. Я представляю, как она сидит на кухне, пьёт какао, делает уроки. Я представляю, как она смеётся. Я не помню, как она смеётся на самом деле. Я помню только фотографию. Семь лет. Мороженое. Парк. Солнце.

Может, я сбил оленя. Может, собаку. Может, ничего не сбил. Может, это просто усталость. Восемнадцать лет за рулём. Спина болит. Может, это грыжа давит на мозг. Может, у меня опухоль. Может, я схожу с ума.

Я посмотрел на попутчика. Он сидел спокойно. Руки на коленях. Глаза светлые, пустые.

- Ты его убил, - сказал он. - Ножом. Два удара в шею. Он умер быстро. Ты завернул его в пленку и положил в спальник. Потом сел за руль и поехал.

Я открыл шторку спальника. Там было темно. Пахло постельным бельём, которое я не менял неделю. Я заглянул внутрь. Одеяло. Подушка. Пустая бутылка из-под воды. Крошки от сэндвича. Никого.

- Там никого нет, - сказал я.

- Конечно, нет, - сказал он. - Ты его выбросил. С моста. Миль двадцать назад. Через перила. В реку.

Я не помнил моста. Я не помнил реки. Я помнил только дождь. Дождь шёл третьи сутки. Может, он смыл всё. Может, он смыл память.

- Я не помню моста, - сказал я.

- Ты не помнишь, потому что не хочешь помнить. Это называется вытеснение. Я читал об этом. Мозг защищает себя. Он стирает то, что не может вынести.

- Ты читал об этом?

- В книге. В библиотеке. Я ходил в библиотеку, когда был жив.

Когда был жив. Я посмотрел на него. Он сидел. Дышал. Грудь поднималась и опускалась. Мёртвые не дышат. Я никогда не видел мёртвых. Кроме бабушки. Бабушка умерла в больнице, когда мне было двенадцать. Она лежала с открытыми глазами. Я думал, она смотрит на меня. Мама сказала - не смотри. Но я не мог отвернуться.

- Ты не мёртвый, - сказал я.

- Нет.

- Ты живой.

- Да.

- Тогда кто ты?

- Я - тот, кого ты сбил.

- Но ты живой.

- Да.

- Тогда я никого не убил.

- Ты убил.

- Это не имеет смысла!

- Смысл - это роскошь, - сказал он - непозволительная. У тебя есть только дорога.

Я посмотрел на дорогу. Тьма. Я посмотрел на руки. Чистые. Я не выходил из кабины. Я не помнил, чтобы выходил.

- Может, я сплю и ты мне снишься.

- Может.

- Может, я в коме. Может, я умер. Может, это чистилище. Может, ты - ангел. Может, ты – демон? Может, я уже в аду и не знаю об этом.

Он улыбнулся. Тихо. Без эмоций.

- Может, - сказал он. - Но это ничего не меняет. Ты всё равно должен довезти меня до Бостона.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня. Я отвернулся. Я смотрел на дорогу. Я ехал. Я не помнил, как мы поехали. Может, мы вообще не ехали. Может, мы стояли на обочине, и я разговаривал сам с собой.

Я посмотрел в зеркало заднего вида. Пусто. Я посмотрел на пассажирское сиденье. Он сидел. Я посмотрел на фотографию Эмили. Она улыбалась. Я улыбнулся. Потом перестал.

- Я не убивал, - сказал я.

- Хорошо.

- Я не убивал.

- Ты повторяешься.

- Потому что ты не веришь.

- Я верю.

- Нет, не веришь.

- Верю.

- Тогда почему ты здесь?

- Потому что ты меня позвал.

- Я тебя не звал.

- Ты остановился.

- Но не звал.

- Это еще хуже.

Я не понял. Я не хотел понимать. Я ехал. Я думал о мосте. Был ли мост? Я проезжал мосты. Много мостов. Через Миссисипи. Через Миссури. Через Огайо. Может, я сбросил его с моста. Может, я сбросил кого-то другого. Может я сам сбросился?

Я думал о спальнике. Я заглядывал туда. Там никого не было. Но запах. Сладковатый. Как гниющая листва. Может, это от одеяла. Может, я пролил кофе. Может, там мышь умерла. Может, там умер человек.

Я думал о ноже. Чёрная рукоятка. Кровь. Может, это не кровь. Может, это соус? Может, я резал сэндвич и себя порезал? Я посмотрел на ладони. Шрам, у запястья. Я не помнил, откуда он.

