Помни обо мне
Пролог. Легкое дыхание памяти
Музыка-сопровождение этого текста:
https://www.dropbox.com/scl/fi/ko7bzp0liq0ubqqzj5uzk/Ivan-Torrent-Passage-To-Eden-feat.-Lara-Ausensi.mp3?rlkey=om8084sydvwfy0ej9okp8c9cu&st=oxz68lpd&dl=0
Помни об усопших родственниках. Придет время и они, когда-нибудь, отблагодарят тебя за это…
Я тихо зашел под своды старой капеллы. Внутри царил прохладный, благоговейный полумрак, напитанный вековым запахом камня, сухих трав и ладана. Подойдя к мраморному алтарю, я вынул из кармана спички, зажег невысокую свечу и поставил её рядом с рамкой. На гладкую, местами потрескавшуюся полку аккуратно уложил букет свежих цветов, а затем достал из бумажного пакета и медленно рассыпал по полу горсть огненно-желтых лепестков роз. Они легли на серый камень яркими, словно живыми каплями солнца.
Сняв шляпу и держа её обеими руками за края, я неспешно опустился на деревянный стул.
Мое внимание снова привлекла она — скромная, потертая от времени рамка из дешевого картона с почти уже исчезнувшим золотым тиснением по краям. В ней покоилась пожелтевшая, тронутая вечностью фотобумага. Поверхность снимка во многих местах покрывала паутина мелких трещин и въевшихся пятен. На фотографии были запечатлены три человека: молодая девушка с высоко уложенными темными волосами и невероятно открытым, улыбающимся лицом; молодой мужчина с аккуратными усами и «мушкетерской» бородкой; и шестилетняя девочка в светлом платьице.
В это трудно было поверить, но, хотя фотография была сделана много-много лет назад, с блеклой бумаги на меня смотрели поразительно живые, глубокие глаза давно умерших людей. Они словно всматривались в саму мою душу, храня какую-то великую, добрую тайну.
Меня так многое связывало с ними… Перебирая пальцами края шляпы, я затаил дыхание и окунулся в далекие воспоминания. Время внутри капеллы будто остановило свой бег. Не знаю, сколько именно часов или минут прошло в этой тишине, но из глубокой задумчивости меня вывела свеча. Её фитиль догорал. Напоследок, ярко и пронзительно вспыхнув золотым огоньком, пламя тихо угасло, оставив лишь тонкую струйку сизоватого дыма…
Пора было уходить. Несмотря ни на что, жизнь снаружи продолжалась со всей своей неумолимой суетой. Поднявшись со стула, я склонился перед снимком в глубоком, искреннем поклоне. Заходящее солнце, пробившись сквозь узкие стрельчатые окна капеллы, золотым лучом осветило выбитую на мраморе старинную надпись:
«Теперь это легкое дыхание снова рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре…»*
Я вышел из прохлады капеллы на кладбищенскую аллею и почти сразу заметил пожилую женщину, которая тихо молилась перед одной из могил. Произнеся последние слова короткой молитвы, она вынула из своей сумки свежий, глянцевый журнал и аккуратно поставила на него тяжелую стеклянную вазу из-под цветов — чтобы порывы осеннего ветра не унесли бумагу.
Заметив мой взгляд, женщина тихо, с бесконечной нежностью в голосе произнесла:
— Здесь покоится моя племянница… Умерла совсем молодой, в девятнадцать лет… Она при жизни очень любила читать этот журнал. Я приношу его сюда каждое воскресенье. Всегда самый свежий номер…
— Понимаю… — тихо ответил я.
И я не оговорился. Я действительно понимал её до мельчайших глубин души! Ведь без живой, трепетной памяти о наших близких у нас нет никакого будущего. Если мы, живущие на земле, забываем тех, кто покоится с миром, то они действительно исчезают навсегда — растворяются без следа в холодной темноте небытия.
Приподняв шляпу в знак глубокого почтения, я направлялся к выходу с городского кладбища. Напротив высоких чугунных ворот располагалась небольшая стоянка и пара скромных киосков. Один торговал свежими цветами, а другой — прессой. Подойдя к продавцу газет, я поинтересовался, какой именно журнал каждую неделю покупает «женщина с кладбища», и, не раздумывая, заплатил за все его выпуски на целый год вперед.
Усевшись в салон своей машины, я закурил. Рассматривая сквозь сизый табачный дым высокую каменную стену, огородившую место усопших от шума остального мира, я тихо подумал:
«Смерть совсем не подавляет... Она, наоборот, высвобождает и объединяет. Если бы я, не дай бог, кому-нибудь во всех подробностях рассказал историю, произошедшую со мной в детстве, меня бы наверняка посчитали просто умалишенным».
Я потер занемевшие от прохлады руки и снова затянулся.
«Кто в нашем суетном мире сможет поверить в то, что умершие способны протянуть руку помощи живому? Кто поверит, что любовь сильнее гранитного камня?»
За окном автомобиля незаметно опустились сумерки. Вдоль дороги один за другим зажглись тусклые желтые фонари. Из низины подкрался легкий, молочно-белый туман. Я завел двигатель и медленно выехал со стоянки.
Эта история произошла со мной в далеком, полузабытом детстве. Но даже после стольких прожитых лет я отчетливо помнил всё — до самого последнего штриха, до каждого сказанного шепотом слова! И еще… с того самого случая я никогда, ни на один день не расстаюсь с лепестками огненно-желтых роз.
Это моя личная память о том удивительном, непохожем на наш, но полном света и любви мире…
* – Иван Бунин. «Легкое дыхание».
Глава 1. Ожидание и тревога
Музыка-сопрвождение этого текста:
https://www.dropbox.com/scl/fi/qec56jk3p523ljl5zm3ic/Ivan-Torrent-Khae-Momme-feat.-Lara-Ausensi.mp3?rlkey=92bdknzh2hxk4ex27df1wkctd&st=12mk6632&dl=0
Послышался легкий, знакомый с раннего детства шорох отодвигаемой шторы, и я сразу почувствовал, как ясный сухой луч осеннего солнца упал прямо на мое лицо, согревая щеку.
«Это мама, — пронеслось в голове в сладкой полудреме. — Сейчас опять начнет будить меня…»
Сладко потянувшись, я перевернулся на другой бок и с головой натянулся плотное байковое одеяло, пытаясь сохранить остатки теплого, беззаботного сна.
— Эй, лежебока, — раздался над ухом ласковый мамин голос. — Я же знаю, что ты давно не спишь. Ив, Стивен, ты слышишь меня? Малыш, давай, просыпайся!
Конечно, я прекрасно слышал ее звонкий, певучий голос, но мне так хотелось еще хоть пару минут понежиться в мягкой постели. Мамина рука — теплая, пахнущая свежим мылом и корицей — опустилась на мое плечо. Она чуть потормошила меня, и над самым ухом раздался ее быстрый, таинственный шепот:
— Стиви, просыпайся скорее! Скоро должен приехать дядя Чарльз!
У меня мгновенно открылись глаза, а остатки сна слетели в ту же секунду. Я резко сел на кровати:
— Как же я мог забыть об этом! Вчера же весь вечер только и разговоров было, что о нем!
В нашем доме с самого утра царило особенное, праздничное и вместе с тем какое-то натянутое оживающее волнение. Мы ждали дядю Чарльза — маминого младшего брата, о котором в последние годы говорили только шепотом.
Я, как мог, старался помогать взрослым: с важным видом раскладывал льняные салфетки на огромном обеденном столе, который по такому случаю установили в самом центре просторной гостиной. Папа Пол и дедушка Эндрю в это время наводили порядок во дворе: дедушка подметал дорожку к калитке, а папа поправлял покосившуюся деревянную скамейку под яблоней.
Раскладывая приборы, я краем уха внимательно прислушивался к разговору между мамой и бабушкой Эммой — по их прерывистым движениям и звенящим голосам было видно, насколько сильно они переживают.
— Джи, там ножа не хватает возле третьей тарелки! — позвала бабушка, раскладывая салфетки.
— Сейчас, мам, сейчас положу! — откликнулась мама, торопливо доставая серебряные приборы.
Бабушка Эмма подошла к старому резному серванту, тихонько звеня стеклом, открыла дверцу и достала оттуда парадный фарфоровый сервис с мелкими синими цветами. Этот набор доставали из недр шкафа только по самым редким, торжественным случаям.
— Джи… ты не находишь это странным, что позвонил вовсе не Чарльз, а его какой-то друг? — бабушка осторожно поставила стопку тарелок на край стола, но рука ее при этом заметно дрожала. — «Завтра, в первой половине дня прибудет Чарльз» — сказал коротко и сразу повесил трубку. Даже переспросить ничего не дал… Не понимаю я этого, Джи. Сердце у меня не на месте.
— Мам, ну ведь они люди военные… — мягко попыталась успокоить ее мама, хотя в ее собственном голосе проскальзывали тревожные нотки. — У них там свои порядки, строгая дисциплина. Возможно, у него просто не было ни лишней минуты, ни возможности говорить дольше.
Бабушка Эмма медленно опустила стопку тарелок, бессильно села на ближайший стул и замерла. Она прикрыла глаза сухими, темными от тяжелой работы ладонями, и из-под них тихо, безнадежно потекли слезы. Её плечи судорожно вздрагивали.
