Полуночный вист

Глава 1

В тот промозглый октябрьский вечер Мэтьюз Дэвид Такверт вернулся со службы в обычное время, поужинал в обществе своей квартирной хозяйки и её дочери Луизы, на которой собирался жениться в августе будущего года, полистал вечернюю газету, а затем поднялся к себе, чтобы разобрать почту, скопившуюся за последние дни. Он не особенно любил это занятие, так как кроме счетов и нескольких поздравительных открыток к праздникам решительно никакой корреспонденции ему не поступало. Школьные друзья из Девоншира перестали писать давным-давно, как и старший брат Энтони, который после смерти родителей переехал в Америку и женился там на какой-то фермерше.

Сам Мэтьюз восьмой год служил аудитором в банке, получал жалование пять фунтов в неделю и не имел оснований ни обижаться на жизнь, ни почитать себя баловнем фортуны. Был он человеком среднего роста и заурядной наружности, одевался как полагается служащему из Сити, нрав имел тихий и даже, сказать по чести, скучный. Коллеги в банке считали его занудой, но Луизе, а в особенности её матушке, почтенной вдове миссис Эванс, квартирант представлялся джентльменом умным и рассудительным. Поэтому, когда полгода назад Мэтьюз сделал наконец долгожданное предложение, оно было принято с радостью.

Если бы Луиза ответила отказом, Мэтьюз был бы потрясён и оскорблён до глубины души, ибо не сомневался, что является завидной партией для дочки учителя начальной школы. Но именно там, в глубине своей души, так глубоко, что он и сам едва мог туда заглянуть, Мэтьюз испытывал разочарование, потому что теперь выходило, что дочка учителя — это всё, чего он достоин в жизни.

Впрочем, став её мужем, он со временем должен был вступить в полноправное владение этим домом и всем имуществом Эвансов, а Мэтьюз с гордостью считал себя человеком практичным. Погнавшись за более ценным призом, он рисковал и вовсе ничего не получить.

Его жалования и скромной ренты миссис Эванс вполне хватит, чтобы вести более-менее обеспеченную жизнь, то есть совершенно такую же, как ныне. В этой новой-старой жизни главным его страхом, усугублённым теперь ответственностью за семью, останется страх потерять место, а главным вожделением, усиленным той же причиной, — прибавка к жалованию и продвижение по службе. Женитьба на Луизе Эванс не давала Мэтьюзу никаких преимуществ, не обещала никаких перспектив.

И всё же на этот шаг он шёл совершенно сознательно, так как был убеждён: наступает момент, когда мужчина должен остепениться и произвести на свет детей, простившись с юношескими мечтами о богатстве, успехе и романической любви, которые он лелеял много лет назад, приехав в Лондон. Мэтьюз прекрасно понимал, что Луиза Эванс — лучшее, на что он может рассчитывать.

Миловидная двадцатисемилетняя брюнетка невысокого роста с большими карими глазами, обрамлёнными длинными, но редкими чёрными ресницами, с большим же румяным ртом и обычными женскими склонностями к рукоделию, сплетням и парижским модным журналам вполне подходила для того, чтобы стать матерью его наследников. Фигура её была стройной, даже изящной, но лицо обнаруживало заметную пухлость — признак того, что с годами она превратится в краснощёкую неваляшку по образу своей матушки.

Мэтьюз гнал неприятную мысль прочь, убеждая себя, что к тому времени, когда это произойдёт, внешняя привлекательность супруги будет уже мало значить для него. В конце концов, не так важно иметь красивую жену. Главное — утвердить и сохранить непререкаемый мужской авторитет в их будущей семье, чему залогом почти десятилетняя разница в возрасте.

Итак, Мэтьюз Такверт поднялся в свои комнаты во втором этаже, чтобы разобрать трёхдневную почту. Он поставил на стол газовую лампу, которой его любезно снабдила миссис Эванс, задёрнул плюшевые шторы, чтобы свет уличных фонарей не бил в глаза. Окна квартиры выходили на шумную Рокис-стрит. Оттуда долетали обрывки громких разговоров и грохот конных экипажей по камням мостовой.

Мэтьюз придвинул к себе в беспорядке рассыпанные по столу конверты, сложил их аккуратной стопочкой и приготовился просматривать. Внимание его привлёк выступающий край длинного в сравнении с другими конверта из ослепительно белой, очень плотной и очевидно дорогой бумаги.

