Пополнение

Глава 1

ПОПОЛНЕНИЕ

Хорошая была терция. Удачливая.

Но рано или поздно кончается всё — и удача тоже.

Дитриха засыпали опавшими листьями кое-как, словно передумали прятать. Вальтер приподнял носком сапога его откинутую руку, зло выругался и пошел в лагерь. А Дитрих продолжал улыбаться ему вслед широкой – от уха до уха – улыбкой, полумесяцем зиявшей под самым подбородком.

Никто не знал, почему капитан Альварадо называл свой отряд терцией. Но спорить с ним не решались: кулак у испанца был тяжелый, шпагой он орудовал как сам дьявол, и слов на ветер не бросал. Выслушав доклад Вальтера, капитан проронил:

— Ну что ж, будем ждать пополнения. Ступай на пост. Смена как обычно.

Вальтер исчез в чаще, и вслед, повинуясь жесту Альварадо, отправился Такэда – бесшумный, как призрак. Остальные молча переглянулись.

— Чего встали? Продолжаем!

Манчино сделал обманный выпад, но те времена, когда Гуго Парижанин ловился на такой финт, давно прошли.

— Проклятый содомит… — беззлобно проворчал он и ринулся в контратаку. Лезвие его рапиры мелькало так, что взгляд не успевал за движениями, только воздух свистел, как разрываемый шелк.

На другом углу поляны Джон с трудом держался против Цвайхандера. На этот раз немец выбрал алебарду, а не давший ему прозвище меч, и долговязому приходилось туго.

Капитан следил за каждым движением бойцов. Его отрывистые выкрики походили на карканье одного из тех воронов, которые испокон веку вьются над полем битвы.

— Мартин, атакуй! Добивай его! Гуго, слева! Всё, ты убит! Отдыхаем!

До ужина успели еще не раз поменяться в парах, а потом в поединке сошлись победители. Выиграл Гуго, и капитан долго дразнил его неуловимо быстрыми уколами – до тех пор, пока не покончил дело одним молниеносным выпадом.

Котел с похлебкой появился как всегда – после заката. Ели молча, поглядывая на пустую миску Дитриха. Джон проглотил свою порцию первым: ему пора было на пост. Манчино вынул стаканчик с костями и приглашающе потряс им в воздухе. Никто не отозвался. Все смотрели в темноту, которая начиналась на границе поляны – там, куда не падали отсветы костра. Ждали.

Только капитан Альварадо вынул из тощей походной сумки потрепанную книгу и погрузился в чтение.

В темноте захрустели сучья. Кто-то шел на свет костра, не умея бесшумно передвигаться по ночному лесу.

Манчино положил стаканчик и подобрался, как кот перед прыжком. Цвайхандер гулко вздохнул. Костлявое лицо капитана оставалось неподвижным.

Новичок вышел из темноты и замер на месте, глядя на сидящих у костра и сжимая странную аркебузу с примкнутым багинетом. За спиной у него маячил похожий на призрак Такэда.

Лицо у новичка исказилось, он вскинул аркебузу и нажал на спусковой крючок.

Ничего не произошло.

Капитан стукнул кулаком о кулак. Такэда прыгнул – бесшумный и неотвратимый, как Судьба. Новичок рухнул лицом вниз и был мгновенно связан. Пара пинков подняла его на ноги. Спотыкаясь, с трудом переступая, он брёл к костру, а Такэда придерживал свободный конец веревки, стянувшей за спиной руки новичка.

Терция молча рассматривала очередное пополнение. Высокий крепкий парень лет двадцати с небольшим. Одет в серо-зеленую куртку и штаны, заправленные в сапоги с короткими голенищами. На голове странная шапка, похожая на сложенный вдвое блин. Всё грязное и поношенное, не сравнить с великолепными шароварами-плудерхозе Цвайхандера или плащом Парижанина, сшитым из епископской ризы. Правда, кожаный колет Альварадо тоже потрепан, истерт кирасой и весь в пятнах, но на поясе у капитана толедская шпага, цена которой сразу ясна знатоку.

Новичок таким знатоком явно не был. На ремне у него болтался тесак в грубых ножнах – и только. Ни меча, ни сабли. Даже алебарды, и той нет. Нищеброд…

Парень смотрел на сидящих у костра с таким ужасом, словно увидел восставших из могил мертвецов. По правде сказать, при виде гиганта Цвайхандера или Долговязого Джона испугался бы кто угодно. Да и Манчино: левый профиль – как у античной статуи, правый – как у той же статуи, но изуродованной молотом фанатика. Вытекший глаз, заросшая диким мясом глазница, разрубленная, неправильно сросшаяся орбита и сверху —копна черных кудрей… Блики от костра смешивали воедино красоту и уродство, наделяя флорентийца ликом Медузы.

— Кто ты такой? – голос капитана разрезал тишину, как хлыст.

— Рядовой Белов, тысяча шестьсот пятьдесят первый пехотный полк.

— Не ври. Таких названий не бывает.

— Я не вру!

— Врёшь. Только зря: никто тебе не поверит. Чей полк? Кто командир?

— Полковник Барышев.

— Странная фамилия. Ладно… Теперь ты в нашей терции. Я капитан Диего де Альварадо. Мои приказы не обсуждаются, и дважды я их не повторяю. Понял?