Я замер с салфетками в руках. Мое маленькое сердце забилось чаще и больно сжалось: мне стало до слез жалко бабушку. Я привык видеть ее сильной, строгой, передвигающейся по дому с невероятной ловкостью, а сейчас она казалась такой маленькой и беспомощной.
— Мам, ну что ты! Ну не надо, милая! — мама тут же подсела к ней, обняла за плечи и стала нежно баюкать, как маленькую. — Главное — он живым вернулся с этой проклятой войны! Все остальное мы переживем, поправим. Не плачь, моя хорошая…
Мама стала гладить бабушку Эмму по седым, аккуратно уложенным волосам, поправляя выбившиеся пряди.
— Ох, Джи… — тихо прошептала бабушка, вытирая глаза краем фартука. — Чувствует мое сердце беду… Не с добром эта тишина…
Мне стало отчего-то очень неловко и страшно смотреть на их слезы, и я тихонько, стараясь не шуметь, вышел из гостиной на крыльцо.
Пока взрослые были поглощены своими хлопотами и тяжелыми предчувствиями, я не находил себе места. Время от времени я выбегал за калитку на шоссе, пролегавшее неподалеку от нашего дома, вставал на цыпочки и вглядывался вдаль: не появится ли на горизонте хоть какая-нибудь машина.
Когда стрелки старых ходиков в прихожей перевалили за час дня, я снова выбежал на дорогу. И тут же замер: прямо перед нашей калиткой, тяжело пыхтя и скрежеща тормозами, останавливался пыльный, крытый зеленым брезентом армейский грузовик.
Я развернулся и со всех ног побежал к дому, крича во весь голос:
— Приехали! Дядя Чарльз приехал! Скорее!
Вся семья тут же высыпала во двор. Папа Пол бросил грабли, дедушка вытер руки о фартук, а мама с бабушкой выбежали на крыльцо, прижимая руки к груди.
Из кабины грузовика, неропливо отворив тяжелую дверь, показался коренастый рыжеволосый капрал. В руках он держал потертую тонкую папку с бумагами. Спрыгнув на пыльную землю и поправив фуражку, он с официальным, сухим видом направился в нашу сторону.
— Здесь проживает семья Гарфилд? — отрывисто спросил он, оглядывая нас.
Дедушка Эндрю выступил вперед, прикрывая собой бабушку:
— Да, мы Гарфилды… А в чем дело, капрал? Где мой сын Чарльз?
Военный не стал отвечать сразу. Он повернулся обратно к автомобилю, подошел к заднему борту и гулко постучал кулаком по обшитому жестью и покрашенному в защитный цвет кузову:
— Гарри, мы на месте! Давайте, выносите!
Тут же со скрипом распахнулись тяжелые двери брезентового кузова. В проеме показался заспанный солдат с мутными от усталости глазами, а за ним — еще один. Вместе они аккуратно и тяжело вытащили на свет длинные армейские носилки.
На носилках под серым казенным одеялом лежал человек. Его лицо было страшно, мертвенно-бледным, щеки ввалились, а глаза были плотно закрыты. Солдаты вопросительно посмотрели на своего командира:
— Куда заносить, капрал?
Бабушка Эмма, вглядевшись в бескровное лицо лежащего на носилках человека, судорожно всхлипнула, хватаясь за воздух руками, и тихо, с разрывающей душу болью пронеслось по двору:
— Чарльз… Мой мальчик… Что же они с тобой сделали…
Глава 2. Эхо войны и тихий голос угасания
Музыка-сопровождение этого текста:
https://www.dropbox.com/scl/fi/ktg3clysvow61p7vrxc79/Ivan-Torrent-Skyborn-feat.-Irene-Rodr-guez.mp3?rlkey=9d52urirox9m9t9v2qit67wkn&st=9b0zygtv&dl=0
— Миссис Гарфилд… Сэр… Мне пора! Мы и так задержались больше дозволенного, — капрал тяжелым движением провел шершавой ладонью по своим коротко остриженным, торчащим огненным ежиком волосам и нехотя поднялся со стула. — Теперь вы знаете все, что мне разрешено было рассказать… Мне… мне искренне жаль. Вот, возьмите. Здесь все его документы.
Дедушка Эндрю, казавшийся в этот момент постаревшим сразу на десять лет, протянул дрожащую от волнения и горя руку и осторожно принял из рук капрала пухлую картонную папку, перевязанную бечевкой.
— Спасибо, сынок… — тихо прошептал дед. — Спасибо, что не бросили его там.
Было заметно, как молоденький военный от этих слов сильно смутился:
— Не надо меня благодарить, сэр… — его веснушчатое лицо при этом покраснело еще гуще, залившись краской до самых ушей. — Я просто выполнил свой долг.
Немного помедлив и переступив с ноги на ногу, капрал четким движением надел фуражку, отдавая честь семье, развернулся и вышел из комнаты. Через минуту во дворе гулко взревел, чихая, заведенный двигатель грузовика. Вскоре его удаляющийся шум затих за поворотом, и в доме наступила тяжелая, оглушающая, почти физически осязаемая тишина.
Я стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на уходящую вдаль пыльную дорогу. Память невольно унесла меня назад — в тот самый день, когда война впервые ворвалась в мою жизнь.
Когда мне было пять лет, взрослые вокруг только и говорили о войне. Но для меня, ребенка, это было лишь странным, сухим и ничего не значащим словом из газет и разговоров на кухне.
Пока в один страшный осенний день я не увидел её собственными глазами.
Помню тот день до мельчайших подробностей. Меня, еще совсем сонного, теплого от постели, внезапно выхватил из кровати папа Пол. Без лишних слов он прижал меня к себе, накинул на меня куртку и бросился прочь из дома. На улице царил настоящий ад. Вместе с нами по охваченной паникой мостовой бежали сотни других людей — матери, старики, дети.
Никто из них, бежавших в слепой надежде, и не подозревал, что в эти самые секунды где-то высоко в хмурых облаках вражеский штурман уже вытащил карманные часы и сверяет по ним секунды подлета бомбардировщиков. Люди не могли тогда знать, что невидимый жребий уже брошен и их всех на этой улице уже поделили на живых и мертвых…
Где-то совсем рядом, заглушая человеческий крик, послышался нарастающий, жуткий раскат грома. Я не спросил у отца, что происходит, лишь крепче, до боли в пальцах, обхватил его шею. Я верил: пока папа со мной, пока его теплые руки держат меня — мне абсолютно нечего бояться.
Но тут раздался оглушительный, режущий уши свист. Прямо перед нами воздух разорвала ослепительная желто-белая вспышка.
Взрыв был такой невероятной силы, что земля под ногами буквально подпрыгнула. Ударная волна сбила нас с ног, бросив на асфальт. Старый трехэтажный дом из красного кирпича, стоявший на перекрестке, на наших глазах в мгновение ока сложился, как карточный домик, и скрылся в густом едком облаке пыли, огня и камня.
Вокруг закричали люди. Испуганно оглядываясь сквозь едкую серую гарь, я увидел множество лежащих на земле мужчин и женщин. Некоторые из них не двигались вовсе, другие стонали, протягивая окровавленные руки и моля о помощи.
В ту самую секунду я окончательно, всем своим детским существом понял, что означает это страшное слово — «война». Я понял… и горько, безудержно заплакал. Уткнувшись лицом в папину грудь, пропитанную запахом дыма и копоти, я вздрагивал от каждого нового разрыва и страстно мечтал лишь об одном — чтобы как можно быстрее закончился этот самый страшный день в моей жизни…
После того налета города на побережье стали бомбить постоянно. Спасаясь от превратившихся в руины улиц, мы собрали скромные пожитки и перебрались к родителям мамы — бабушке Эмме и дедушке Эндрю, которые жили в маленьком, тихом городке в глубоком тылу. Там, казалось, дыхание войны чувствовалось слабее.
С тех пор прошло три года. Но война никуда не ушла из нашей жизни: она то затихала далеким эхом, то опять разгоралась с новой силой в сводках и в письмах с фронта.
После тяжелейшей контузии, полученной от близко разорвавшегося артиллерийского снаряда, дядя Чарльз находился в глубокой коме.
«Его теперь спасти сможет разве что чудо…» — тихо сказал дедушке на прощание капрал, утирая пот со лба.
Об этом никто из взрослых вслух не говорил, боясь навлечь окончательную беду, но все в доме без слов понимали ужасную правду: Чарльза привезли сюда не лечить. Его привезли умирать в родных стенах.
Он день за днем лежал в небольшой комнате на втором этаже с плотно закрытыми глазами. Лишь его еле заметное, прерывистое дыхание да редкие вздрагивания век свидетельствовали о том, что искра жизни в нем еще окончательно не угасла.
В той самой папке, которую оставил капрал, помимо военных справок, пожелтевших медицинских заключений и пробитого осколком военного билета, нашлась одна странная фотография.
На снимке были запечатлены три человека: миловидная девушка с нежной улыбкой и высоко уложенными волосами, девочка примерно моего возраста в светлом платьице и мужчина в строгой военной форме. Но у фотографии был странный дефект — у нее совсем не было угла с лицом самого военного. Край был оборван так неровно, будто кто-то в порыве отчаяния или боли нарочно выдрал его пальцами.