Но, верный правилу всё делать не спеша и по порядку, Мэтьюз смирил своё любопытство и, взяв ножик, принялся вскрывать конверт за конвертом, тщательно прочитывая их содержимое. Тот самый конверт был шестым. Увидев его целиком, Мэтьюз оцепенел. Во-первых, на конверте была наклеена совершенно экзотическая марка, изображающая, как почудилось Мэтьюзу, прикованного Прометея, во-вторых, штемпель оказался смазанным, так что невозможно было определить дату и место отправления. В-третьих же — и это самое замечательное! — имя и адрес получателя были отпечатаны типографским способом, точь-в-точь как в “Дейли Телеграф”, и взяты в золотую рамку.

Немного придя в себя, изумлённый Мэтьюз повертел конверт и так и эдак и, не обнаружив обратного адреса, наконец взрезал его, как делал всегда — справа налево. В конверте оказался четырежды свёрнутый лист такой же плотной хрустящей бумаги и карточка мелованного картона с серебряным тиснением, на которой было написано следующее:

ЛЬГОТНЫЙ БИЛЕТ

действительного члена Карточного клуба

Мэтьюза Дэвида Такверта

На обратной стороне карточки ничего не было. Отложив её и почему-то вдруг страшно разволновавшись, Мэтьюз с сильно бьющимся сердцем взялся за письмо. Пока дрожащие пальцы разворачивали неподатливую бумагу, грудь его сдавил невыносимый страх, лоб покрылся испариной, в ушах зашумело, так что он едва не лишился чувств. Но всё прошло, и Мэтьюз удивился: что это с ним приключилось? Велика ли беда — странное письмецо! — сейчас он прочтёт его, и всё разъяснится.

Послание оказалось коротким и содержало сегодняшнюю дату — 31 октября. В нём говорилось:

Досточтимый сэр,

сим рады уведомить Вас, что по результатам лотереи, проведённой нами среди жителей Лондона, вы стали обладателем льготного членского билета нашего Клуба. Собрание, посвящённое этому торжественному событию, состоится сегодня, ровно в двенадцать по полуночи в особняке по адресу Сплендор-стрит, 24. Приглашаем Вас почтить нас своим присутствием.

Председатель Правления Клуба Сэмьюэль Л. Дарк

Секретарь Клуба Джозеф К. Бэльзэм

Наморщив лоб, Мэтьюз ещё некоторое время смотрел на письмо, словно ожидая, что бумага родит новые строки, разъясняющие этот нелепый розыгрыш. Именно розыгрышем посчитал он странное послание и возмутился до глубины души — как человек серьёзный и чуждый всяких сомнительных проделок.

Но чем дольше он раздумывал, тем больше склонялся к мысли, что шуткой это быть не могло. Купить дорогую бумагу, оплатить услуги типографии только для того, чтобы позабавиться? Скорее всего, предположил он, произошла ошибка. Как ни лестно было бы ему считать себя единственным Мэтьюзом Таквертом в Лондоне, следует допустить, что в городе найдётся ещё хотя бы один человек, носящий это имя. Может быть, этот другой Мэтьюз Такверт принадлежит высшему обществу и вхож в аристократические клубы, которые могут позволить себе заказывать бланки писем в типографии.

Это бы всё объяснило, не будь на конверте адреса: Бордом-стрит, 15, по которому проживал (уж в этом можно быть уверенным!) только один Мэтьюз Такверт, и он-то сейчас сидел в верхнем этаже дома миссис Эванс, держа в руках загадочное письмо. Выходит, никакой ошибки нет. Но это слишком невероятно! Да и само письмо было какое-то подозрительное. Всякий уважающий себя клуб должен помещать на обороте конверта свой адрес, а на почте обязаны снабдить его стандартного образца маркой с королевским профилем по три пенса за штуку. И что за вздор — лотерея среди жителей Лондона! Всех жителей? От дряхлого старца на смертном одре до родившегося прошлой ночью младенца? Кто вообще позволил проводить такую лотерею?

— Куда смотрит полиция? — совершенно рассердившись, Мэтьюз произнёс этот последний вопрос вслух. И опять задумался. Ни одно из пришедших ему в голову объяснений не удовлетворяло его. Здесь явно пахло мошенничеством! Хорошо бы отнести сомнительное письмо в Скотланд-Ярд, уж тамошние ищейки выведут негодяев на чистую воду, что бы те ни замышляли.