- Ты видел его лицо? - спросил попутчик.

- Чьё?

- Того, кого ты сбил.

- Я никого не сбивал.

- Ты видел?

Я замолчал. Я смотрел на дорогу. Я пытался вспомнить. Лицо. Мужчина. Женщина. Ребёнок. Я не знал. Я не помнил. Может, я не смотрел. Может, я боялся смотреть. Может, я просто уехал.

- Нет, - сказал я.

- Ты уверен?

- Нет.

- Хорошо.

- Что хорошего?

- То, что ты сомневаешься. Это значит, что ты ещё жив.

Я не понял. Я не хотел понимать. Я ехал. Я думал о дочери. Я думал о том, что я обещал приехать. Я думал о том, что я всегда обещаю и никогда не приезжаю. Я думал о том, что если я кого-то убил, то я не заслуживаю приехать. Я думал о том, что если я никого не убил, то я всё равно не заслуживаю.

- Ты хочешь остановиться? - спросил он.

- Нет.

- Проверить?

- Что проверить?

- Багажник. Спальник. Мост?

- Нет.

- Почему?

- Потому что если я проверю и ничего не найду, я не поверю. А если найду, то не смогу жить.

- Ты и так не живёшь.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня.

- Ты знаешь, кто я? - спросил он.

- Ты - попутчик.

- Нет.

- Ты – призрак?

- Нет.

- Ты – галлюцинация?

- Нет.

- Тогда кто?

- Я - ты. Тот ты, который остановился. Тот ты, который вышел. Тот ты, который посмотрел, который достал нож. Тот ты, который положил его в спальник, который сбросил его с моста. Тот ты, который сел за руль и поехал дальше. Тот ты, который забыл. Я - твоя память. Я - то, что ты вытеснил. Я - твой грех.

- У меня нет грехов.

- У всех есть грехи.

- Я не убивал.

- Тогда почему я здесь?

- Потому что я устал и остановился.

- Усталость - это не оправдание.

- Я не оправдываюсь.

- Ты оправдываешься. Ты оправдываешься всю дорогу - перед дочерью, перед бывшей женой, перед собой. Ты всю жизнь оправдываешься. И ты думаешь, что если ты будешь ехать достаточно долго, то дорога тебя простит. Но дорога не прощает. Дорога только тянется. И ты тянешься вместе с ней. И в конце ты приезжаешь в то же место, откуда уехал.

Я молчал. Я ехал. Дождь. Дворники. Тьма. Я думал о том, что он прав. Я думал о том, что он не прав. Я думал о том, что я не знаю, кто прав. Я думал о том, что я не знаю, кто я. Я думал о том, что я не знаю, что реально. Может, реально только это. Кабина. Дождь. Дорога. Он. Может, всё остальное - сон. Может, Эмили - сон. Может, жена - сон. Может, жизнь - сон. Может, я умер много лет назад и просто не заметил.

Я посмотрел на попутчика. Он смотрел на меня. Я посмотрел на его руки. Чистые. Я посмотрел на свои руки. Чистые. Я посмотрел на нож. Кровь. Я посмотрел на фотографию. Эмили. Я посмотрел на дорогу. Пусто. В зеркало. Пусто. Я посмотрел на него. Он улыбался.

- Ты не настоящий, - сказал я.

- Может, и нет.

- Тогда исчезни.

- Не могу.

- Почему?

- Потому что ты меня держишь.

- Я тебя не держу.

- Ты меня держишь. Ты держишь меня своей виной, своим страхом. Ты держишь меня своей дочерью, своей жизнью, которая не жизнь. Ты держишь меня всем, чем не хочешь быть. И пока ты держишь, я здесь.

Я отвернулся. Сосчитал до десяти. Повернулся. Он сидел. Сосчитал до ста. Он сидел. Я сосчитал до тысячи. Он сидел.

- Я не убивал, - сказал я.

- Хорошо.

- Я не убивал.

- Ты опять повторяешься.

- Потому что это правда.

- Правда - это то, во что ты веришь. А ты не веришь.

- Я верю.

- Нет.

- Верю.

- Тогда почему ты плачешь?

Я дотронулся до лица. Мокрое. Дождь. Или слёзы. Я не знал. Я не помнил, когда плакал последний раз. Может, на похоронах бабушки. Может, когда родилась Эмили. Может, когда ушла жена. Может, никогда. Может, всегда.