Мы не знали, кем были эти люди, запечатленные на снимке, и какое отношение они имели к Чарльзу, но бабушка Эмма, вытерев слезы, нашла на чердаке старую пустую рамку, аккуратно вставила туда фотографию и поставила ее на журнальный столик у изголовья кровати дяди.
Так прошел целый месяц. Постепенно жизнь в доме вошла в свое строгое, привычное русло, но сама атмосфера навсегда изменилась. В комнатах теперь разговаривали только вполголоса, чтобы не потревожить покой угасающего человека. Мы по очереди дежурили у его кровати, поправляли подушки, смачивали сухие губы водой и вечерами собирались у зажженного камина.
В эти тихие вечера взрослые тихо строили догадки относительно той неизвестной нам части жизни Чарльза-младшего, о которой мы ничего не знали. Ведь еще совсем молодым, после громкой ссоры с дедушкой Эндрю — Чарльз категорически не хотел продолжать семейное ремесло сапожника и мечтал о небе, — он собрал вещи и покинул родительский дом. Как оказалось потом — навсегда. Изредка он звонил моей маме Джине из дальних гарнизонов, но о своей личной жизни не рассказывал абсолютно ничего, словно берег нас от чего-то.
Прошел еще один холодный, дождливый месяц.
В один из ноябрьских дней мама попросила меня немного посидеть в комнате дяди, пока она сходит на погреб за картошкой. Я уселся на высокий стул рядом с его кроватью, включил тусклую настольную лампу и стал тихо перелистывать старую книжку с яркими сказочными картинками, стараясь не шуметь.
Вдруг в комнате раздался сухой, судорожный и глубокий вздох.
Я вздрогнул. Дядя Чарльз медленно, с невероятным трудом открыл глаза и уставился прямо на меня. Его взгляд не был блуждающим — он смотрит осознанно и тяжело.
От неожиданности и испуга я выронил книжку из рук — она с глухим стуком упала на ковер. Я застыл с открытым ртом, не в силах даже пошевелиться.
— Кто… кто ты? — наконец прозвучал его тихий, сдавленный и шуршащий, как сухая листва, голос.
— Я… Я Стив, дядя Чарльз… — пролепетал я, сжимая пальцами край свитера.
— Где… где я нахожусь? — он с трудом повернул голову, разглядывая незнакомые обои.
— Дома… У бабушки Эммы и дедушки. Я… я сейчас позову их! Мама! — я порывался встать, но его тонкая, бледная рука с темными жилами неожиданно дёрнулась.
— Подожди! Не надо… Не зови никого… — с усилием выговорил он, хватая ртом воздух. — Ты… ты сын Джины? Маленький Стивен?
Я молча, часто-часто закивал головой, боясь выронить хоть слово.
— Ты… можешь мне помочь? — его взгляд стал умоляющим, почти детским.
— Конечно, дядя Чарльз! — я соскочил со стула и подошел вплотную к его подушке. — Что нужно сделать? Скажи!
— Смотри мне в глаза… — прошептал Чарльз, и его пальцы судорожно сжали покрывало. — Смотри прямо туда… Там… в самой глубине… огоньки… Видишь их?
Я наклонился ниже, всматриваясь в его расширенные, темные зрачки. И вдруг мне показалось, что глубоко внутри них действительно на мгновение вспыхнули и затрепетали две крошечные, теплые золотистые искорки.
— Там… там что-то сверкнуло, дядя!
— Если ты мне не поможешь… они навсегда угаснут, — его голос снова стал прерывистым, оборванным, он уходил обратно в бред и небытие. — Я… я был там, на той стороне… Но… вернулся ради них. Им нужно помочь! Слышишь? Помоги им!
— Кому, дядя Чарльз? Кому помочь?! — в страхе закричал я, хватая его за руку.
Но он уже не слышал меня. Его взгляд снова затуманился, стал прозрачным и устремился в потолок. Он продолжал тихо и бессвязно шептать в бреду:
— Они… они мне так и сказали там: «До тех пор, пока ты будешь помнить нас, мы будем существовать здесь… Если позабудешь… то сначала умрут наши души… а затем – и тела…»
Я больше не мог этого выносить. Страх и непонятный ужас охватили меня. Я резко повернулся и со всех ног выбежал из темной комнаты, случайно задев плечом журнальный столик у двери.
Столик качнулся, и стоящая на нем рамка со странной фотографией пошатнулась, скользнула по полированной поверхности и с громким, разбивающим тишину треском упала на деревянный пол…
Глава 3. «Зов живого» и магия памяти
Музыка-сопровождение этого текста:
https://www.dropbox.com/scl/fi/worx1c8cgdchpx0282yep/Ivan-Torrent-Beyond-Love-feat.-Lara-Ausensi.mp3?rlkey=lh8db783s5kharptm5lqrk4wi&st=1zbzzwi5&dl=0
— Пол, быстро звони доктору Хеннету! Может, еще застанешь его дома! — в голосе мамы слышались дрожащие, прерывистые нотки надежды.
— Хорошо, Джи, сейчас попробую… — папа тяжело поднялся и быстро вышел из комнаты в прихожую к телефонному аппарату.
Мама осталась со мной. Её руки слегка дрожали. Взяв меня за плечи, она опустилась передо мной прямо на холодный паркет, всматриваясь в мои глаза с умоляющей, почти детской надеждой.
— Стив, милый, повтори мне еще раз, медленно… Что именно он тебе сказал? — шепотом спросила она, стискивая мои ладони.
— Спросил у меня… спросил, где он находится. И всё, — ответил я, опуская взгляд.
— Только это? Больше совсем ничего? Ни единого слова?
— Только это, мамочка. Больше ничего, — подобно эху повторил я вслед за ней.
Я сам не знал, почему соврал ей в тот момент. Внутри меня будто щелкнул какой-то невидимый замок. Мне казалось, что дядя Чарльз доставил эту просьбу именно мне — доверил её, как тайное поручение, и не хотел, чтобы я пересказывал взрослым его сбивчивый, пугающий бред о «дважды умирающих душах» и исчезающих огоньках.
— Ладно… — мама облегченно вздохнула, отпустила мои плечи и ласково провела рукой по моим растрепанным волосам. — Это уже очень, очень хорошо, Стиви. Он пришел в себя, он узнал дом и даже сказал пару слов. Будем верить, что теперь наш Чарльз быстро пойдет на поправку.
В комнату вернулся папа, вытирая пот со лба:
— Нам повезло, Дэвид оказался дома. С минуты на минуту обещал выехать к нам.
Спустя полчаса доктор Дэвид Хеннет — седовласый, сгорбленный человек в массивных очках и потертом твидовом пиджаке — осторожно снял медицинский стетоскоп и с тихим щелчком убрал его в глубь своего видавшего виды кожаного портфеля.
— Что я могу вам сказать, друзья мои… — доктор вздохнул, его голос звучал сухо и глухо. — Пульс невероятно слабый, нитевидный. Сердце работает с перебоями… В общем… случай крайне тяжелый. Контузия затронула глубокие структуры мозга.
Он снял очки, с усталым видом протирая стекла платочком, убрал их в карман халата и вопросительно оглядел нас:
— Где я могу помыть руки?
— Пройдите вот сюда, пожалуйста, к умывальнику, — мама поманила его рукой и проводила в коридор.
Когда доктор вернулся, вытирая пальцы полотенцем, бабушка Эмма, утирая слезы, настоятельно пригласила его выпить чаю. Наш дом всегда держался старых традиций: каково бы ни было горе, гостя нельзя отпускать без теплого угощения.
Мама с бабушкой тут же занялись сервировкой, папа с доктором вышли на крыльцо во двор, чтобы закурить по сигарете, а дедушка Эндрю остался на втором этаже в комнате Чарльза — тихо сидеть у его изголовья.
Обеденный стол в гостиной накрыли белоснежной льняной скатертью. Достали лучшие чайные пары — изящные фарфоровые кружки с резными блюдцами. Пока бабушка заваривала густой ароматный чай с чабрецом, я помогал маме носить из кухни подогретые пшеничные сандвичи с сыром, серебряную сахарницу, фарфоровый молочник и маленькое ситечко. Поставив в центр стола пузатый чайник с кипятком и заваркой, бабушка подошла к двери и позвала мужчин.
За столом, под мерный стук настенных ходиков, взрослые вели неторопливую, исполненную затаенной боли беседу с мистером Хеннетом. Я устроился на краешке стула между мамой и папой, обхватив руками свою чашку с чаем, и жадно впитывал каждое слово этого мудрого, опытного человека.
— По всей видимости, при взрыве был сильно поврежден мозг… — доктор Хеннет медленно помешивал чай, слушая звон ложечки о фарфор. — Медицинская наука в таких вопросах пока, увы, бессильна.
Он не окончил фразы, аккуратно положил чайную ложечку на блюдце и беспомощно развел руками в стороны.
— Но… существует ряд нетрадиционных, пока малоизученных рекомендаций, как вести себя с больным в подобной ситуации. В мировой медицине описаны редкие, удивительные случаи, когда правильный уход приводил к потрясающим положительным результатам. Не смотря на то, что человек пребывает в коме, ему жизненно необходимо общение. Всеми возможными способами вы должны выражать ему свою любовь, присутствие и поддержку. Находясь рядом, держите его за руку, говорите с ним, рассказывайте, как прошел ваш день, читайте вслух книги. Понимаете, между вами и им должен постоянно сохраняться сенсорный контакт… — доктор на секунду задумчиво замер, подбирая нужные слова, — так называемый «зов живого».