Тут Мэтьюза опять одолели сомнения. Не будет ли он смешон, явившись к полицейским в девятом часу вечера и требуя торжества правосудия — безо всяких доказательств, с одними лишь с непонятным письмом и нелепыми подозрениями? Ответ стал очевиден сию же секунду, и Мэтьюз понял, что в Скотланд-Ярд сегодня не пойдёт. Да и завтра тоже. Ему совсем не хотелось оказаться замешанным в мутную историю.

Вот если бы посоветоваться с каким-нибудь знающим и опытным в таких делах человеком… Почему-то у Такверта возникло ощущение, что он непременно должен что-то предпринять, как-то избавится от этого письма. Оно словно бы отяготило его душу беспокойством и смутным предчувствием чего-то недоброго, что непременно произойдёт, если он сейчас же не придумает, как поступить со злополучным посланием.

Уже сравнялось девять, а Мэтьюз так и пребывал в нерешительности, более того, с каждой минутой, которую отсчитывали стенные часы, мысли его только больше путались, сопровождаясь неожиданно острыми и противоречивыми желаниями.

Сперва ему пришло на ум, что конверт со всем содержимым надо бы просто спалить и забыть о нём, как будто ничего такого и не было.

А ну как придут справляться, куда подевалось важное письмо? Ведь и на почте подтвердят, что доставили его по указанному адресу, и миссис Эванс скажет, что сегодня утром отнесла конверт в комнату постояльца. Нет, сжигать письмо не стоит — вдруг оно и правда предназначалось не Мэтьюзу?

Потом ему ни с того ни с сего захотелось бежать на Сплендор-стрит и требовать объяснений или просить, чтобы у него забрали письмо и членскую карточку и оставили бы в покое, потому что он им ничем полезен быть не может. Но решимость Мэтьюза тут же угасла, когда он представил себя врывающимся в фешенебельный особняк, к ярко освещённому парадному которого в личных экипажах подкатывают надушенные джентльмены во фраках, а швейцар, солидностью не уступающий министру, распахивает перед ними двери дорогого дерева… Нет, это будет ещё большим позором, чем если он отправится в полицию.

Мэтьюз твёрдо вознамерился никуда не ходить, однако через минуту опять засобирался — просто взглянуть издалека на этот дом, убедиться, что там и в самом деле почтенный клуб, а не разбойничий притон, что джентльмены во фраках действительно подъезжают к крыльцу. И тогда он успокоится, вернётся домой и ляжет спать.

В половине десятого Такверт всё ещё не знал, как поступить. Несколько писем на столе так и остались нераспечатанными — послание из Карточного клуба целиком завладело его вниманием. Он читал письмо и перечитывал. Подержал на свет, понюхал и даже, к собственному глубокому стыду, раз дотронулся языком. А без четверти десять вдруг порывисто поднялся, сунул письмо вместе с конвертом и членским билетом в правый карман сюртука и выскочил вон из комнаты, оставив на столе непотушенную лампу и на ходу затягивая ослабленный галстук.

Внизу ещё горел свет и слышались непринуждённые женские голоса.

На лестнице Мэтьюз одумался, замедлил шаги, а потом и вовсе остановился, разрываясь между благоразумным желанием сейчас же вернуться к себе и страстной одержимостью, побуждающей его спешить на Сплендор-стрит, 25.

А вдруг всё правда? Вдруг это его, скромного банковского служащего Мэтьюза Дэвида Такверта, ждут в респектабельном клубе, где собирается весь цвет Лондона и где он сможет завести полезные знакомства и дружбу с влиятельными людьми, а со временем — кто знает... Невероятные фантазии вихрем закружились в голове Такверта: он видел себя начальником отдела, вице-президентом... президентом банка! Мужем богатой красавицы... Чей-то почтительный голос уже называл его "сэр Мэтьюз". На его крахмальных манжетах блестели бриллиантовые запонки, а ручка с золотым пером, зажатая в холёных пальцах, величавым росчерком выводила "Такверт" на векселях и чеках. Рядом замер услужливый секретарь с раскрытым блокнотом...

Такверт снова рванул галстук и, хватая ртом воздух, прислонился к стене, не на шутку напуганный. В его годы и во сне такой вздор видеть стыдно, а тут наяву примерещилось, да как ярко!

Но всё же, если его в самом деле приглашают в респектабельный клуб, разве не должен он воспользоваться такой возможностью… хотя бы ради своих детей? Во всяком случае, следует попросить разъяснений! Мэтьюз совершенно укрепился в уверенности, что ему просто необходимо сейчас же отправиться на Сплендор-стрит — крайне удивительное решение для обычного образа мыслей осторожного и трезвомыслящего мистера Такверта.