Новичок молчал. Капитан щелкнул пальцами. Такэда сделал неуловимое движение, и парень рухнул наземь, замычав от боли.

— Встать! Теперь понял?

— Да! – выплюнул новичок, с трудом поднявшись на ноги.

— Назовитесь, пусть знает, с кем имеет дело. По одному, слева направо – начали.

— Мартин Мюллер, по прозвищу Цвайхандер.

— Джон Джексон из Кента.

— Луиджи Манчино, флорентиец.

— … и содомит, как все они!— вставил Цвайхандер.

— Заткнись, пивная рожа! Не верь ему, я не содомит, а содомитище!

Терция взорвалась хохотом.

— Тихо! – процедил сквозь зубы Альварадо, и смех умолк. – Цвайхандер, сегодня ты без выпивки. Джон, ступай на пост. Следующий!

— Гуго Парижанин.

— Такэда Нобунори, недостойный ронин. Грубый тип нижайше молит о снисхождении. –самурай коротко поклонился.

Новичок дико озирался. Глаза у него были сумасшедшие.

— Пусть посидит до утра, — сказал капитан. – Потом видно будет.

Новичка привязали к дереву, и вечер пошел своим чередом. Котел исчез, появился жбан с выпивкой. Первым налил себе Альварадо, потом Такэда. Вернулся с поста Вальтер, глянул мельком на привязанного, пробурчал себе под нос: «А, новенький…» и устроился у огня с миской на коленях. Манчино с Парижанином резались в кости, Цвайхандер в сотый раз бубнил про то, как брали Магдебург…

— У тебя кости со свинцом, флорентийский пес!

— Можно подумать, ты об этом не знаешь!

— … и тогда я перерезал ему глотку…

Истертые монеты переходили из рук в руки под ругань и божбу. По неподвижному лицу Такэды скользили отсветы огня, в его руке струились четки. Капитан продолжал читать, а новенький не сводил с него угрюмого взгляда, и никто не мог бы сказать, замечает испанец этот взгляд или нет.

Рассвет выдался серым и промозглым. Вот-вот должен появиться котел с похлебкой, пора менять часовых…

— Отвяжи его, Такэда. Отведи к ручью, пусть перемоет миски.

Ронин поклонился и отправился выполнять приказание.

Новенький мыть посуду отказался. Били его всей терцией, умело и аккуратно: чтобы проучить, но не искалечить. Новичок оказался человеком опытным: свернулся в клубок, прикрывая голову руками. Альварадо молча наблюдал и наконец вмешался:

— Все, хватит.Привяжите опять. Сегодня его не кормить.

Когда похлебку съели, Такэда принялся за свои ежедневные упражнения с мечом. Парижанин ушел на пост, остальные разделились по жребию на две партии.

— Оружие не выбираем! – предупредил Альварадо.

Новичок сидел на привязи и безмолвно наблюдал, как Цвайхандер с Вальтером, встав спина к спине, обороняются от Манчино – копье и алебарда против длинной пики. Флорентиец носился вокруг них, верткий как угорь, и двум гигантам приходилась туго.

— А-а-а! Проклятый гаденыш!

Правая рука Вальтера бессильно повисла, по куртке расползалось кровавое пятно.

— Давай, покажи им! Давай! – крикнул капитан.

— Пришибу, как крысу, — пробурчал в рыжую бороду Цвайхандер.

Манчино чудом увернулся от его алебарды и не устоял на ногах, поскользнувшись на мокрой траве. Подняться он не успел: копье вошло ему между лопаток. Приколотый к земле, как жук на булавке, флорентиец выл, плюясь кровью и проклятиями.

— На, добей. – Альварадо протянул новичку дагу. – Отвяжи его, Мартин.

Белов сжал резную рукоятку и пошел к раненому так, словно у него на каждом шаге подгибались колени.

— Не тяни! – голос капитана прозвучал, как выстрел.

Новичок воткнул дагу под челюсть флорентийцу, тот дернулся и обмяк, уткнувшись лицом в лужу крови.

— Так. Вытри. Дай сюда. Оттащи его в кусты и возвращайся.

Неподвижное лицо новичка было таким же серым, как низко нависшее над поляной небо. Он ухватил труп за щиколотки и поволок в заросли. Голова Манчино подпрыгивала на кочках, оставляя кровавую дорожку. Вслед никто не посмотрел.

Вернувшись, новичок молча вытянулся перед Альварадо.

— Если не будешь дурить, вечером тебя накормят. Займись им, Такэда. Продолжаем. Не кривись, Вальтер, в бою поблажки не дадут.

К вечеру новичок походил на привидение. Ронин загонял его до полусмерти, но похвастаться было нечем. Сильный, высокий, с длинными руками и ногами, Белов ничего не умел. Никогда не держал в руках меч, копье или алебарду. Не мог натянуть тетиву. В настоящем бою против любого из терции не продержался бы и минуты. Только на то и годился, чтобы орудовать аркебузой с примкнутым багинетом. Да ещё оказался неплох в рукопашной, хотя Такэда убил бы его без малейшего труда. Всем остальным для этого просто потребовалось бы чуть больше времени.

— Главнокомандующий нас не любит, – подытожил капитан, выслушав доклад ронина.