Он сделал небольшой глоток чая и посмотрел на нас поверх очков:
— Попробую пояснить свою мысль. У каждой вещи на земле есть своя особая энергетика. Взять, к примеру, старые фотографические снимки. Краткие мгновения жизни, запечатленные на бумаге с помощью света и химикатов, отражают наши искренние чувства, мысли, глубокие эмоции. Снимки будто забирают крупицу человеческой души и бережно сохраняют её в себе на долгие-долгие годы… Возможно… я лишь допускаю это, но энергетика, исходящая от фотографий, на которых изображены близкие или дорогие ему люди, сможет каким-то образом зацепить его затухающее сознание и удержать на этом свете.
Доктор Хеннет сочувственно взглянул на бледное лицо бабушки Эммы:
— У вашего сына, миссис Гарфилд, часть нейронных клеток повреждена. И чтобы заставить мозг восстанавливаться, ему нужен колоссальный, мощный внешний стимул! Ему, без всяких сомнений, понадобятся не только наши микстуры и порошки, но и непрестанная помощь на…
При слове «помощь» я от неожиданности и нахлынувшего воспоминания о словах дяди поперхнулся горячим чаем и зашелся звонким, сухим кашлем.
Разговор за столом мгновенно прервался. Все взрослые оторвались от чашек и одновременно повернулись ко мне. Я залился густой краской до самых ушей и смущенно пролепетал:
— Извините… случайно не в то горло попало!
— И помощь на глубоком энергетическом уровне, — как ни в чем не бывало продолжить Дэвид Хеннет, отставляя опустевшую чашку в сторону.
— Доктор, налить вам еще немного заварки? — мама тут же приподнялась с места с чайником в руках.
— Нет, благодарю вас, миссис Гарфилд, мне уже пора возвращаться в клинику.
— Доктор, простите… вы сказали по поводу фотографий и их энергетики, — бабушка Эмма вынула из кармана платочек и промокнула увлажнившиеся глаза. — Мы ведь нашли одну странную фотографию в его документах… Мы понятия не имеем, кто эти люди на снимке — там девушка и девочка. Я поставила ее в рамке прямо на тумбочку у его кровати. И сегодня Чарльз, пусть всего на минуту, но открыл глаза и заговорил! Может… может, это вовсе не совпадение?
— Возможно, и не совпадение, миссис Гарфилд… Человеческий мозг и его реакция на внешние эмоциональные вызовы — это до сих пор самая неразгаданная тайна для мировой науки. Но, как показывает практика, на биологическое восстановление пораженных тканей порой уходят месяцы, а то и годы. Вам нужно набраться колоссального терпения и… просто верить в чудо. Да, именно в чудо! Спасибо вам за тёплое гостеприимство.
Положив льняную салфетку на стол, мистер Хеннет поднялся со стула, взял свой потертый портфель и направлялся к выходу.
***
Всеми домочадцами, словно генерал, командовала моя бабушка Эмма. Она была не по годам, крепкой, подвижной старушкой. Ее слово в доме было закон! У них была небольшая ферма, и они хотели, чтобы семейное дело продолжил дядя, но тот мечтал о карьере военного. Мама говорила, что из-за этого часто возникали ссоры. Однажды, после одной из таких размолвок, Чарльз ушел из дому и больше не вернулся…
Октябрь выдался на удивление теплым. Я находился в комнате Чарльза и смотрел в окно. Взрослые были заняты по хозяйству и попросили меня побыть рядом с ним. Погода была не очень, но и не обещала стать хуже. Но вскоре небо рухнуло ливнем. Вдруг из-под черных облаков выглянуло солнце, буквально на одну минуту.
– Радуга! Радуга! В небе выросла радуга! – закричал я от радости. Она была такой стремительной, что, пока нарисовалась вторая нога, первая уже исчезла.
В это время, за моей спиной, послышался шепот: – Стив… Стив, подойди ко мне…
Глава 4. Завет на краю бездны и Свет из щели
Музыка-сопровождение этого текста:
https://www.dropbox.com/scl/fi/1fx24v36d2rr9qtex60zy/Ivan-Torrent-Beyond-Love-feat.-Lara-Ausensi.mp3?rlkey=ruf3d6cr70ngqcq3bp8ouue7a&st=rz8b0eca&dl=0
У меня перехватило дыхание. В груди всё сжалось в тугой ледяной комок, а воздух стал тяжелым и сухим, словно пыль.
— Дядя Чарльз… как вы себя чувствуете? — заикаясь, едва слышно произнес я.
Я медленно, шаг за шагом подошел ближе к его кровати, чувствуя, как от деревянного пола веет прохладой, и осторожно опустился на край старого стула. Я боялся даже громко вдохнуть, чтобы случайно не спугнуть ту тонкую нить жизни, на которой он держался.
— Такое ощущение, Стив… будто я… всё время нахожусь глубоко под водой… — его голос прозвучал так тихо, словно сухие осенние листья прошуршали по асфальту от порыва ветра. — Вода эта очень мутная, холодная, тяжелая… Я абсолютно ничего не вижу вокруг, но слышу… Все время слышу глухую, непрекращающуюся боль… Я… я на самом краю, Стив… На грани.
От этих слов мне стало так страшно, что я тут же привстал со стула, хватаясь за подлокотники:
— Я… я сейчас зазову маму или бабушку! Я очень быстро!
Гарфилд с величайшим, видимым трудом покачал головой на подушке:
— Не надо… Не зови никого, — его глубоко ввалившиеся, темные зрачки ни на секунду не выпускали меня из виду. В них горел пугающий, последний огонь угасающей человеческой жизни. — Скажи мне… какой… сегодня… день?
— Двадцать девятое октября, дядя Чарльз, — сглотнув сухой, мешающий дыханию комок в горле, ответил я.
— Скоро… совсем скоро… день… поминовения… — он сделал отчаянную, судорожную попытку приподняться на локтях, но бессильно упал обратно на простыни, тяжело и со свистом ловя воздух.
— Ровно через четыре дня! — быстро кивнул я. — Мы всегда с мамой и дедушкой ходим в этот день на наше городское кладбище…
— Ив… Стиви… я очень, очень нуждаюсь в помощи… Ты… помо…жешь мне? — было видно, как с каждым вытолкнутым словом его покидают последние остатки сил. — Это крайне… критически важно… и не только… для… меня одного!
— Но я… я совсем не знаю, что именно мне нужно сделать, дядя Чарльз! — шепотом воскликнул я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы от неизвестности и страха.
— Сейчас… скажу… — прошептал он, едва шевеля бескровными, потрескавшимися губами. — Наклонись… ниже… Мне… слишком трудно… говорить…
Привстав со стула, я преодолел внутренний ужас и наклонился над его беспомощным, истощенным телом. Его дыхание пахло сухой травой, горечью лекарств и давним, застарелым горем. Речь Чарльза была рваной, часто прерывалась тяжелыми, прерывистыми всхлипами, а некоторые слова казались тихим, бессмысленным бредом. Но Чарльз сжал мою ладонь своими ледяными, костлявыми пальцами с такой недетской силой, будто держался за единственную соломинку над пропастью. Он произнес еще несколько коротких фраз и, протяжно, глубоко вздохнув, замолк, закрыв глаза.
Глядя на его изможденное, белое как мел лицо и заострившийся нос, я из последних сил старался вникнуть в суть его путаного шепота.
И когда до моего детского разума наконец дошло то, о чем он меня умолял — о заброшенной капелле, о древней мраморной гробнице, о переходе между мирами и о той самой фотографии с оторванным уголком, — я окончательно оцепенел. Ладони мгновенно стали влажными и липкими, сердце дико, наотмашь заколотилось о ребра, а во рту окончательно пересохло. Проведя сухим языком по онемевшим от липкого страха губам, я еле вытолкнул из себя:
— Я… я попробую, дядя Чарльз. Я сделаю всё, как ты сказал…
— Вот… и… хорошо… — прошептал он, будто сбросив с плеч огромную тяжесть.
Тело его после этого обещания сразу как-то обмякло, лихорадочный взгляд потускнел, веки дрогнули и плотно опустились.
В это время за дверью послышались торопливые шаги. Дверь тихо отворилась, и в комнату вошла бабушка Эмма с подносом в руках. Заметив меня, склонившегося над кроватью в странной позе, она вздрогнула:
— Ив! Что случилось? Почему ты так наклонился над ним?
— Ничего не случилось, бабушка… — я мгновенно выпрямился и застыл у кровати, не зная, куда девать руки. — Просто… решил проверить, дышит ли дядя Чарльз…
— Ох, ты меня так испугал, милый! Я уже грешным делом подумала, что… — бабушка подошла ближе, бережно поправила съехавшее одеяло на груди сына и с грустью вздохнула. — Что с Чарльзом опять плохо. Можешь идти делать уроки, Стиви, я уже освободилась на кухне и сижу с ним.