Но осторожного и рассудительного мистера Такверта не было более, в его обличье пребывал совсем другой человек, обуреваемый порывами и страстями, точно странное письмо загипнотизировало добропорядочного аудитора или, как сказали бы пару веков назад, — околдовало.

Обретя внешнее спокойствие, этот новый Мэтьюз Такверт мерным и уверенным шагом направился вниз по лестнице. Там, в гостиной, Луиза и её матушка говорили о какой-то Лукреции, которая познакомилась с красивым лейтенантом-уланом, будто бы сыном пэра, и заказала себе платье у модистки с Фэнси-стрит, чтобы походить на светскую даму. В любимом кресле Мэтьюза у камина, свернувшись уютным клубком, пристроилась старая рыжая кошка по прозвищу Тётка Бэтси.

— О, мистер Такверт! — прервав себя на полуслове, воскликнула миссис Эванс, сидевшая лицом к лестнице. — А мы уже заждались вас. Ох уж эти бездельники, только и знают, что слать счета да создавать хлопоты занятому человеку. Право, мистер Такверт, не стоит тратить на них столько времени.

— Я считаю, что неприятные вещи при их выполнении требуют особой обстоятельности, — поучительно изрёк Мэтьюз.

Луиза обернулась, глядя не него сияющими глазами. "Сейчас спросит о письме", — внутренне обмерев, подумал он.

— Ах, Мэтьюз, — прошептала она. — Вы всегда такой серьёзный.

Он позволил себе чуть улыбнуться.

— Чтобы чего-то добиться в жизни, мужчина должен наисерьёзнейше подходить ко всем своим начинаниям, равно как и обязанностям, возложенным на него посторонним лицом, или обществом, или собственным представлением о долге. И несущественно, важные ли это дела или мелочи, как именуют их люди легкомысленные. А поскольку жизнь по преимуществу слагается именно из так называемых мелочей, то всякий, кто исполняет их без должной тщательности и усердия, не достигает в конечном счёте желанного или сколько-нибудь достойного результата, и жизнь его проходит никчёмно.

Завершив сию тираду, напыжившийся Мэтьюз вспомнил, что спустился он в гостиную вовсе не затем, чтобы проповедовать своё жизненное кредо. Он немного сник и, подпустив хрипоцы в голос, прибавил:

— Но сегодня я что-то и в самом деле утомился. Пойду прогуляюсь немного... Ничто так не восстанавливает силы, как глоток свежего воздуха и хороший крепкий сон.

— Но, Мэтюз, — влажные от восторженного умиления глаза Луизы подёрнулись поволокой, а голос стал низким и тягучим, как малиновое желе. — Времени ещё не так много, а я соскучилась без вас за день. Вы бы посидели с нами хоть часок.

Напрасно миссис Эванс сверлила дочь укоризненным взглядом, та смотрела только на Мэтьюза и больше ничего кругом не замечала, так что доброй старушке пришлось ущипнуть её за локоть.

Прежде Такверта всегда очень волновала привязанность Луизы, её немного надоедливое внимание было ему приятно, но сейчас незнакомый раздражённый голос, которым с недавних пор стала разговаривать его душа, звал прочь от скучного уюта, укутанного плюшевыми шторами, от тесного мирка, сосредоточенного в жёлтом кружке вонючей лампы, и он подивился, как прежде мог довольствоваться этим. А куда звал его совратительный чужой голос, Мэтьюз и сам не понимал. Куда-то в холод, во тьму, в дождь, в серый город, над которым не видно звёзд — город, словно спрятанный во чреве тучи, надышавшейся угольной пыли. И если удастся ему вырваться из этой тучи, встретят его сияющие острова славы...

— Конечно, мистер Такверт, пойдите пройдитесь, — любезно отозвалась миссис Эванс, и эта любезность показалась Мэтьюзу донельзя притворной. А хозяйка дома между тем ласково улыбнулась ему заплывшими, выцветшими до табачной желтизны глазками, добавив: — В банке-то целый день сиднем сидите, и дома Луиза вас всё усаживает, глупенькая. А ты бы, дорогая, — суховатый, вкрадчивый голос её неожиданно скрипнул, как подгнившая половица, — тоже составила компанию мистеру Такверту. А то ведь и себе весь день взаперти — совсем побледнела.