— Карма, — отозвался Такэда. — Сделаем его арбалетчиком. Может, хоть на это сгодится… Что там, за ручьём? — Готовятся. Наверно, уже получили приказ. — Времени мало, по-твоему? Ронин пожал плечами. — Мы сделаем всё, что сможем. Карма.

Вечернюю похлебку съели быстро. Новичок получил миску Дитриха и ел так, словно голодал неделю. Котел уже исчез. Жбан со спиртным ожидал своей очереди, но сегодня предстояло редкое развлечение.

— Кто мы такие, ты уже знаешь. Теперь расскажи, кто ты и откуда, — голос капитана был резок и сух. Новичок не успел ответить. Из кустов на краю поляны прозвучал другой голос, пронзительный, как крик ночной птицы:

— Что, ублюдки, заждались?

Манчино шел к костру, щурясь от света.

Со сдавленным воплем новичок шарахнулся от воскресшего мертвеца, запнулся о кочку и упал. Грянул хохот. Флорентиец закатил единственный глаз, высунул язык и оскалился, добавляя всем веселья.

— Если сожрали мою порцию, поотрываю всем яйца, клянусь святой Репаратой!

Терция гоготала. Только молчаливый Такэда не изменился в лице.

— Белов, ты что, забыл, что своих приказов я не повторяю? Встань и рассказывай. Кто ты и откуда?

— Я из Москвы, студент.

То ли отсвет костра блеснул в глазах капитана, то ли искра интереса.

— Московит, что ли? Ври больше, — сказал Парижанин. – У них собачьи головы. А после Рождества они зарываются в снег и спят до весны.

— Один дурак сказал, другой поверил, — пренебрежительно бросил Вальтер.

— Что-о-о-о? – ощетинился Парижанин. – Со мной служил один из Бремена, он бывал в Московии, сам видел!

— Кого видел? Псоглавцев? Это надо было столько выпить…

— Белофф? – задумчиво пробасил Цвайхандер.— У нас в Люнебурге есть такие: Бюлоффы, Густлоффы…

—Тихо! – сказал капитан, и наступила тишина. – Продолжай.

— Я в ополчение пошел, добровольцем.

— Ополченец… — в голосе Цвайхандера прозвучала издевка. — Мы таких резали, как скот. Горожане: булочники, портные, торгаши. Какие это солдаты? Заплати по стольку-то с рыла, выкупи свою грошовую жизнь, поставь выпивку и помалкивай, когда твоим девкам подол задирают.

— Ополченцы – это мясо, — согласился Вальтер.

— Охранники в лагере тоже так говорили, — непонятно сказал Белов.

— Что ты несешь, парень? Какие в лагере охранники? Вот маркитанты там есть, да. И шлюхи тоже.

— Я в окружение попал под Вязьмой. Потом плен, лагерь.

— Опять врёшь. Ты что, рыцарь, чтобы тебя в плен брать? Кто за тебя выкуп платить станет? Глотку пополам – и пожалуйте гнить без сапог в канаве.

— А жалованье у тебя какое было? — полюбопытствовал прижимистый Гуго.

— Не знаю. Я ни разу не получил. Не успел.

— Да ты совсем щенок, парень,— с презрением сказал Цвайхандер.— Вот я, например – доппельзольднер. У нас ребята получали в месяц столько, сколько мужик за год зарабатывает – и то, если год урожайный выдаётся. А я получал вдвое больше, понял?

— И где твои денежки, пивная рожа? – хохотнул Манчино, облизывая ложку.

— Заткнись, содомит!

— Сколько раз тебе повторять? Не содомит, а содомитище! И не трудись, ты мне всё равно не нравишься!

Цвайхандер зарычал и двинулся на флорентийца, словно осадная башня.

— Прекратить! – негромко сказал капитан.

Ландскнехт остановился, пробормотал какое-то богохульство и вернулся на своё место у костра.

— Не злись, старина, – примирительно сказал Манчино, — Я тоже мечтал разбогатеть или стать герцогом, как Федерико да Монтефельтро. И что? Только окривел, как он, вот и всё сходство. Ничего не поделаешь, такова солдатская жизнь.

— Тебе хорошо говорить, — буркнул Цвайхандер, — а я уже и трактир было присмотрел…

— Плюнь! В кости сыграем?

— Лучше в карты. Сдавай, что ли, чертов шулер…

— Послушай, Белов, — негромко сказал капитан. – Ты правда студент? Какого университета?

— Не университета – института. Философии, литературы и истории. Коротко – ИФЛИ. — голос Белова дрогнул.

— Не слышал о таком. Я учился в Саламанке, но недолго. Ладно, ступай. Эй, вы там! Скоро отбой! — Не раньше, чем я оставлю его без штанов! – откликнулся Манчино. — Да зачем они тебе, недоносок? Ты в одной моей штанине спрячешься! – пророкотал ландскнехт.

— Хочу полюбоваться на твою голую задницу!

— Содомит! — рявкнул Цвайхандер и замахнулся. Такэда возник рядом, как бесплотный дух, и ландскнехт сложился пополам от удара в живот.

— Три дня без выпивки. Обоим. – бесстрастно сказал капитан. — Разливай, Парижанин. Новичку тоже.