После того рокового разговора с дядей и данного ему обещания время потеряло свой привычный, размеренный бег. Дни замедлили свое течение, они словно растянулись во времени и пространстве, превратившись в бесконечную, липкую и тревожную тягость. Чем ближе подходила дата второе ноября — День поминовения усопших, — тем глубже и страшнее становилось мне на душе. Ночью мне снились темные каменные своды, светящиеся силуэты и тихий шелест высушенных лепестков.
И вот, наконец, этот день настал.
Городское кладбище находилось примерно в двух километрах от нашего дома. Утром мы собрались и медленно направились в его сторону по длинной, прохладной аллее. С нами не было только бабушки Эммы — она осталась дома у постели Чарльза, чтобы смачивать его сухие губы и менять холодные компрессы.
На мой тихий вопрос, почему мы не поедем на кладбище на папиной машине, дедушка Эндрю степенно и печально объяснил:
— Дорога к ушедшим, Стиви, должна быть неспешной. Человеку нужно время, чтобы пройти этот путь своими ногами, остыть от мирской суеты и собраться с мыслями перед невидимым разговором с теми, кого больше нет рядом.
Каким именно образом можно было «разговаривать» с давно умершими людьми, лежащими под тяжелыми каменными плитами? Я терялся в загадках и детском непонимании, поэтому решил больше не задавать взрослых вопросов, чтобы не тревожить родителей.
Держась за теплую, спасительную мамину руку, я рассматривал огромные, старые деревья, высаженные вдоль всей аллеи. Мама шепотом сказала мне, что это вековые липы, которые помнят еще прошлый век. Кроме нас по аллее молча шли и другие горожане в темных пальто: они негромко переговаривались, несли в руках свечи, венки и скромные осенние букеты, тихо кивая знакомым.
Сегодня был, пожалуй, самый тяжелый и ответственный день в моей маленькой жизни. Мне предстояло тайно отбиться от родителей, проникнуть в самую глухую, заброшенную капеллу на краю кладбища и опустить в щель древней гробницы ту самую фотографию, которую мы нашли среди документов Чарльза. По словам дяди, именно там в этот день открывался невидимый, таинственный ход в иной мир… От одной мысли об этом у меня подкашивались колени.
На кладбище царила особая, звенящая и печальная атмосфера. Люди приводили могилы родных в порядок, сгребали сухие листья, зажигали в стеклянных лампах маленькие огоньки и тихо произносили слова молитв.
Покрутившись немного возле дедушки и мамы, поправлявших ограду на семейном участке, я тихо сказал папе, что хочу немного пройтись по центральной дорожке. Получив строгое разрешение «не уходить далеко и смотреть под ноги», я шмыгнул за пышные кусты туи и быстро направился в сторону старого сектора.
Пропетляв по заросшим, полузабытым тропинкам среди покосившихся крестов и покрытых зеленым мхом каменных ангелов, я оказался в самой древней, заброшенной части кладбища. Здесь не было ни души. Царила глубокая, абсолютная тишина, нарушаемая лишь редким вороньим граем да шелестом ветвей.
Поёживаясь от накатывающих волн липкого страха, я шаг за шагом приближался к старой капелле из серого камня, густо поросшей плющом.
Наконец, набравшись смелости, я поднялся по каменным ступеням и нажал на ржавую железную ручку двери. Но дверь оказалась плотно закрыта на тяжелый навесной замок.
Закусив губу, я обошел капеллу с тыльной стороны. Там, на приличной высоте от земли, я обнаружил узкий оконный проем с давно выбитым стеклом. Неподалеку в траве валялась старая ржавая бочка, в которой могильщики обычно жгли осенние листья. Изнемогая от тяжести, я подкатил её к стене, взобрался на скользкое дно и осторожно заглянул внутрь капеллы.
Сразу было видно, что сюда не ступала нога человека много десятков лет: по углам висела густая, вековая паутина, всё было покрыто толстым слоем серой пыли и сгнивших листьев.
Кое-как просунув ноги в узкий проем и изо всех сил придерживаясь за гнилую деревянную раму, я осторожно спрыгнул вниз. Ноги с глухим стуком коснулись каменных плит.
Отряхивая испачканные пылью ладони и тяжело, рвано дыша от страха, я подошел к центру капеллы — к массиву мраморной гробницы. Теперь мне предстояло сделать самое главное: отодвинуть тяжелую крышку.
Я уперся руками в камень и надавил всем телом. Но ничего не вышло — монолитная плита даже не шелохнулась, словно была частью самого пола.
Оглядевшись по сторонам, в углу под полуразвалившимся деревянным стулом я заметил тяжелый железный подсвечник. Схватив его обеими руками, я вставил его острый конец в узкую щель между плитой и основанием и налег всем своим весом, используя подсвечник как рычаг.
Раздался противный, скрипучий звук трущегося камня. Плита сдвинулась! Всего на полдюйма, на ширину двух пальцев, но этого было вполне достаточно.
Дрожащей, мокрой от пота рукой я вытащил из-за пазухи аккуратно сложенную фотографию с оторванным уголком и, затаив дыхание, опустил её прямо в темную щель гробницы.
Сначала несколько длинных, мучительных секунд ничего не происходило. Я даже облегченно вздохнул, думая, что всё это было лишь сном.
Но затем…
Я в ужасе зажмурился до кровавых кругов перед глазами — вдруг от страха и дикого напряжения мне всё это просто чудится?!
Когда я снова медленно открыл глаза, то понял: нет, не показалось! Из узкой щели гробницы, прорезая вековую пыль и полумрак капеллы, прямо на меня стало изливаться тихое, пульсирующее, неземное голубоватое свечение. Оно становилось всё ярче и ярче, наполняя окружающий воздух странным холодом, гулом и неописуемым трепетом.
Мои детские нервы окончательно не выдержали этой магии. Я громко, на разрыв аорты закричал от сковавшего меня ужаса!
Вслепую бросившись к стенке, я схватил тот самый трухлявый стул, подставил его под оконный проем и с ногами взобрался на него. Но старое, подгнившее дерево не выдержало тяжести: ножки стула с сухим треском переломились!
Отчаянно махая руками в воздухе, чтобы удержать равновесие, я с грохотом рухнул навзничь и со всей силы ударился затылком об острый мраморный угол гробницы…
Последнее, что промелькнуло в моем угасающем сознании перед тем, как погрузиться в полнейшую темноту, был всё тот же странный, неземной голубой свет, волшебные блики которого плясали по древним каменным стенам капеллы…
Глава 5. Граница миров и золотое свечение
Музыка-сопровождение этого текста:
https://www.dropbox.com/scl/fi/5b4el1ern4sl9u69fc32y/By-Your-Side.mp3?rlkey=mrun1m534gs2x5wcnll7eq9bs&st=l83jb5xp&dl=0
Сначала звуки доносились до меня откуда-то издалека, из непроглядной густой пелены, и пробивались сквозь неё очень смутно, глухо и приглушенно. Постепенно из монотонного гула и неразборчивого шепота они переросли в отчётливые человеческие голоса, полные тревоги.
Глаз открывать совершенно не хотелось. Внутри меня разливалось непонятное, никогда прежде не испытываемое чувство абсолютного покоя и невесомости. Просто не было ни малейшего желания покидать это благостное состояние, в котором я пребывал. Мне не хотелось нарушать наступившую тишину — мне было так невиданно, безмятежно хорошо!
Но затем сквозь глухую пелену я отчетливо услышал, как кто-то со слезами в голосе звал меня по имени:
— Стив! Стив, милый, где ты?! Отзовись!
С большой неохотой и преодолевая странную тяжесть во всем теле, я открыл глаза. Голова слегка кружилась. Я сел на каменных плитах и прислонился спиной к холодному мрамору гробницы, пытаясь сообразить, где нахожусь.
В этот самый момент тяжелая дубовая дверь с противным скрипом распахнулась, и в капеллу стремительно вошел мужчина с зажженным ярким фонариком в руках. В отблесках его луча опавшие сухие листья, покрывавшие пол, вдруг вспыхнули необыкновенным, волшебным образом — словно фосфорные, они стали светиться мягким, теплым и ярко-оранжевым светом.
Человек с фонарем сначала осветил место, где сидел я, затем нетерпеливо провел лучом по темным углам и под потолком.
— Здесь никого нет! Пусто! Идем дальше! — громко крикнул он кому-то наружу, в темноту кладбищенской ночи.
— А как же я?.. — тихо, с недоумением пробормотал я. — Он что… вовсе не заметил меня?
Я закрутил головой по сторонам. И кстати, почему вокруг так темно? Неужели за то время, что я спал, наступила глухая ночь? Теряясь в страшных догадках, я с трудом поднялся на ноги и пошел навстречу незнакомцу.
— Вы меня ищете? Я здесь! — громко спросил я и протянул руку, чтобы дотронуться до его рукава и привлечь внимание.
Но произошло нечто невообразимое: моя ладонь беспрепятственно и беззвучно прошла сквозь его плотную кожаную куртку и руку, словно сквозь туман или утренний дым!
Я замер, не веря собственным глазам. Попытался дотронуться до него еще раз, изо всех сил упершись пальцами в его плечо. Тот же результат! Рука просто растворялась в его теле.
Дрожащими пальцами я провел по собственному лбу, чтобы убрать выступившие капли холодного, липкого пота, и окончательно опешил. Взглянув на свою ладонь, я обнаружил на ней застывшие, размазанные сгустки темной крови. В голове вспыхнула вспышка воспоминания: стул… хруст дерева… острый угол гробницы… От накатившего предчувствия надвигающегося ужаса к горлу подкатил плотный, удушающий комок.