От этих слов Мэтьюза словно окатило ледяной водой, тут же обратившейся в кипящую смолу. У него спёрло дыхание, сердце сжало невидимыми тисками. Неимоверным усилием воли Мэтьюз удержал руку, рвущуюся распустить галстук. И почти с ужасом ощутил, как губы его раздвигаются в неестественной улыбке, словно чьи-то пальцы оттягивают кожу щёк, и услышал свой голос — спокойный, уверенный, чуть покровительственный, увещевающий безо всякой спешки и волнения, будто бы без участия его воли.

— Право, не стоит, миссис Эванс. Нынче сыро, а Луиза такая нежная, хрупкая... Доктор Спарктон советовал ей беречь лёгкие. Лучше мы с вами, дорогая, в воскресенье, после службы сходим в Гайд-парк, — пока он говорил, смола остывала, а лёд таял, и голос возвратился под его власть. — Впрочем, если вы желаете, можем выйти ненадолго…

— Не стоит уж, — Луиза испустила вздох кроткого смирения. — Вы правы. Нельзя пренебрежительно относиться к своему здоровью. Да и не охотница я до ночных прогулок. Но и вы не задерживайтесь.

Тиски отпустили сердце Мэтьюза. Произнеся прощальные любезности, он отступил в переднюю, накинул пальто, надел котелок, хотел взять трость, но передумал. И только оказавшись за дверью, вздохнул свободно, наполнив лёгкие влажным духом сырой мостовой, фабричным смогом, бодрящим запахом газовых фонарей.

Зайдя за угол и оказавшись на оживлённой Рокис-стрит, Мэтьюз остановился, воровато оглянулся по сторонам и, убедившись, что никто не обращает на него внимания, извлёк из сюртучного кармана конверт с письмом, а затем суетливо переложил его в карман пальто — уж больно приметна была в руках белоснежная бумага, она даже как будто чуть-чуть светилось.

Проделав это, Мэтьюз двинулся вверх по Рокис-стрит твёрдой поступью человека, имеющего перед собой чёткую цель.

Правда, цель эта начала вдруг расплываться перед его внутренним взором, а сомнения вновь наполнили сердце. Через минуту он уже недоумевал: что за блажь выгнала его в промозглую ночь, в сомнительный и, не исключено, опасный поход. Как хорошо было бы сейчас сидеть у камина, держа на укутанных пледом коленях Тётку Бэтси, и дремать под женскую трескотню.

Он хотел повернуть назад, но решил пройтись ещё немного, чтобы наказать себя за легкомыслие. Тем более, что прогулка и впрямь пошла ему на пользу, отрезвив мысли. Надо больше бывать на воздухе.

Он зачем-то опустил руку в карман, пальцы наткнулись на письмо, и край бумаги больно резанул кожу у основания ногтя.

Мэтьюз отдёрнул руку, сморщившись так брезгливо, будто прикоснулся к змеиному клубку. В его смущённый ум прокралась мыслишка, которая ещё утром просто не могла родиться у столь благовоспитанного джентльмена, а теперь не только родилась, но даже отринута была не сразу, и то лишь по причине её явной несуразности и бессмысленности: а не подбросить ли чёртово письмо к кому-нибудь в почтовый ящик — и с плеч долой! В самом-то письме ни имени, ни адреса не содержится.

С другой стороны, конверт и членский билет немедленно всякому укажут на него, Мэтьюза Такверта, — в том числе и полиции. Нет, ни к чему посвящать посторонних в эту сомнительную историю, могущую скомпрометировать его репутацию законопослушного подданного её королевского величества. А коль скоро письмо и впрямь адресовано Мэтьюзу, а не кому-нибудь другому, он волен поступить с ним по своему разумению. А разумеет он никому его не показывать и сжечь сразу по возвращении.

Правда, оставались ещё миссис Эванс и Луиза… Но они не спросили о письме сейчас, может и после не спросят.

Только вот почему не спросили, непонятно и, при их страсти совать нос в чужие дела, просто удивительно.

Рассуждая так, Мэтьюз свернул с Рокис-стрит на тихую Слип-роуд, где прохожих в это время суток уже не было, а в затенённых деревьями домах соблазнительно горели зашторенные окна. Там отдыхали после дневных трудов добропорядочные люди, которых не посещали на ночь глядя безумные идеи. Ничего, через два поворота он выйдет на Бордом-стрит и скоро окажется у дверей милого домика милой миссис Эванс, где заждалась его бедная Луиза.