— У тебя опять эта кислятина? — полюбопытствовал Вальтер.

— Божоле как божоле, — Гуго вытер усы рукавом.

— Старый ты пьяница...

— Не зевай, сегодня две порции лишние!

— Пиво лишним не бывает! – нравоучительно заметил швейцарец и наполнил свою кружку.

Белов глотнул и закашлялся.

— Это же водка… — пробормотал он изумленно.

— Каждому своё, – бросил Альварадо. – Отбой, ребята.

Побои пошли новичку впрок: наутро он беспрекословно отправился мыть посуду. Глядя на исчезающую в зарослях фигуру в серо-зеленом, капитан сказал:

— Это не солдат – пустое место. Скажи Джону, чтобы с ним не церемонился. Пусть делает что хочет, но к вечеру парень должен орудовать арбалетом так же, как ложкой за ужином. Пока от него проку ни на грош. Такого рекрута я выгнал бы до первого боя.

Ронин молча поклонился.

Долговязый Джексон искренне презирал арбалеты и ни во что не ставил арбалетчиков.

— Разве это стрелки? Любого торгаша научить можно за пару дней! А лучник – Такэда, ты же сам знаешь, кто это такой!

— Я знаю. Ты тоже знаешь, и нам этого достаточно. Двух дней у тебя нет. Вечером покажешь капитану, чему смог научить парня.

Джексон посмотрел на новичка с отвращением.

— Пошли, недоносок. Оружейная вон там, в шалаше.

День шел своим чередом: в лязге оружия, ругани и божбе. Альварадо гонял своих бойцов так, словно завтра им предстояло встретиться с самим дьяволом. Время от времени капитан поглядывал туда, где Джексон обтёсывал новичка.

— Промажешь ещё раз, и три дня без жратвы тебе обеспечены, клянусь святым Этельредом! Смотри сюда, олух! Вот так надо!

Вечером новичок был весь в синяках. Всадив несколько стрел в мишень и дождавшись одобрительного кивка от Альварадо, он вытянулся, зачем-то приложил руку к голове и сказал:

— Господин капитан, разрешите обратиться!

Альварадо прищурился и кивнул.

— Где мы, господин капитан? Что здесь происходит? Какой сейчас год?

— Ты задаёшь слишком много вопросов. Мы в Сером лесу. И это всё, что тебе надо знать. — Где этот лес находится? — Лес сам по себе.

— Почему винтовка здесь не стреляет? Я вас всех мог с одной обоймы положить…

— Ты меня не понял? Слишком много вопросов. Здесь – так. И всё.

— Поэтому здесь мертвецы воскресают? – голос у Белова сорвался. – Я этому кривому нож прямо в сонную артерию засадил, а у него даже шрама не осталось!

— Повторяю последний раз. Здесь – так. Завтра ты должен стрелять куда быстрее: три раза, пока прочтешь «Отче наш». Понял? Под немигающим взглядом Альварадо новичок ссутулился и пробормотал: — Так точно… Только я молитв не знаю.

— Язычник, что ли? – равнодушно спросил капитан и добавил, не дожидаясь ответа. — Научи его, Джон. Пусть вызубрит. Альварадо повернулся на каблуках и пошёл прочь – к костру.

— Нехристь… — процедил Джексон. – Был у нас один такой. Как там его… Торбьёрн Рыжий, вот. И правда рыжий, как лис. Грива чуть не до пояса, борода во всю грудь. А серебра на нём было – эх, попался бы мне такой в своё время… Секирой орудовал — загляденье. Сначала всё твердил: «Где мясо вепря, где мёд, где светловолосые красавицы?»Не то, говорит, обещал ты, ярл, когда звал меня в набег. Разобрался, что да как, и по-другому заговорил: мол, всё бы отдал, лишь бы хоть одному жрецу, что нам про пиршественные чертоги втирал, башку снести.

— А что с ним потом было? – спросил новичок.

— А потом снял кольчугу, запел что-то и попёр прямиком на копья. Почти всех секирой покрошил, пока самого стрелами не утыкали. Ладно, слушай: патэр ностэр, кви эс ин чэлис… — Это по-латыни? — Заткнись и запоминай! Санктифи…санктифичэтур номэн туум… Повторяй! — Патэр ностэр… — эхом отозвался новичок.

На пожелтевшую страницу упала тень, и Альварадо оторвался от чтения.

— Разрешите обратиться, господин капитан? – спросил Белов и, дождавшись кивка в ответ, продолжил. — Что вы читаете?

— Творение величайшего лжеца.

— Кто это такой? — Ты слышал о Данте Алигьери?

Белов сглотнул и ответил изменившимся голосом:

— Я читал «Божественную комедию»… в переводе. Но почему вы называете его лжецом?

— Он писал всякую чушь: про полный кипящей крови ров, про лучников-кентавров. Оглянись вокруг: где всё это? Лучник у нас один – Джон Джексон. Что, похож он на кентавра? Если во рву кипит кровь, значит, там тепло. А здесь сырость пробирает до костей, постоянно мозжат старые раны.

— Но ведь всё это выдумки, — осмелился возразить новичок.

— Выдумки! — в голосе капитана звенела ярость. – Люди верили, что флорентийский лжец побывал в Аду и вернулся, а он их не разубеждал. Дурачьё: из Ада не возвращаются. Наоборот, возвращаются в Ад снова и снова.

