Поместье Полли.

Глава 1

Голоса старых стен

Книга 1: Поместье Полли. Шёпот под половицами

Обустроить быт в поместье Полли оказалось задачей почти невыносимой. Дом словно саботировал любую попытку сделать его обжитым. Вода из старого колодца во дворе шла мутная, с сильным привкусом ржавчины и железа — Марку казалось, что он пьет жидкую кровь. Дрова в камине не горели, а лишь упрямо тлели, наполняя гостиную едким, сизым дымом, от которого слезились глаза и першило в горле.

Анна часами пыталась отмыть вековую пыль с дубовых панелей, но уже к следующему утреннему чаю всё — тарелки, подоконники, даже поверхность остывшего за ночь масла в масленке — снова покрывалось тончайшим серым налетом. Вещие, оставленные на столах, к утру оказывались влажными. Постельное белье пахло подвалом, и никакие проветривания не помогали изгнать этот запах склепа. Обычный быт превратился в бесконечную, изматывающую войну с грязью и сыростью, в которой особняк побеждал по всем фронтам.

Марк ненавидел свою слабость. Сидя в полутемной гостиной, он то и дело возвращался мыслями к их жизни в городе. Тесная комнатушка, вечные счета, снисходительные улыбки галеристов, которые отказывались брать его картины на выставки... Он привез Анну сюда не из-за любви к готической романтике, а потому что ему банально нечем было платить за аренду их прежней конуры. Этот особняк был его последним шансом доказать себе и миру, что он не ничтожество с кистью.

Но теперь, глядя на чистый холст, он чувствовал только глухой, парализующий страх. Мысли путались. Ему казалось, что за его спиной кто-то стоит и оценивающе дышит в затылок.

«Ты не сможешь», — шептал ему этот холодный сквозняк. Но одновременно с этим внутри рождалось странное, лихорадочное упрямство. Марк чувствовал, что если он напишет то, что требует от него этот дом, он создаст свой главный шедевр. Чего бы ему это ни стоило.

В городе Анна всегда чувствовала себя невидимкой. Она была просто «женой талантливого, но непризнанного художника», послушно сносящей его капризы и безденежье. Но здесь, в поместье Полли, всё изменилось. Переступая порог комнат, Анна ощущала странную, вибрирующую силу, которая поднималась от половиц прямо к её сердцу. Портреты на стенах больше не пугали её — они смотрели на неё с вековым, молчаливым одобрением. Она была их продолжением.

С каждым днем Марк казался ей всё более мелким, суетливым и чужим. Зачем он ворчит из-за дыма? Почему бледнеет от каждого скрипа половиц? Он ведет себя как испуганный воришка, пробравшийся в чужой замок. Анна ловила себя на мысли, что ей неприятны его прикосновения — его руки казались ей слишком теплыми, суетливыми и какими-то... смертными. Дом шептал ей, что Марк здесь лишний. Он — всего лишь гость, в то время как она — полноправная хозяйка, которая наконец-то вернулась домой.

День 8: Семейный портрет

Пыльные бархатные портьеры гостиной были задернуты, пропуская лишь узкие, острые, как лезвия, лучи полуденного солнца. В этих лучах лениво кружились миллиарды пылинок, похожих на пепел. Марк установил мольберт так, чтобы свет падал на левую половину лица Анны.

Анна сидела в огромном кресле с высокой резной спинкой, обитой выцветшим гобеленом. Вчера она нашла в гардеробной на третьем этаже тяжелую шелковую шаль глубокого сливового цвета, расшитую тусклыми серебряными нитями. Шаль пахла сухим нафталином и увядшими, рассыпающимися в прах розами. Марк просил её снять эту вещь, но Анна лишь плотнее укутала в неё худые плечи.

Марк сделал первый штрих прессованным углем по плотной бумаге. Сухой, шуршащий звук прозвучал в тишине гостиной слишком громко, почти как скрежет когтя по стеклу.