Глава 2

Фонари светили тускло, а Мэтьюз был занят своими мыслями, поэтому далеко не сразу начал озираться, оглядываться и присматриваться к обступившим его зданиям. И хоть было такое немыслимо, он понял, что оказался на совсем незнакомой улице.

Чтобы не заблудиться окончательно, Мэтьюз решил вернуться назад. Неясный страх обуял его, заставляя всё прибавлять шаг. Он уже не задавался вопросом, как мог забрести в совершенно неизвестное место — в этой части города, где он знает все переулки вдоль и поперёк, а мечтал поскорее оказаться на Слип-роуд. Но улица неожиданно закончилась тупиком, хотя ему казалось, что меньше четверти часа назад он проходил тут без помех. Неужели он ошибся и где-то свернул не туда?

Стараясь рассуждать логически, Мэтьюз опять двинулся в обратную сторону. И очень скоро оказался у развилка двух узеньких проулков, которых, он мог поклясться, здесь только что не было. Борясь с паникой и сцепив зубы в немом упорстве, он вновь повернул назад. И обнаружил, что улица сужается, сильно забирая вправо. Мэтьюз зажмурился так сильно, что под веками вспыхнули искры. Как, идя всё время по прямой в одном направлении, а потом в прямо ему противоположном, он каждый раз попадал в новое место?

Всё ещё сохраняя присутствие духа, он решил не метаться больше и смело пошёл по извивающейся улочке. Смелость была Мэтьюзу крайне необходима, потому что в его тревожном воображении эта улица рисовалась пищеводом гигантского червя; представлялось, что он шагает навстречу своей смерти. Словно в насмешку, улица змеилась и извивалась, окна в обступивших её домах не горели, а фонари стояли так редко, что от одного до другого добрый отрезок пути надо было преодолевать в темноте. Иногда улица разветвлялась, но Мэтьюз упорно держался главного направления. Он совершенно продрог, устал и был напуган, а ноги его ныли, будто он отмахал уже не одну милю.

Под одним из фонарей Мэтьюз остановился и, запустив закоченевшую руку между пуговиц пальто, а затем и сюртука (расстёгиваться ему совсем не хотелось), достал из жилетного кармана часы. Обнаружилось, что они стоят и показывают без четверти десять. В мрачном отчаянии Мэтьюз продолжал шагать по улице, которая тянулась в бесконечность, и ни одного человека не попадалось ему навстречу. Наконец он не утерпел и свернул в ближайший проулок, но там фонари кончались, а заставить себя войти в полную тьму Мэтьюз не смог и решил возвратиться на освещённую улицу.

Он почти не удивился, когда вместо неё очутился у давешнего развилка, запомнившегося из-за трёхэтажного треугольного здания, которое огибали образующие развилок улочки. Некоторое время Мэтьюз стоял рядом, беспомощно и дико озираясь. Как быть? Разве что постучаться в первую же дверь и спросить дорогу… Он пошёл вдоль стены острорёброго дома и действительно увидел дверь.

Не успел он приблизиться, как та распахнулась, бросив на сбитую мостовую прямоугольник жёлтого света с человеческой тенью посередине. Тень задержалась лишь на миг, потом ринулась прочь, слившись с ночью и растворившись в ней.

Мэтьюз хотел поспешить вдогонку, но быстрый топот в считанные секунды затих в отдалении.

Тогда он остановился, тяжело дыша, и боязливо поглядел на лежащий у ног коврик света — удивительно яркого, хотя внутри дома, за распахнутой дверью, царил неясный полумрак. Мэтьюз несмело приблизился к крыльцу и тут же отступил назад, заслышав изнутри неторопливые шаги. Кто-то шёл запереть дверь за таинственным бегуном.

В страхе Мэтьюз попятился, но больше, чем на пару ярдов, отойти не смог — ноги отнялись. Так и стоял он, неживой от ужаса, когда в освещённом проёме показалась высокая стройная фигура. Светловолосый молодой человек во фраке и с пышным кружевным жабо повёл головой из стороны в сторону, вглядываясь в ночную темень.

— Мистер Дэниэльс? — позвал он негромким приятным голосом. — Пожалуйста, вернитесь. Граф готов простить вам часть долга. Это вы мистер Дэниэльс?

Очевидно, глазам молодого человека не хватало остроты, чтобы рассмотреть в ночи лицо Мэтьюза. Он постоял, дожидаясь ответа, пожал плечами и взялся за ручку двери...