— Господин капитан, я исполнил ваш приказ, выучил молитву. Завтра снова буду стрелять из арбалета. Прежде я был плохим солдатом… наверно. Чтобы стать хорошим солдатом, надо понимать свою задачу. Объясните: где противник? Кто он? И кто вы все такие?

— Мы наёмники, парень. Против нас точно такие же наёмники. В Сером лесу других людей нет.

— А где этот Серый лес находится? — Ты ещё не понял? В Аду. Седьмой круг, первый пояс – тот, что называется Флегетон. Там, где несут свою кару грабители и разбойники.

— Не может быть… — пробормотал Белов. Помолчал и повторил севшим голосом. — Не может быть. Такого не бывает.

— А бывает так, чтобы воскрес покойник?

— Н-н-нет…

— В Сером лесу – бывает. Здесь нет зверей и птиц: только люди, которые куда хуже зверей. Здесь нет пушек, бесполезны мушкеты и аркебузы, потому что не взрывается порох. Но раны к вечеру исцеляются, а те, кого убили днём, воскресают и приходят к лагерному костру — к своему, если убили свои.

— А убитые чужими – ну, врагом? Противником?

— Тогда к другому костру, где-то далеко. Обратно уже не вернутся.

— Я-то как здесь оказался? Я что, тоже убит — там, на Земле? — Конечно. Это был первый раз. Привыкай, парень.

Белов умолк и стиснул челюсти так, что на скулах вздулись желваки.

— Двум смертям не бывать… — сказал он, помолчав.

— Бывать - бывать, — отозвался капитан. —В конце концов привыкнешь.

— За что это? — глухо спросил Белов. – Мне, вам, всем?

— Раньше я думал, что за грехи. Скольких я убил? С семнадцати лет на войне, а мне тридцать три… было. А сейчас не знаю. Одно знаю: отсюда выхода нет – только к другому костру, в другой отряд, а там всё сначала. Такэда говорит: карма. Но не объясняет, что это такое.

— Кто наши противники?

— Такие же ублюдки, как и мы.

— А из-за чего мы воюем? — Кто-то получает приказ и нападает на соседний отряд. Пока не получили приказа, готовимся. Вот и всё. — А кто отдаёт этот приказ?

— Главнокомандующий, — Альварадо показал вверх – в черное ночное небо.

— Почему? — Думаешь, он перед нами отчитывается? Главнокомандующий не сообщает о своих планах. Ты был солдатом – и что, тебе объясняли, почему нужно умирать? Почему нужно захватить ту деревню или эту крепость? Тебе приказывали, и всё. Здесь точно так же.

Белов надолго замолчал. Потом спросил: — Господин капитан, а почему вы мне отвечаете? Недавно вы сказали, что я задаю слишком много вопросов.

— Потому что ты спросил, что я читаю. Иди. Белов приложил руку к виску, повернулся и ушел.

В этот вечер новичок молча, остервенело напивался. Он уже не удивлялся тому, что пойло в жбане для каждого своё: виски, вино, саке… Пьянел он быстро. Когда начались неизбежные, знакомые до последнего слова рассказы о былых кампаниях, понёс такую чушь про летающие колесницы и бронированные повозки с пушками, что даже болтун Манчино не выдержал. — Ври больше, пустобрех! Да вся армия разбежалась бы! — Некому было бежать! – огрызнулся Белов. – Двое осталось от нашей роты: я и Валька. Два активных штыка, бога в душу мать… ничего уже не было, кроме штыков. А те прут и прут… На скулах у него выступили красные пятна. Осушив кружку, новичок принялся выкрикивать высоким лающим голосом:

— Учись, солдат, свой труп носить, Учись дышать в петле, Учись свой кофе кипятить На узком фитиле,

Учись не помнить черных глаз, Учись не ждать небес — Тогда ты встретишь смертный час, Как свой Бирнамский лес.

— Где-то я слышал про этот лес… — проронил Альварадо.

— Только безумцев нам здесь не хватало. – поневоле трезвый, Цвайхандер злился на всё окружающее.

— Я не безумец! Я солдат! А вы – наёмники! Псы войны, вот вы кто!

— Да, псы, — неожиданно согласился ландскнехт. – Слыхал про боевых псов — с теленка величиной и одетых в кольчуги? Не всякий рыцарь отобьётся от этой собачки. Вот и мы такие. А ты — щенок. Заткнись, надоел.

— Щенок? – глаза новичка налились кровью.

— Уймись, парень, – голос капитана звучал совершенно спокойно. – Ты не щенок. Ты пушечное мясо, как говорил один толстяк.

— Такое же пушечное мясо, как вы все!

— Нет. Мы – мясо высшего разбора. Заткнись наконец и вспомни, что приказов я не повторяю.

Из темноты появился и подошел к костру Такэда. Его взгляд встретился с взглядом Альварадо. Ронин сжал правый кулак и выставил из него два пальца: средний и указательный. Помедлил и опустил большой палец. Капитан кивнул и не смог сдержать довольной улыбки.

— Да вы хоть знаете, что мы все в Аду? – выкрикнул новичок.