— Анни, наклони голову чуть правее, — попросил Марк, не отрывая взгляда от листа. — Свет теряется на твоей щеке.

Она не ответила и не пошевелилась. Её взгляд был устремлен куда-то сквозь Марка, в темный угол гостиной, где затаились тяжелые напольные часы. Они молчали уже лет сорок, но Марку казалось, что из их запертого деревянного корпуса всё равно исходит глухое, едва различимое вибрирующее тепло.

— Анна? — позвал он мягче.

— Я слышу тебя, Марк, — её голос прозвучал удивительно ровно, без единой интонации. Она не повернула головы. — Я просто думаю о том, как долго эта шаль ждала меня в темноте шкафа. Почти полвека. Шёлк помнит тепло кожи тетушки Полли. Он... словно живой.

Марк на мгновение замер. Рука с углем зависла над бумагой. Он посмотрел на жену внимательнее, прищурив левый глаз. С ней действительно что-то происходило. За те восемь дней, что они провели в поместье, её привычная, немного сутулая осанка творческого человека исчезла. Теперь она сидела неестественно прямо, вытянувшись в струну, словно её позвоночник поддерживал невидимый стальной стержень. Кожа на лице казалась бледнее обычного, почти прозрачной, а под глазами залегли мягкие фиолетовые тени. Она выглядела изящной, строгой и... бесконечно чужой.

— Отличный ракурс, — пробормотал Марк, пытаясь сбросить наваждение, и быстро зачертил по бумаге.

Линии ложились легко, даже слишком легко. Но сейчас его пальцы словно жили своей жизнью. Вместо мягкого овала лица Анны уголь вывел резкие, острые скулы. Тень под подбородком получилась слишком глубокой, похожей на черный провал. Марк нахмурился, потянулся за клячкой, чтобы подтереть рисунок, но передумал. Он продолжил работать, штрихуя тяжелые складки шали. Под его пальцами ткань на бумаге начала казаться не шёлком, а зловещими, переплетенными ветвями сухого плюща, которые медленно поднимались от сиденья кресла, обвивая шею Анны.

«Что я пишу?» — пронеслась в его голове паническая мысль. Он взглянул на оригинал.

Анна сидела неподвижно. Её грудь вздымалась так редко и тихо, словно она почти не нуждалась в воздухе особняка. В тусклом свете её глаза казались абсолютно черными — зрачки расширились, поглотив радужку.

— Марк, — тихо произнесла она, и от её голоса по спине художника пробежал неприятный холодок. — Как ты думаешь, почему на портретах в коридоре стерты лица?

— Не знаю, Анни. Наверное, краска осыпалась от сырости. Или прежний владелец был безумен. Не отвлекайся, пожалуйста.

— Нет, — Анна медленно перевела на него свои темные, пустые глаза. — Кроу говорил, что Полли сделала это сама. Перед тем как запереть двери. Она стерла их лица, чтобы дом помнил только её одну. Чтобы у него не было выбора, кроме как ждать её возвращения.

Марк почувствовал, как к горлу подступает липкий ком. Звук его собственного дыхания казался ему слишком сильным, неуместным в этой комнате.

— Хватит об этом, — резко сказал он, откладывая уголь. Его пальцы были черными от пыли. — На сегодня достаточно. Посмотри, что получается.

Анна медленно встала. Шёлковая шаль зашуршала по паркету, как выползающая из норы змея. Она подошла к мольберту и заглянула через его плечо.

Марк сам впервые вгляделся в то, что нарисовал. С листа бумаги на него смотрела не его тридцатилетняя, любящая и теплая жена Анна. С портрета глядело изможденное, величественное и глубоко несчастное существо. Глаза на рисунке были прорисованы так, словно они провалились внутрь черепа, а складки шали на шее действительно напоминали чьи-то костлявые пальцы, сжимающие горло. Это был портрет мертвеца.