-— Прошу прощения! — всхлипнул Мэтьюз, решившись, и вступил в светлый прямоугольник. — Мне неловко беспокоить вас, сэр…

Голос его отвратительно дрожал. Это от холода, сказал себе Мэтьюз. Кажется, у него начинается насморк.

— Я нездешний, — прогундосил он, стыдясь признаться, что заплутал в районе, где живёт уже четыре года. Тем более, что это утверждение не было ложью, ведь родился и вырос он в Девоншире. — Я, кажется, заблудился. Так досадно в такое время суток... и в такую погоду.

Тут, к полнейшему своему смущению, Мэтьюз громко чихнул, не успев даже отвернуться.

— Прошу простить меня!

— Ах, ничего страшного, — воскликнул молодой человек, предупредительно бросаясь ему навстречу и беря под руку. — Давайте войдём внутрь. Отдохнёте, обсушитесь, выпьете вина, а потом наш возница доставит вас домой в экипаже.

Он тянул Мэтьюза к распахнутой двери, а Мэтьюз упирался, как упрямый осёл, стыдясь и беспокоясь.

— Право, не стоит. Ведь как-то неловко, поздно уже... Вы мне только скажите, как пройти на Бордом-стрит.

— Какие пустяки! — вскричал молодой человек, подталкивая Мэтьюза в спину. — Да и то дело, сам я тоже не лондонец и помочь вам не могу. Поэтому так и так придётся войти внутрь и спросить. А если войти, то отчего бы не задержаться на минутку? Вы, сэр, я вижу, совсем закоченели, да и утомились, поди, изрядно. Так что не упрямьтесь!

Воркуя ангельски чистым тенором, молодой человек впихнул Мэотьза в дверной проём.

Дверь за ними тут же захлопнулась, хотя обладатель сладкозвучного голоса одной рукой поддерживал Мэтьюза под локоть, а другой приобнимал за пояс — следовательно, дотянуться до двери никак не мог. И лакея, который сделал бы это вместо него, поблизости видно не было.

— Осторожно, ступеньки! — звонко предостерёг молодой человек, увлекая Мэтьюза вниз по неожиданно крутой лестнице.

Тот едва не оступился и всё своё внимание сосредоточил на спуске, успев, однако, бросить взгляд в лежащее внизу просторное помещение, занавешенное дымчатым сумраком.

Ему почудилось множество столов и сидящие за ними люди, но спускался он в совершенную тишину. Это было жутко и странно: даже если бы тут собралось общество немых, всё равно шарканье ног, скрип кресел, шуршание одежд создавали бы ощущение присутствия многих людей. Ничего такого Мэтьюз не слышал, а поднять взгляд от ступеней не решался. Они были такими неудобными, а его легконогий провожатый задал такой темп, что очень просто было свернуть себе шею.

Наконец лестница кончилась, и Мэтьюз с любопытством огляделся. Ошибки не было: повсюду вокруг него за круглыми столами, окутанные завесой сизого дыма, сидели плохо различимые безмолвные фигуры. Внезапно пролившийся свет озарил один из столов, накрытый зелёным сукном, и двух живописных джентльменов за ним. Перед каждым стоял высокий хрустальный бокал с янтарной жидкостью, на столе лежала колода новеньких блестящих карт.

Оба сидящих подняли головы и посмотрели на Мэтьюза с поразившим его выражением равнодушного внимания.

— Позвольте ваше пальто, — по-прежнему звонким, неуместным в этой гробовой тишине голосом воскликнул молодой человек, и Мэтьюз обнаружил, что уже расстёгивает пуговицы.

Двое за столом продолжали смотреть на него, не говоря ни слова. Мэтьюз неловко засуетился под их пристальными взглядами. Особенно смущал его тот, что сидел справа — с тяжёлыми плечами и могучим торсом, с широкой грудью, на которой пучилось белое жабо, с длинным тяжёлым подбородком, с тёмными глазами под полуопущенными веками и чёрными вьющимися волосами без единой сединки, хотя на вид ему было за пятьдесят.

Мэтьюз с трудом выпутался из рукавов пальто, которое тотчас исчезло вместе со звонкоголосым молодым человеком, и переступил с ноги на ногу, не зная, как себя вести. Тут второй джентльмен с широкой улыбкой поднялся навстречу гостю. Лет на двадцать старше своего партнёра по игре, он сохранил пышную шевелюру, юношескую стройность и лёгкость движений. Мэтьюз с трудом скрыл изумление при виде его наряда: бархатный фрак гранатового цвета, затканный золотом атласный жилет, пена кружев на груди и белый галстук, а ко всему ещё и ужаснувшие бедного аудитора узкие белые казимировые панталоны.