— А когда мы там не были? – спросил Парижанин. – Всю жизнь на войне, другого я и не помню почти. Домишко на окраине вот-вот завалится, торф в очаге дымит, а не греет, брюхо к спине прилипло с голодухи… Тоже Ад, изо дня в день. Потом в отряд нанялся, так хоть досыта поел.

— Прямо досыта? – съехидничал Цвайхандер.

— Ну, не всегда, конечно. Как повезёт.

— Точно! Ад Аду рознь, приятель. Этот ещё ничего. Ни тебе чертей с вилами, ни раскалённых сковородок…

— Ага! И червя неусыпающего тоже нет. Но огонь неугасающий есть – вон он горит. И котёл есть — правильный котёл, с похлёбкой. Хорошая похлёбка: наваристая, густая. Не то что раньше, с ворюгами-интендантами.

— Что за интендант, если он не ворует?

— А вместо дьявола капитан Альварадо, — ввернул Манчино.

— Альварадо, он нашего брата понимает. Сам из таких. У нас был капитан — так просто ублюдок, иначе не назовёшь.

— Какой Ад? Лагерь как лагерь, — сказал рассудительный Вальтер. — Вот бабы теперь не требуются, это да. Так оно и к лучшему.

— Рябая Марта ни гроша не уступала, чертова сука, — подтвердил Цвайхандер. – Либо плати всё вперёд, либо давай заклад. Ребята ей мечи закладывали. Бывало, по три-четыре пояса от этих самых мечей носила... Когда померла от гнилой лихорадки, так должники её перепились на радостях. Ну сдавай, что ли, содомит.

— Когда ты уже запомнишь? Не содомит, а содомитище!

— Ладно, не кипятись. Спорим, я сегодня всех уделаю.

Сгорбленный как старик, Белов сидел у костра с пустой кружкой в руках, уставившись на огонь.

Утро пришло – хмурое и сырое, как всегда в Сером лесу. Терция просыпалась вразброд: вздыхая, всхрапывая напоследок, зевая. Проигравшийся в пух и прах Цвайхандер быстро нашёл, на ком сорвать зло:

— Эй, Щенок, миски помыты?

Новичок не повернул головы. — Ты что, оглох?

— Прекратить! – голос Альварадо выбора не оставлял. – Поставлю вас в пару, тогда гоняй парня как хочешь. А сейчас замолчи.

Уходящего в секрет ронина новичок догнал на границе непролазных зарослей у края поляны.

— Господин Такэда! Господин Такэда! Разрешите обратиться!

Поклонившись в ответ на безмолвный кивок, новичок выпалил:

— Что такое карма?

— Сознание того, что твои действия определяют твою судьбу. Настоящее вырастает из прошлого.

— А я думал, что карма — это наказание…

— Если ты опрокинул на себя жаровню, разве горящие угли наказывают тебя за это ожогами?

— Нет, конечно… Огонь жжёт потому, что не может не жечь.

— Ты понял! Огню нет до тебя никакого дела. Ты сам дал ему возможность тебя обжечь.

— Капитану вы этого не говорили?

— Он не спрашивал. Мне пора.

— Вы знаете, что отсюда нет выхода?

— Это моя карма. Новичок поклонился и побрёл в лагерь.

— Патэр ностэр, — заряжай! — Джексон отстукивал ритм носком сапога. — Кви эсин чэлис – целься! Санктифичэтур номэн – стреляй! Всё пока! Иди, принеси павезу!

— Что это такое?

— Надо прибавлять «сэр»! Повтори!

— Что это такое, сэр?

— Щит, олух ты царя небесного! Без павезы арбалетчик сделает только один выстрел, а до следующего не доживёт. Возьми в оружейной – голубую, с нарисованным драконом. Живо: одна нога здесь, другая там!

Новичка Джексон не дождался. В шалаше-оружейной Белов нашел стилет поострее и воткнул его себе в грудь – под шестое ребро слева.

— Проклятый дезертир! – лучник от души пнул мертвеца и пошел доложить капитану.

— Оттащи его в заросли и займись своим делом, — Альварадо вытер пот со лба и махнул Вальтеру. — Продолжаем!

Лязгнули столкнувшиеся клинки. Джексон шепотом помянул черта и отправился выполнять приказание.

К вечеру капитан был мрачнее тучи. Такэда принёс плохие новости: атаки можно ждать со дня на день. Когда к костру притащился воскресший Белов, Альварадо бросил ему через плечо: «За мной!» и пошел к опушке. Испанцу не нужно было оборачиваться: он и так знал, что новичок бредёт следом, провожаемый угрюмыми взглядами остальных. Терция не любила дезертиров.

— Плохое время ты выбрал для побега, – сказал капитан, остановившись на краю поляны.

Темнота подступала снаружи, тянулась к кругу отброшенного костром света, прощупывала слабые места в обороне.

— Арбалетчик из тебя — как христианин из маррана. Сгодится, если нет ничего получше. Из-за твоей трусости потерян день занятий. Следующего дня может не быть. Что скажешь в своё оправдание?

— Почему вы меня не предупредили? – ответил вопросом на вопрос новичок.

— Ты забыл, что вопросы здесь задаю я, — Альварадо сбил его с ног жестоким ударом в челюсть. – Встань и отвечай.