- Я не плачу, - сказал я.

- Плачешь.

- Это дождь.

- Дождь снаружи. А это внутри.

Я вытер лицо рукавом. Куртка была мокрая. Вся. Как будто я стоял под дождём. Как будто я вышел из кабины. Как будто я что-то делал. Что-то, чего не помню.

- Ты выходил, - сказал он.

- Когда?

- Час назад. Или два. Ты остановился. Ты вышел. Ты смотрел на него. Ты плакал. Потом ты замотал его пленкой и положил в спальник. Потом ты сел за руль. Потом ты поехал. Потом ты забыл.

- Я не помню такого.

- Ты не хочешь помнить.

Я ударил по рулю. Ладонь загудела. Дворники скрипели. Дождь стучал. Мерл Хаггард пел. Я выключил радио. Стало тихо. Только дождь. Только двигатель. Только его дыхание.

- Зачем ты здесь? - спросил я.

- Чтобы ты помнил.

- Я не хочу помнить.

- Поэтому я здесь.

- Уходи.

- Не могу.

- Уходи!!!

Я закричал. Я не помнил, когда кричал последний раз. Я кричал, и голос мой был как чужой. Как будто кто-то другой кричал из моего горла.

Он не исчез. Он сидел. Спокойно. Терпеливо. Как будто ждал, когда я закончу. Как будто знал, когда я закончу. Как будто знал всё.

- Я не убивал, - сказал я. Тихо. Шёпотом.

- Хорошо.

- Я не убивал.

- Я слышал.

Я замолчал. Я смотрел на дорогу. Дождь. Дворники. Тьма. Я ехал. Я не знал, куда. Я не знал, зачем. Я не знал, кто я. Я знал только одно: я еду. И он едет со мной.

Через час я остановился на заправке. «Пилот». Где-то в Огайо. Мне нужно было выпить кофе. Мне нужно было подумать. Я вышел, хлопнув дверью. Дождь не прекращался. Я зашёл внутрь, купил кофе, постоял у окна. Посмотрел на свою фуру. Она стояла под фонарём, огромная, чёрная, мокрая. В кабине никого не было видно.

Я вернулся. Открыл дверь. Кабина была пуста. Я обыскал всё. Под сиденьем, за сиденьем, в спальнике. Никого. Я открыл бардачок. Нож был на месте. Мой нож. С серебристой рукояткой. Чистый. Я посмотрел на руки. Они были чистые.

Я сел за руль. Посмотрел в зеркало заднего вида. Там был я. Но что-то было не так. Я присмотрелся. Лицо было моё. Но глаза... глаза были его. Светлые, пустые, как у человека, который умер.

Я дотронулся до щеки. Кожа была холодная. Как у трупа.

Я посмотрел на дорогу. Дождь всё ещё шёл. Я не знал, куда еду. Я не знал, кто я. Я не знал, был ли попутчик. Или это я сидел на пассажирском сиденье, а он вёл.

Я нажал на газ. Фура медленно набрала скорость. В зеркале заднего вида пусто. Только дождь. Только тьма. Только я.

Или не я.

Я ехал всю ночь. Не останавливался. Не пил. Не спал. Дождь закончился к утру. Небо было серое, как мокрый асфальт парковки. Я смотрел на дорогу и думал о дочери. О том, что я обещал приехать. О том, что я всегда обещаю. О том, что я никогда не приезжаю.

Я остановился на заправке в Пенсильвании. Купил кофе, сэндвич с яйцом и сыром. Сел в кабину. Смотрел на фотографию Эмили. Она улыбалась. Я улыбнулся тоже.

Потом я открыл спальник. Я не знаю, зачем. Может, хотел проверить. Может, хотел убедиться, что там никого нет.

Там никого не было. Только одеяло, подушка и запах.

Я закрыл спальник. Завёл двигатель. Поехал дальше.

Через сто миль я увидел его. На обочине. Голосовал. Подняв руку, как будто ловил такси в центре города. Я проехал мимо. Не остановился. Я больше никогда не останавливаюсь.

Но каждую ночь, когда идёт дождь мне кажется, что я вижу его. Сидит на пассажирском сиденье. Молчит. Смотрит на дорогу.

А иногда мне кажется, что я вижу себя.