В этот момент мужчина развернулся и направился к выходу из капеллы, и я, охваченный паникой, сразу проследовал за ним следом, выбежав на улицу.
На территории кладбища происходило нечто невероятное. Повсюду между темными силуэтами деревьев и надгробий хаотично перемещались десятки людей: большинство из них были с зажженными фонариками, керосиновыми лампами и факелами, пламя которых трепетало на осеннем ветру. Их тревожные крики эхом отбивались от каменных степ.
Я хорошо помнил, в какой стороне остались мои родители, поэтому, не раздумывая, сразу направился туда, сбивая дыхание.
Возле нашего семейного склепа Гарфилдов, прижавшись к железной ограде, стояла мама. На её бледном лице блестели слезы, а губы непрестанно шептали молитву.
Увидев её, все мои страшные догадки и недавний мистический ужас вмиг канули в лету. Охваченный безумной детской радостью, я закричал во весь голос:
— Мама! Мама, я здесь! Я нашелся!
Раскрыв руки для объятий, я изо всех сил побежал к ней по траве. Но в следующее мгновение произошло нечто дикое и страшное: я со всего размаха налетел на невесть откуда появившегося передо мной высокого человека. Споткнувшись об его плотное тело, я, подобно невесомой сухой пушинке, отлетел в сторону и с глухим звуком упал прямо на дно свежевырытой могильной ямы.
Я лежал на сырой земле, хватая ртом воздух и ничего не понимая от дикого испуга.
Вдруг звездное черное небо над ямой заслонила темная человеческая тень. Кто-то наклонился надо мной сверху и произнес тихим, добрым голосом:
— Малыш, давай-ка я помогу тебе выбраться оттуда! Цепляйся за мою руку, не бойся!
Я поднял взгляд: протянутая ко мне рука незнакомца мягко и ритмично мерцала необычным, таинственным голубоватым светом.
Я кое-как приподнялся и с помощью этого странного человека выбрался на поверхность. Моим спасителем оказался глубокий, сутулый старик в ветхом костюме. У него были невероятно светлые, лучистые глаза. Он внимательно и с глубоким сочувствием осмотрел меня с ног до головы:
— Как тебя зовут, дружок?
— Стивом… — заикаясь, ответил я, отряхивая испачканную одежду. — Извините, мистер, но мне нужно срочно бежать к маме! Она там, у склепа, она ужасно волнуется!
Незнакомец взглянул в ту сторону, на которую указал мой дрожащий палец, а затем снова медленно и печально уставился на меня. Несмотря на мою отчаянную спешку, он решил продолжить со мной разговор.
— Послушай, Стив… а что ты делаешь здесь, в этом месте? — пожилой человек аккуратно облокотился на высокий надгробный камень. — Не рановато ли тебе быть тут?
— Я… я пришел сюда с родителями на День поминовения… — сбивчиво начал объяснять я. — Потом решил просто прогуляться… Ради интереса залез в одну заброшенную капеллу на краю. Там поскользнулся, сорвался со стула и упал… Я правда не знаю, сколько прошло с того момента времени, сэр. Наверное, от удара головой я просто потерял сознание… А когда очнулся и вышел, то… — на этом месте я вдруг осекся, вспомнив проходящие сквозь людей руки и кровь на лбу, — то… уже наступила ночь. Мистер, вы позволите задать вам один вопрос?
— Ох, извини, я совсем забыл представиться! — старик улыбнулся, снял с головы воображаемую шляпу и элегантно, по-старомодному поклонился. — Меня зовут Августин Коэн. Так что ты хотел узнать у меня, Стив?
— Почему… Почему вы светитесь, мистер Коэн? — тихим шепотом спросил я, указывая на его мерцающие пальцы. — Вы нанесли на себя какую-то специальную фосфорную краску? И если это правда, то зачем? Я просто обратил внимание, что некоторые другие люди здесь, на кладбище, тоже тихонько светятся изнутри!
Старик Августин тяжело и печально вздохнул. В его глазах отразилась такая бездонная скорбь, от которой у меня перехватило дыхание.
— Это не краска, малыш… Я невероятно сильно не хочу тебя расстраивать, но… похоже, дело в том, что тебя больше никогда в этой жизни не сможет обнять твоя мама. Вернее, она сможет сделать это, лишь глубоко окунувшись в свою память и свои воспоминания. Ты больше не сможешь просто так вернуться в привычный для тебя мир… Хотя… такая возможность — совсем крошечная, иллюзорная — все еще существует, пока твое тело там, в капелле, еще хранит тепло. Посмотри на свои собственные руки, Стив. Взгляни на них прямо сейчас.
Следуя его тихому совету, я медленно, с замиранием сердца поднял ладони к лицу и взглянул на них.
Мои пальцы и кожа излучали тонкий, полупрозрачный, невероятно красивый золотистый свет, который струился сквозь сумерки.
— Просто у тебя еще не окончательно порвалась тонкая нить, связывающая тебя с тем миром, в котором ты существовал до своего падения, — мягко произнес мистер Коэн, кладя свою светящуюся руку мне на плечо. — Стив, милый мальчик… ты, наверное, не поверишь в то, что я тебе сейчас скажу. Но ты несколько часов назад просто переместился из одного физического состояния в другое. Ты… Стив, ты умер.
У меня мгновенно навернулись горячие, обжигающие слезы. Мир вокруг поплыл и исказился. Сжав дрожащие руки в кулаки так, что ногти вонзились в ладони, я отчаянно, наотмашь прошептал:
— Я вам не верю, мистер Коэн! Слышите?! Я не верю вам! Я не умер! Это просто невозможно, я же стою здесь и слышу вас!
Развернувшись, я бросился прочь и со всех ног побежал обратно к маме, разрывая ночную тьму своим золотистым свечением.
Глава 6. Мир Забытых Имен
Музыка-сопровождение этого текста:
https://www.dropbox.com/scl/fi/9m0wa7pbpxw346t1w1fx0/Ivan-Torrent-ONYRIA-The-Crimson-Flight-feat.-Irene-Rodr-guez-Pablo-Cano-D.A.mp3?rlkey=yfe2plpi933i4oawfb85p0ufn&st=kh2rq6nc&dl=0
Слова старого Августина Коэна эхом отдавались в голове Стива, словно удары тяжелого колокола: «Ты умер… Ты умер…»
Мальчик зажмурился, не желая принимать этот ужас, и бросился бежать по кладбищу. Но привычный мир вокруг него стремительно распадался, уступая место чему-то иному. Серые, поросшие мхом надгробия и темные аллеи старых лип начали подергиваться мягким золотистым туманом. Сухой осенний воздух, еще недавно пахнувший сырой землей и прелой листвой, вдруг стал густым, теплым и невероятно сладким — он пах увядающими лепестками огненно-желтых роз.
Люди с фонариками и факелами, прочесывавшие кладбище в поисках пропавшего ребенка, превратились в размытые, полупрозрачные тени. Их тревожные крики доносились откуда-то извне, глухо и искаженно, словно Стив находился глубоко под водой:
— Стив! Стивен! Где ты?.. Отзовись, малыш!..
Сердце Стива сжалось от отчаяния. Впереди, у семейного склепа Гарфилдов, он увидел знакомые силуэты. Джина стояла, прижавшись к холодной гранитному подножию, и закрывала лицо руками. Её плечи судорожно вздрагивали от глухих, разрывающих душу рыданий. Папа Пол стоял рядом, обнимая её за дрожащие плечи. Его лицо, освещенное неверным светом карманного фонарика, казалось совершенно серым и постаревшим на десять лет.
— Мама! Мамочка! Я здесь! Посмотри на меня! — во весь голос закричал Стив, подбегая к ней и протягивая руки.
Он попытался схватить её за край темного пальто, уткнуться лицом в её колени, ощутить привычное тепло её рук. Но его ладони, окутанные мягким, ласковым золотым свечением, беспрепятственно прошли сквозь плотную ткань и её тело, оставив на одежде лишь легкое, едва заметное колыхание — будто от дуновения тихого весеннего ветра.
Джина вдруг замерла. Её рыдания прекратились. Она опустила руки и медленно огляделась вокруг глазами, полными невысказанной боли.
— Пол... — шепотом произнесла она, затаив дыхание. — Пол, мне показалось... Будто Стиви только что коснулся моего плеча. Я... я почувствовала тепло. Совсем как тогда, когда он прижимался ко мне перед сном...
— Джи, милая, родная моя... здесь никого нет, — тихо и сокрушенно ответил Пол, глотая слезы и крепче прижимая жену к себе. — Это просто ветер... Спасатели сейчас проверяют старую часть кладбища, возле заброшенной капеллы. Пойдем к ним, слышишь? Мы найдем его. Мы обязательно его найдем...
Стив отступил на шаг назад. Осознание страшной, немилосердной правды обожгло его изнутри больнее огня. Он поднял перед собой дрожащие руки и онемел: они светились всё ярче и ярче, чистым янтарным светом, а сквозь тонкие детские пальцы уже отчетливо проступали очертания далеких звезд и темных силуэтов крестов.