Новичок поднялся, утёр кровь с разбитой губы и ответил:

— Потому что не хочу оставаться здесь навечно.

— Ты ещё не понял, что выхода отсюда нет? Главнокомандующий посчитал, что нельзя оставлять эту лазейку.

— Теперь понял.

— Это хорошо. Тогда я отвечу на твой вопрос. Я не предупредил тебя, потому что ты должен был испытать это на своей шкуре. Вот только время выбрал неудачное. Ну что, каково умирать?

— Больно. И страшно.

— Ты прав. Все мы умирали, знаем. Такэда говорит, что каждый из нас умрёт столько раз, сколько людей убил, и освободится, когда счет сравняется. Но кто может это знать?

— Никто, — тихо сказал новичок.

— Человек может вынести куда больше, чем обозный мул. Я видел мулов, исхлестанных до того, что казались освежеванными заживо. Куда им до нас!

— Правда… — глаза новичка смотрели вперёд невидящим взглядом.

— Было сказано: участь сынам человека и участь скоту— одна и та же им участь: как тому умирать, так умирать и этим, и одно дыханье у всех, и не лучше скота человек. Оба лучше всего понимают боль и страх. — А еще голод и холод, – новичок помолчал и добавил. – Господин капитан, вы дьявол.

— Нет, парень. Я Вергилий, твой проводник в Аду. Глаза Белова вспыхнули огоньком сумасшедшей надежды.

— Господин капитан, а если замириться с противником?

— Тогда не будут кормить. Котел не появится, вот и всё. Ты, видно, ни разу не голодал.

Белов издал странный горловой звук, будто подавился.

– Воевать и умирать за жратву?

— В конце концов воюют всё равно из-за жратвы. Только жратва для всех разная. Для короля – паштет с жаворонками, для генерала – жареная курица, для солдата – каша из затхлой крупы. Умирать больно и страшно. Голодать – мучительно. Тяжело оказаться в другом отряде, среди неведомых людей. Мы давно держимся вместе. Но Дитриха убили, а вместо него появился ты, Щенок! Там дезертиров и предателей вешали, а здесь…

Новичок глухо застонал и рухнул на колени перед капитаном.

— Я не мог иначе, не мог! Мы с голоду мерли, каждый день по нескольку покойников в любом бараке. Траву кругом всю съели: земля черная, ни одной травинки. Вот тогда вербовщики и приехали. От генерала Власова… Валька уже стоять не мог, его ребята под руки держали. Выхожу из строя, а он мне в спину шепчет: «Куда? Назад! Стой, сука!»

— Завербоваться – что в этом такого? Каждый из нас это делал, и не один раз.

— Так я против своих воевать завербовался. Не хотел с голоду подыхать. А Валька умер через два дня. Вы говорите, что здесь Седьмой круг? Тогда мне нужно в Девятый: предатели родины и единомышленников — это там.

— Я тебе не судья, — сказал Альварадо, помолчав. – Как там сказано? «Учись, солдат, свой груз носить…» — так, что ли?

— Не совсем, — новичок утер лицо рукавом.

— Неси свой груз сам. За мной!

Альварадо быстро шёл в густеющей темноте, прикидывал, когда можно ожидать атаки, и слышал, как за спиной бормочет новичок:

— Учись идти, считая шаг, Учись не чуять дрожь, Не знать, что за спиною враг, Когда вперед идешь…

— Ты это сам сочинил? – бросил через плечо капитан.

— Нет. Я только дописал немного.

— Глупы те, кто говорит, будто солдат не может владеть пером и словом. Дон Хорхе был великим воином и хорошо сказал о жизни:

Приходя в нее, мы плачем, И горьки с ней расставанья Поневоле; Путь наш муками оплачен, Долгий век — одно названье Долгой боли.

— Здорово… — прошептал Белов.

Из темноты возник силуэт. Альварадо выхватил шпагу, но это оказался Такэда. Он торопливо поклонился, подошел ближе и что-то вполголоса сказал.

— Иди в лагерь, – приказал капитан.

Белов побрёл прочь, оступаясь и бормоча на ходу:

— Вот где причина того, что бедствия так долговечны… Как там дальше? Кто бы стал терпеть… когда кинжала лишь один удар – и он свободен. Ага, как же… Всё предусмотрел, фашист, сволочь проклятая.

Терция встретила новичка неприязненным молчанием. Он ещё не доел свою похлебку, когда к костру вышли капитан и Такэда.

— Сегодня ночью, — объявил Альварадо. – Оружие держать под рукой. Дальний пост не выставляем. Первая стража: Гуго и Вальтер. Вторая – Цвайхандер и Манчино. Стрелки, приготовиться.

— Пошли, нехристь, — Джексон тяжело поднялся на ноги.

— Куда? – спросил Белов и чудом увернулся от оплеухи.

— Надо добавлять «сэр»! Повтори!

— Куда мы идём, сэр?

— В оружейную, Щенок. Нас ожидает веселая ночь, и не все доживут до рассвета.

— Кто собирается напасть, сэр?

— Наверно те, с Кривого ручья.

— Из-за чего?

— Ты что, совсем дурак? Или тебя в первый раз убили?