Марк ждал, что Анна испугается или разозлится. Но она лишь протянула бледную руку и аккуратно, кончиком пальца, коснулась черного угольного следа на бумаге, там, где было нарисовано сердце.

— Боже, Марк... — прошептала она, и в её eyes впервые за день блеснули слезы, но это были не слезы страха. Это был восторг. — Как красиво. Ты наконец-то увидел меня. Настоящую меня.

День 11: Трещина

Поздним вечером столовая казалась огромной и ледяной. На столе остывал нетронутый ужин. Единственным источником света была оплывающая свеча в массивном медном подсвечнике.

Марк с силой опустил чашку на стол. Остывший чай выплеснулся на скатерть, мгновенно впитавшись в грязную серую ткань. Он не спал трое суток.

— Анна, мы должны поговорить. Прямо сейчас.

Анна даже не вздрогнула. Она сидела напротив него, идеально прямо, аккуратно расправляя складки старой сливовой шали на коленях. На её тарелке лежал нетронутый кусок пирога. За последние дни она почти перестала прикасаться к еде.

— Мы только и делаем, что говорим, Марк, — тихо ответила она. Её голос звучал мягко, но в этой мягкости чувствовалась вязкая, могильная глубина. — Но ты только жалуешься. На холод, на туман, на сырость.

— Потому что здесь чертовски холодно! — Марк подался вперед, его голос сорвался на хрип. — Посмотри на свои руки, Анна. Они синие. Твои губы... ты выглядишь как...

Он осекся, не решаясь произнести страшное слово.

— Я чувствую себя превосходно, — Анна подняла на него глаза. — Впервые за много лет у меня не болит голова. Я просыпаюсь и чувствую силу. Этот дом... он лечит меня. А ты только ходишь по углам со своим блокнотом и бредишь шорохами.

— Брежу?! — Марк горько усмехнулся, хватая себя за волосы. — Ты думаешь, мне это кажется? Ты думаешь, это моё творческое воображение рисует стук под половицами каждую ночь? Ты сама вчера стояла на коленях в гостиной и слушала пол! Я видел тебя, Анна!

Анна медленно наклонила голову набок. На её губах появилась легкая, едва заметная улыбка — снисходительная и пугающе холодная.

— Дорогой, у старых домов есть свои звуки. Дерево дышит, фундамент оседает. Ты слишком впечатлителен. Ты художник, Марк. Твоя работа — видеть то, чего нет. Но не нужно переносить свои кошмары на меня.

— Анна, посмотри на меня! — Марк протянул руку через стол, пытаясь поймать её ладонь, но она плавно отстранилась. — Посмотри мне в глаза. Где та женщина, с которой я приехал сюда? Которая смеялась над моими дурацкими шутками в нашей тесной мастерской? Ты носишь вещи этой покойницы Полли. Ты говоришь её словами. Ты смотришь на портреты так, словно... словно ты их знаешь.

— Я просто дома, Марк, — отчеканила она, и её голос на секунду потерял всякую теплоту, став ледяным. — Моя семья построила этот замок. Моя кровь течет в этих стенах. А кто ты здесь? Ты просто гость, которого я впустила из жалости. Ты ни разу не заплатил за аренду нашей городской квартиры, Марк. Ты привез меня сюда, потому что тебе некуда было идти. Так почему ты сейчас пытаешься лишить меня моего единственного законного дома?

Эти слова ударили Марка под дых. Он бледнел, глядя на женщину, которую, как ему казалось, он знал наизусть. Финансовая несостоятельность была его самой болезненной раной, и Анна никогда прежде не позволяла себе использовать это как оружие.

— Вот, значит, как... — прошептал Марк, медленно поднимаясь со стула. Его тень на стене позади него изломалась и вытянулась под потолок. — Это не ты говоришь, Анна. Это место отравляет тебя.