Земное притяжение больше не держало его. Ноги почти не касались травы. Стив почувствовал себя невероятно легким, невесомым. Но эта легкость не приносила радости. В ней была лишь бесконечная, звенящая тоска по дому, по маминому голосу, по запаху свежеиспеченного хлеба и тёплому отцовскому рукопожатию.
— Они не услышат тебя, малыш, — раздался за спиной тихий, сочувственный голос.
Августин Коэн подошел ближе. Его голубоватое свечение было мягким, но глубоким и спокойным, словно свет далекой звезды. В его мудрых глазах, изрезанных сеточкой морщин, не было страха — только безграничная жалость к маленькому мальчику, так рано перешагнувшему роковую черту.
— Ты находишься в преддверии Мира Памяти, — тихо продолжил старик, опустив руку на прозрачное плечо Стива. — Сюда попадают дуновения тех, чья земная нить истончилась до предела, но еще не оборвалась окончательно. Ты совершил древний, забытый людьми ритуал — принес фотографию и открыл запертую дверь в капелле Перехода. Но цена за твою доброту оказалась слишком высокой... Твоя собственная жизнь замерла на самом краю.
— Дядя Чарльз... — прошептал Стив, и горячие, светящиеся, словно жидкое золото, слезы покатились по его щекам. — Он... он так просил меня о помощи! Он лежал там, такой беспомощный и бледный... Он сказал, что если их забудут, то сначала умрут их души, а потом — тела. Я просто хотел защитить их! Я не хотел умирать, мистер Коэн... Я очень хочу к маме!
Августин Коэн удивленно приподнял густые седые брови:
— Чарльз Гарфилд? Тот самый молодой военный, что лежит в коме между небом и землей? Так это его оборванная, страдающая связь держит здесь, на пороге вечности, целую семью? Они ждут его... или его памяти, чтобы не исчезнуть навсегда.
Старик посмотрел на угасающие тени родителей Стива, которые медленно уходили в сторону капеллы вместе со спасателями, и затем снова перевел взгляд на мальчика.
— Пойдем со мной, Стивен, — мягко сказал Коэн, протягивая ему руку. — Тебе нужно увидеть тех, ради кого ты рисковал собой. Тебе нужно понять, как устроена память сердца... прежде чем твоя собственная искорка окончательно угаснет в этом тумане...
Глава 7. Мост из Желтых Лепестков
Музыка-сопровождение текста: https://www.dropbox.com/scl/fi/n6wwv5athnk4hcqn50154/Thomas-Bergersen-Before-Time-Sun.mp3?rlkey=393utrkmperlt4x3mzxdkcf1w&st=hehdhi5t&dl=0
Августин повел Стива дальше, в самую глубь старого кладбища. Но с каждым шагом вокруг них происходили невероятные метаморфозы. Мрак осенней ночи рассеивался, а заброшенная капелла, ещё недавно казавшаяся угрюмым, поросшим плющом склепом, теперь выглядела совершенно иначе.
Она преобразилась. Её древние каменные стены словно напитались светом: высокие узкие окна горели изнутри ярким, почти ослепительным янтарным огнем, напоминающим теплое утреннее солнце. От самого порога капеллы во все стороны разрастались сотни светящихся тропинок. Они были плотно усыпаны огненно-желтыми лепестками роз, которые мягко пружинили под ногами и источали удивительный аристократичный аромат, в котором смешались нотки меда, весеннего дождя и старой бумаги.
Вокруг капеллы неспешно прогуливались люди. Их было много. Они выглядели совсем как живые — улыбающиеся, спокойные, одетые в элегантные наряды прошлых эпох: кто-то в строгих сюртуках и шляпах-котелках, кто-то в длинных кружевных платьях. Но, присмотревшись, Стив сжался от тихого ужаса.
Очертания этих людей не были одинаковыми. Одни светились ярко и ровно, их контуры оставались четкими и плотными, а голоса звучали чисто. Другие же — бледнели на глазах, истончались, превращаясь в прозрачные, еле заметные клочья тумана, пока и вовсе не растворялись в золотистом мареве.
— Почему они... почему они исчезают, мистер Коэн? — спросил Стив, содрогаясь от страшной мысли, что его собственная искорка скоро погаснет так же бесследно.
— О них забывают на той стороне, — с глубокой, застарелой грустью ответил Августин, проводя рукой по воздуху. — Память живых — это единственное топливо для душ в этом мире. Когда там, на земле, не остается ни одного человека, кто помнит твое лицо, звук твоего голоса или хотя бы твое имя, здесь ты окончательно теряешь форму и растворяешься в вечности. Это и есть настоящая, окончательная смерть... Твой дядя Чарльз сейчас умирает в коме. Его измученный разум угасает, а вместе с его слабеющей памятью прямо сейчас исчезают те, кого он так отчаянно любил и пытался спасти на войне.
Стив больше не мог просто слушать. Не раздумывая, он бросился вперед и вбежал внутрь капеллы.
Внутри не было ни пыли, ни паутины. Всё помещение озарял мягкий, волшебный свет. На мраморном алтаре в самом центре стояла та самая старая рамка, а в ней лежала пожелтевшая фотография, которую мальчик просунул сквозь щель гробницы. Оторванный уголок снимка — там, где должно было быть лицо военного, — теперь пульсировал теплым синим мерцанием.
Рядом с алтарем, прижавшись друг к другу, стояли две фигуры. Это были они — молодая миловидная девушка с высоко уложенными темными волосами и маленькая шестилетняя девочка в аккуратном платьице. Они держались за руки, но их тела уже наполовину состояли из прозрачного, тающего дыма. Через них просвечивал холодный мрамор гробницы.
— Вы... вы с фотографии Чарльза? — затаив дыхание, подбежал к ним Стив.
Девушка медленно повернулась. Её глаза, поразительно живые и глубокие, были полны непередаваемой нежности, любви и тихой, смиренной грусти. Она опустилась перед Стивом на колени, и от её фигуры повело ощутимым теплом.
— Да, малыш, — её голос звучал как тихий звон хрустального колокольчика. — Я Элизабет, а это моя дочка Люси... Мы погибли в тот самый страшный день, когда бомбардировщики прилетели на побережье. Наш дом рухнул в мгновение ока... Чарльз был рядом. Он ринулся в огонь, ломая ногти о раскаленные кирпичи, он вытащил нас из-под обломков... но было слишком поздно. Он выжил сам, но его сердце навсегда осталось там, под завалами, вместе с нами. Все эти годы он носил наше единственное фото у самого сердца. Его любовь и страдающая память питали наши души здесь, не давая нам исчезнуть. Но теперь он сам на грани... Если его разум угаснет и он забудет нас, мы уйдем навсегда. Но... почему ты здесь, добрый мальчик? Живым детским душам тут совсем не место!
— Я обещал ему помочь! — со слезами на глазах воскликнул Стив. — Дядя Чарльз пришел в себя на минуту и просил спасти вас! Доктор Хеннет говорил про энергетику... про «зов живого»! Если я вернусь назад, если я заставлю маму, бабушку, папу — всех! — помнить о вас, искать ваши имена, говорить о вас... вы будете жить? Вы не исчезнете? И дядя Чарльз проснется?
Августин Коэн подошел к алтарю и задумчиво посмотрел на светящийся снимок.
— Связь между мирами — это мост, Стивен. И он работает в обе стороны, — тихо произнес старик. — Но чтобы пробить границу и вернуться в свое замершее тело, тебе нужен проводник. Кто-то из усопших должен отдать тебе свою накопленную, драгоценную энергию памяти. Настоящий сноп света, чтобы мощным толчком вытолкнуть твою душу обратно. Но тот, кто сделает это... отдав свой свет, рискует истаять мгновенно, если о нем тут же не вспомнят на земле.
В капелле повисла звенящая тишина. Элизабет и маленькая Люси переглянулись. Девочка сжала ладошку матери, и в её светлых детских глазах не было ни капли страха — только чистая, неземная мудрость.
— Он не побоялся прийти сюда ради Чарльза, — тихо и уверенно сказала Люси, снизу вверх смотря на маму. — Он принес нас в эту капеллу, где нас снова могут увидеть и вспомнить. Мама... давай поможем ему вернутся домой. К его маме.
На губах Элизабет появилась дрожащая, бесконечно светлая улыбка. Слеза, похожая на каплю жидкого янтаря, скатилась по её прозрачной щеке.
— Спасибо тебе, маленький храбрец, — шепнула Элизабет. Она протянула свои тонкие светящиеся руки и бережно коснулась груди Стива — прямо там, где замерло его маленькое человеческое сердце. — Помни о нас, Стивен. Расскажи Джине. Расскажи бабушке Эмме. Пусть Чарльз знает, что мы ждем его там, за чертой... но его время еще не пришло. Пусть он живет. Пусть дышит... Помни нас, Стивен! Помни!..
Глава 8. Возвращение
Музыка-сопровождение текста: https://www.dropbox.com/scl/fi/4n6e1tdtj8lujmhqzbtn4/Thomas-Bergersen-In-Paradisum-Sun.mp3?rlkey=5w4gygsiralikycz8r52vbyty&st=3nl1zak1&dl=0
Едва только кончики пальцев Элизабет коснулись груди Стива, как помещение заброшенной капеллы взорвалось неистовым, ослепительным снопом золотого света.