— Ну да – там, на Земле… — А-а... Ну, значит, так. Кому нападать, решает Главнокомандующий. Нападают, чтобы захватить котел. Он на рассвете появляется, как только солнце взойдёт. Если продержимся до его появления, останемся здесь – кроме убитых, конечно. Они уходят в Резерв. И противник тоже: убитые и живые – все. Если котел захватят – в Резерв уходим мы.

— А я еще думал: куда исчезает котел и откуда берётся...

— Нечего тут думать. Не твоего ума это дело. Доставай павезы: голубую с драконом и красную с лилией.

— … и костер сам по себе горит, дрова не надо собирать, костровой не нужен.

— Заткнись и пошевеливайся. – Джексон подхватил лук и несколько пучков стрел. – Еще поспать надо, от сна глаз зорче. Арбалет бери — тот самый, пристрелянный. Болтов побольше…

— А что такое Резерв? Сэр… — поспешно добавил новичок.

— Это… В общем, когда здесь тебя убьют, оказываешься в чаще и бредёшь, пока не выйдешь к какому-нибудь костру. Холодно, тоска, жрать охота. А потом в отряде все чужие, не с кем словом перемолвиться. Пока ещё обживёшься. Здесь у нас хорошо. Известно, кто на что годится, кто какой фортель может выкинуть. Манчино с Мартином знаешь сколько уже лаются? Я и не помню, когда их здесь не было. Он шулер, конечно, Манчино, ну и что? Всё равно монеты истерлись, не разобрать, какая дороже. Играют так, чтобы время провести… Стой, зачем тебе это?

Но Белов уже вскинул на плечо свою странную аркебузу.

— Пригодится.

Во сне новичок плакал: давился сухими бесслёзными рыданиями. Звал мать и какую-то Лиду. Бормотал про улицу, аптеку и фонарь, нёс чушь о бане с пауками, пока Вальтер не ткнул его в спину.

— Заткнись, без тебя тошно! Утри сопли!

Белов умолк. Но никто из лежащих вокруг костра не уснул в эту ночь по-настоящему.

Терцию поднял на ноги крик: «К оружию!» Из предрассветной мглы на свет костра лезли тени, и их напор с трудом сдерживали Манчино с Цвайхандером.

— По местам! – Альварадо был уже в шлеме и кирасе.

— Ставь щиты, нехристь! – рявкнул Джексон, натягивая тетиву. Первая стрела ушла в темноту, и один из нападающих рухнул навзничь. Согнувшись

вдвое, Джексон метнулся под защиту павез, и тут же в раскрашенное дерево впились две ответные стрелы.

— Заряжай! Целься им в брюхо, стреляем по очереди – давай! Новичок орудовал рычагом, как заправский арбалетчик.

Смерть гуляла на поляне, сидела на острие двуручного меча Цвайхандера, плясала между сталкивающихся алебард и копий. Во второй линии обороны плечом к плечу стояликапитан с обоеруким Такэдой, и два меча ронина, свистя, вычерчивали лежащую восьмерку – символ Вечности.

Стрелы из темноты полетели гуще, залпами. Упал Гуго Парижанин, Цвайхандер застыл на полушаге и рухнул, словно подорванная саперами крепостная башня.

— Быстрее, недоносок! Ох, не успел я тебе ума вложить!

Тетива пела в руках Джексона, стрела за стрелой уносилась в темноту.

— Давай, парень! Давай! Смотри, вон небо уже светлеет! Нам до рассвета продержаться надо…

Тяжелая стрела упала сверху и вонзилась Джексону за ключицу. Лучник повалился навзничь. Изо рта у него хлынула кровь.

— Навесным шпарят, гады, — сказал сквозь зубы Щенок и перезарядил арбалет. В бледном утреннем свете он увидел, что глаза Джексона остановились. Такэда и Альварадо стояли спина к спине, и правая рука Такэды висела плетью. Трое копейщиков взяли их в кольцо. Неподалеку отмахивался алебардой от наседавшего противника Вальтер. Манчино лежал ничком на вытоптанной, залитой кровью траве, и было видно, какой он худой и маленький — как подросток.

Арбалетные болты закончились. Стрел было еще много, вот только из лука стрелять Щенок не умел.

Он оскалился по-волчьи. Проверил, хорошо ли примкнут багинет. Взглянул вверх, где за путаницей ветвей пряталось светлеющее небо. Подхватил свою нелепую аркебузу и выскочил из-за щита, держа её наперевес.

— Смерти нет, ребята! – закричал он во весь голос.

Те трое, от которых отбивались Такэда и капитан, оглянулись. Новичок мчался прямо на них, и было ясно, что ничто его не остановит.

— За Родину! Ура-а-а-а!

— О будда Амида… — прошептал ронин. Новичок бежал уже не по земле — по воздуху, словно взбегал на невидимый пологий склон, уходящий в небо. Выше и выше… Вот беззвучно полыхнуло ослепительное сияние, и Щенок растворился в нём.

В этот миг окончательно взошло солнце.

Нападавшие исчезли. Альварадо осел на траву и закрыл глаза. Такэда вытер меч о рукав. Вальтер ковылял к ним, опираясь на алебарду.

— Неужели всё? – спросил капитан, обращаясь неизвестно к кому.

— Где он теперь? – пробормотал Такэда, глядя вверх.

— Где бы он ни был, ему лучше, чем нам, — ответил Альварадо.