— Ошибаешься, — Анна тоже встала. Она казалась удивительно высокой и величественной в полумраке столовой. Тяжелая шаль струилась по её плечам, как крылья огромной ночной птицы. — Этот дом наконец-то открыл мне глаза. И если тебе здесь так плохо... выход всегда там же, где и вход. Но я отсюда не уеду.

День 15: Звук под паркетом

Гроза пришла из низины ближе к полуночи. Ветер яростно швырял пригоршни ледяного дождя в заколоченные окна поместья Полли, отчего дерево жалобно стонало и скрипело. В спальне на втором этаже было холодно — камин давно погас, оставив после себя лишь горький запах золы.

Марк резко открыл глаза. Ему показалось, что его разбудил раскат грома, но эхо грозы уже затихало где-то над лесом, а в груди художника всё еще вибрировала тяжелая, липкая тревога.

Он повернул голову. Левая половина кровати была пуста. Простыня на стороне Анны оказалась не просто холодной — она казалась влажной от пронизывающего комнату сквозняка.

— Анна?.. — негромко позвал Марк.

Его голос утонул в шуме дождя. И в этот момент он услышал его.

Скрежет.

Это был не писк мышей и не обычная осадка старого фундамента. Звук шел снизу, прямо из-под тяжелых дубовых досок пола. Словно что-то твердое, тупое и очень тяжелое медленно волокли по изнанке паркета.

Шурх... Шурх... Тук.

Звук затих прямо под кроватью Марка, а затем возобновился, удаляясь в сторону коридора. Кто-то полз под полом, пробираясь сквозь вековую пыль и перекрытия между первым и вторым этажами.

Дрожащими пальцами Марк зажег огарок свечи. Желтый язычок пламени испуганно затрепетал, вытягивая длинные, уродливые тени по стенам. Накинув халат, Марк вышел в коридор. Холод здесь был таким плотным, что изо рта художника вырывались облачка пара.

Каждый шаг давался ему с трудом. Пол под его босыми ногами казался ледяным. Звук вел его вниз, по парадной лестнице, прямо в темную глубину центральной гостиной.

Тук... Тук... Скрип.

Марк остановился на нижней ступени. Вспышка молнии на секунду осветила гостиную мертвенно-белым светом, выхватив из темноты силуэт его жены.

Анна сидела в самом центре комнаты, прямо на голом паркете. На ней была только тонкая ночная рубашка, подол которой уже потемнел от пыли. Она сидела на коленях, низко склонив голову, практически прижавшись ухом к темным дубовым доскам. Её ладони лежали на полу, пальцы были широко расставлены.

— Анна! — Марк бросился к ней, едва не выронив свечу. — Боже, Анна, что ты делаешь?! Здесь же ледяной пол! Быстро вставай!

Он схватил её за плечи, пытаясь поднять, но Анна оказалась удивительно тяжелой, словно её тело налилось свинцом. Она даже не вздрогнула от его прикосновения.

— Ш-ш-ш... — Анна медленно подняла на него лицо. В полумраке её расширенные зрачки казались абсолютно черными колодцами. На её губах блуждала бледная, отрешенная улыбка. — Тише, Марк. Не кричи. Ты мешаешь ему.

— Кому — ему?! О ком ты говоришь?! Нам нужно убираться отсюда, сейчас же!

— Он устал, — прошептала она, и её пальцы нежно, почти любовно погладили стык между половицами. — Тетушка Полли была очень жестокой. Она забрала у него лестницу. Она заколотила люк и положила сверху этот тяжелый паркет. Сорок лет он пытается доползти до света. Ему так одиноко там, внизу...

— Анна, опомнись! Там никого нет, это просто пустой подвал! — закричал Марк, хотя его собственный голос дрожал от ужаса.

И тут звук раздался снова. Прямо под коленями Анны.

ТУК. ТУК. ТУК.

Это были глухие, яростные удары снизу. Словно кто-то бил в доски иссохшим кулаком.