Тысячи огненно-желтых лепестков роз, устилавших пол, взмыли в воздух, закружились в стремительном, ласковом вихре, увлекая мальчика вверх, прочь от холодной мраморной гробницы. Стив почувствовал, как колоссальная, невероятно теплая и любящая сила буквально выталкивает его из этого красивого, исполненного покоя, но все же чужого мира. Легкость исчезала, уступая место ощущению тяжести собственного тела, плоти и крови. Пространство вокруг стремительно сжималось, сворачиваясь в одну-единственную пульсирующую точку.
Вспышка!
И мгновенная, дикая, ни с чем несравнимая боль пронзила затылок.
Стив резко, с судорожным всхлипом открыл глаза и жадно ухватил ртом воздух, полный пыли, плесени и ночной сырости. Он лежал на боку на каменном полу полуразрушенной капеллы, уткнувшись щекой в холодный, шершавый мрамор. Вплотную к нему валялись обломки трухлявого деревянного стула. Голова немилосердно раскалывалась, во рту был металлический привкус, а по шее, затекая за воротник, медленно струилась теплая, густая, настоящая и липкая кровь.
Но он… он дышал! Сердце в груди отбивало чечетку, а поднятые перед глазами руки были самыми обычными — испачканными в пыли, живыми и теплыми, без малейшего следа золотого или голубого свечения.
Снаружи, за заросшими плющом стенами, донеслись торопливые шаги, громкие крики людей и звонкий лай поисковых собак. Яркие лучи мощных фонарей полоснули по пыльным пыльным окнам капеллы. — Здесь окно разбито с тыла! Эй, сюда, скорее! — раздался с улицы зычный голос спасателя.
Старая деревянная дверь капеллы с треском и гулом поддалась. В образовавшийся проем, тяжело дыша, ворвался папа Пол, а следом за ним — рыдающая мама. — Стиви!!! — Джина в одно мгновение преодолела расстояние и рухнула на колени перед сыном, прижимая его к себе с судорожной, почти безумной силой.
На этот раз её руки не прошли сквозь него. Стив ощутил каждую клеточку её тела: её родное, спасительное тепло, знакомый запах лаванды и мыла, и обжигающие, частые слезы, стекавшие с её подбородка прямо ему на щеку. — Мама... мамочка... я здесь. Я живой, — захлебываясь собственными слезами, шептал мальчик, из последних сил цепляясь пальцами за её пальто. — Я вернулся... Мама, я вернулся!
Папа Пол опустился рядом, бережно подхватил сына на руки и прижал к своей широкой груди. Его руки заметно дрожали, а по щекам бежали невольные слезы. Подбежавшие спасатели быстро осмотрели рану на затылке мальчика и наложили тугую повязку.
Когда Пола с сыном на руках выносили из полутьмы капеллы на свежий ночной воздух, Стив на секунду обернулся и посмотрел на мраморную гробницу. Тяжелая плита была абсолютно плотно закрыта, будто её никогда и не сдвигали с места. Но прямо перед щелью, на темном полу, лежал один-единственный, совершенно свежий, бархатистый, источающий густой медный аромат лепесток желтой розы. Воспользовавшись тем, что взрослые отвлечены, Стив незаметно протянул руку, подхватил его и спрятал в самый глухой карман куртки.
Когда автомобиль спасателей привез их к дому, у ворот уже стоял знакомый с детства, покрытый пылью старенький седан доктора Хеннета. Бабушка Эмма, не обращая внимания на осенний холод, выбежала на крыльцо в одном домашнем платье. Её лицо светилось невероятным, почти молитвенным счастьем.
— Проснулся! — закричала она на весь двор, утирая бегущие слезы краем фартука. — Чарльз пришел в себя! Доктор Хеннет говорит, это настоящие чудо, которое наука не может объяснить! Пульс выровнялся, он открыл глаза, посмотрел на меня и позвал по имени!
Стив, несмотря на дикую боль в затылке и головокружение, улыбнулся. Он тихо попросил отца: — Папа, опусти меня... Пожалуйста, я должен зайти к нему.
Покачиваясь от слабости и держась за стену, Стив переступил порог комнаты дяди. Там царил тихий, благоговейный полумрак. На столе горела небольшая лампа. Чарльз Гарфилд сидел на постели, опираясь спиной на подушки. Он был все еще очень бледным, но его взгляд был абсолютно чистым, глубоким и осознанным. На тумбочке возле кровати стояла та самая рамка с пожелтевшей фотографией.
Доктор Хеннет, мама и папа молча замерли в дверном проеме, не смея нарушить этот тихий миг.
Стив медленно подошел к кровати. Он опустил руку в карман, вытащил аккуратно сохраненный, нежно пахнущий лепесток желтой розы и бережно положил его прямо на стекло рамки — ровно на то место, где на фотографии не хватало угла с лицом военного.
— Дядя Чарльз, — тихо, но очень отчетливо произнес Стив, глядя прямо в глаза родственнику. — Элизабет и Люси просили передать, что они очень любят тебя. И они не исчезнут. Они будут жить... потому что мы все теперь помним о них.
Дядя Чарльз замер. Его взгляд перевели с лепестка розы на лицо мальчика. В темных, еще недавно угасавших зрачках Гарфилда-младшего вдруг снова вспыхнули и заиграли те самые две живые, теплые, неистребимые искорки. Скупенная мужская слеза медленно покатилась по его впалой щеке, затерявшись в бороде.
И впервые за долгие, тяжелые месяцы забытья Чарльз сделал глубокий, облегченный, исполненный жизни вдох. Его «легкое дыхание» больше не рассеивалось в холодном весеннем ветре — оно вернуло его из небытия к тем, кто его любил и ждал...
Эпилог
Музыка-сопровождение текста: https://www.dropbox.com/scl/fi/u72pp9ubz3bhdpmy98cva/Walls.mp3?rlkey=la7k2xvufg05p0zcdabdq8dpu&st=4hv1z9zv&dl=0
С того судьбоносного осеннего вечера прошло много лет. Время, подобно неумолимой и глубокой реке, унесло с собой детство Стива, тревожные военные годы и старых обитателей маленького дома Гарфилдов. Мальчик вырос, превратившись во взрослого статного мужчину с проницательным взглядом и седеющими висками. Но тот детская встреча на самой грани небытия навсегда изменила его: он научился ценить каждый вздох, каждый солнечный луч и каждый миг этой невероятно скоротечной, хрупкой жизни.
Дядя Чарльз после той ночи быстро пошел на поправку. Чудо, о котором говорил доктор Хеннет, свершилось в полной мере. Чарльз больше никогда не замыкался в себе и не прятал боль в глубине души. Он прожил долгую, достойную и светлую жизнь. Вечерами у камина он часами рассказывал семье об Элизабет и малышке Люси — об их доброте, смехе, о том, как они любили весну. Их имена больше не были белым пятном: они прочно и навечно вошли в историю семьи Гарфилд, став живым символом верности и любви, победившей само забвение.
…И вот теперь, спустя десятилетия, взрослый Стивен Гарфилд снова стоял в той самой старой капелле на городском кладбище.
Тишину помещения нарушал лишь тихий шелест осеннего ветра за узкими окнами. Стив подошел к мраморной гробнице и бережно коснулся потертой карточной рамки, которую когда-то давно, дрожащими руками, спас его дядя. На пожелтевшей от времени фотобумаге застыли три человека. Поразительно, но с фотографии на Стивена смотрели необычайно живые, согревающие теплотой глаза давно умерших людей.
Но что-то изменилось. Контуры Элизабет и маленькой Люси больше не казались блеклыми и потрескавшимися — напротив, они выглядели удивительно яркими, четкими и глубокими, словно само время было не властно над их образами. А прямо рядом с ними, там, где когда-то был рваный, оторванный край снимка, теперь совершенно отчетливо проступало улыбающееся лицо молодого Чарльза с его мушкетерской бородкой. Дефект волшебным образом исчез за эти годы, будто искренняя людская память и любовь со временем способны стереть любые трещины и залечить самые глубокие раны.
Стивен достал из кармана небольшой холщовый мешочек. Опустив руку внутрь, он набрал большую горсть сухих, но всё ещё хранящих удивительный медный аромат огненно-желтых лепестков роз и медленно рассыпал их по гладкому мрамору у подножия фотографии.
Несколько золотистых лепестков, подхваченных легким сквозняком, закружились в воздухе, словно в плавном, невидимом танце.
Стивен замер на мгновение, чувствуя, как по плечам разливается едва уловимое, ласковое тепло — совсем такое же, как в тот далекий день, когда мама впервые поверила, что её сын жив. Он слегка приподнял шляпу в знак бесконечного почтения, склонился в глубоком поклоне перед снимком и неспешно направился к выходу из капеллы.
За стенами кладбища шумел город, зажигались первые вечерние фонари, горели окна домов и, продолжалась суетливая, бесконечная жизнь. Стивен улыбнулся и взглянул на темнеющее небо. Теперь он знал наверняка, без тени сомнений: пока живые помнят ушедших, последние не просто исчезают в холодной темноте. Они продолжают жить в особом, светлом мире Памяти — и оттуда они неустанно присматривают за нами, берегут от бед и согревают наши души своим невидимым, чистым и легким дыханием…
Спасибо за чтение
Вернуться к книге