Марк замер, не в силах пошевелиться. В следующую секунду старая дубовая доска паркета прямо под ладонью Анны со страшным скрежетом подалась вверх. Гвозди со свистом вылетели из пазов, зазвенев по полу. Из образовавшейся черной щели пахнуло невыносимой, удушливой гнилью, сырой землей и... застарелым запахом сухих роз.

Марк закричал, отпрянув назад. Свеча выпала из его рук и погасла, погрузив гостиную в непроглядную тьму.

В этой темноте, сквозь шум грозы, он отчетливо услышал, как Анна тихо, ласково рассмеялась и шепнула в черную пустоту под полом:

— Привет, дорогой. Я здесь.

День 30: Последний шедевр

Шторм бушевал так, словно хотел стереть поместье Полли с лица земли. Молнии хлестали по шпилям башен, на секунду заливая гостиную мертвенно-синим электрическим светом.

Марк не спал уже трое суток. Его глаза покраснели от лопнувших сосудов, а руки дрожали так сильно, что он едва удерживал кисть. Перед ним стоял огромный холст. Марк писал. Он не мог остановиться — дом вел его руку, диктуя каждый мазок, каждый оттенок этой безумной картины.

В центре гостиной паркет был полностью разобран. Из черного, зияющего провала под полом пахло сырой землей, вековой пылью и удушливо-сладким ароматом роз. На самом краю этой бездны стояла Анна. На ней было венчальное платье Полли — пожелтевшее от времени, покрытое пятнами плесени, но на ней оно сидело идеально.

— Еще немного, Марк, — её голос шелестел, перекрывая вой ветра в каминной трубе. — Портрет почти завершен. Нам нужно занять свои места.

Марк посмотрел на холст. С картины на него смотрела эта самая гостиная. Все детали были прописаны с пугающей, почти хирургической точностью. Но на картине в черном провале под полом стояли двое. Женщина в венчальном платье и мужчина со смутно знакомыми чертами лица, держащий в руке кисть.

— Это... мы, — прохрипел Марк. Горло саднило от жажды и холода. — Анна, это мы.

— Дом забирает только то, что принадлежит ему по праву крови и искусства, — Анна повернула к нему лицо. На её бледной коже проступили тонкие темные вены, похожие на трещины на старом фарфоре. — Полли отдала мужа дому. Теперь моя очередь. Дом хочет новую хозяйку. И нового художника, чтобы писать наши портреты в темноте.

Марк попытался сделать шаг назад, бросить кисть, но пальцы словно окаменели, намертво сжав деревянную ручку. Он взглянул на свои руки и в ужасе замер. Его пальцы, его запястья... кожа на них теряла объем, становясь плоской и тусклой. Краска, которую он брал с палитры, больше не была масляной. Это была его собственная кровь, его жизненная сила, которую холст жадно вытягивал из него с каждым прикосновением кисти.

Он растворялся. Его тело превращалось в мазки на холсте.

Из черного провала под паркетом медленно поднялись две бледные, иссохшие руки. Они аккуратно, почти нежно обняли Анну за талию. Она блаженно закрыла глаза и сделала шаг назад — прямо в пустоту. Следом за ней, неодолимо влекомый невидимой силой завершенного рисунка, Марк сделал свой последний шаг.

Кисть с тихим стуком упала на пол, покатившись по дубовым доскам.

На тридцать первый день гроза утихла.

Адвокат Кроу медленно вошел в гостиную поместья Полли. В доме царила абсолютная, звенящая тишина. В воздухе пахло свежей краской и сухими цветами.

Адвокат подошел к мольберту, стоявшему в центре комнаты. На холсте был изображен безупречный семейный портрет новой хозяйки и её мужа-художника. Они стояли рука об руку на фоне темного провала, и их лица светились странным, вечным покоем. Настоящий шедевр.

Кроу удовлетворенно кивнул, достал из кармана черный конверт и аккуратно вывел на нем новое имя следующей наследницы по материнской линии.

Поместье Полли снова погрузилось в режим ожидания.