Где-то ударили часы и громко отбили двенадцать ударов.

Эхо двенадцатого удара ещё не успело отзвучать, как экстравагантный джентльмен приветствовал Мэтьюза:

— Добро пожаловать, дорогой мистер Такверт! Рад, что вы пришли вовремя, — его бархатистый баритон зачаровывал, но Мэтьюз нашёл в себе силы пролепетать:

— Откуда вы знаете моё имя?

Вопрос этот развеселил неизвестного.

— Полно вам, мистер Такверт! Разве же вы не к нам шли? Прошу за стол!

— К кому это — к вам? — из последних сил прошептал Мэтьюз, покоряясь мерцающему взгляду глубоких тёмных глаз и позволяя увлечь себя к столу и сидящему за ним молчаливому другому.

— Да помилуйте же! — продолжал изумляться неизвестный. — В наш карточный клуб, конечно! Позвольте представиться: Джозеф Бэльзем. А это Сэмьюэль Дарк.

Тяжёлая черноволосая голова Дарка приветственно качнулась. Ведомый взглядом его тусклых глаз, Мэтьюз подошёл к столу и обессиленно опустился на стул, подставленный вновь появившимся звонкоголосым молодым человеком. Джозеф Бэльзем возвратился на своё место, не переставая улыбаться. Молодой человек поставил перед Мэтьюзом третий бокал и из обёрнутой белоснежной салфеткой чёрной бутылки наполнил его искрящимся янтарём.

Мэтьюз несчастно посмотрел на Джозэфа Бэльзема, потом на Сэмьюэля Дарка.

— Прошу вас, господа, — проговорил он тихо. — Отпустите меня. Позвольте уйти. Мне ничего этого не нужно.

Он не мог ни протестовать, ни возмущаться — только просить.

— Да разве вас кто-нибудь держит, мистер Такверт? -— наклонившись к нему, ласково спросил Джозеф Бэльзем. — Пожалуйста, ступайте.

— Для чего я вам нужен, господа? — слабо выдохнул Мэтьюз, думая: "Пропал я, пропал."

Слова Бэльзэма не обманули его, не вселили напрасной надежды. Его заманили в ловушку, коварную и чудовищную. Если бы он только знал, чего от него хотят, ему было бы легче примириться с неизбежным.

— Вы просто удивляете меня, мистер Такверт! — обиженно воскликнул Бэльзем. — Состоять в нашем клубе честь для всякого! Мы-то думали, вы обрадуетесь, а вы ведёте себя просто безобразно. Если уж вам не хотелось идти, то для чего же вы тогда пришли? Вас ведь никто не гнал, мистер Такверт. Не так ли, мистер Дарк? — обратился он за подтверждением к своему молчаливому компаньону.

Тот неторопливо кивнул, изобразив на губах ироничную полуулыбку, и его мёртвые глаза коротко блеснули.

— Вы и сейчас можете встать и уйти, если вам угодно, — продолжал Бэльзем.

Повисло неловкое молчание. Мэтьюз представил, как поднимается и идёт к выходу, но поступок этот показался ему совершенно неуместным и невозможным, хотя предчувствие опасности не покинуло его. Он подглядел на бесшумных призрачных игроков за соседними столами. Может, и правда лучше бы уйти…

Но как проще остаться!

Да и ноги ноют в отсыревших башмаках. Не съедят же его здесь, в конце концов! Странное место, странные люди... Мэтьюз стыдливо потупился.

— Да, я, пожалуй, немного задержусь.

Сэмьюэль Дарк издал низкий одобрительный смешок.

— Вот и замечательно! — Бэльзем одарил гостя обаятельной улыбкой и качнул бокалом с солнечной жидкостью.

— Отведайте шерри, мистер Такверт. Изумительная вещь. Тысяча семьсот семьдесят шестой год.

Сэмьюэль Дарк едва заметно усмехнулся и тоже поднял свой бокал. Мэтьюзу ничего не оставалось, как последовать его примеру. Он отпил боязливо — у вина оказался на диво мягкий и тонкий вкус — и уже смелее сделал несколько глотков.

— В самом деле чудесно, — робко похвалил он.

Настроение его разительно переменилось. Вино разгорячило кровь и вымыло из сердца глупые страхи. Через минуту он уже наслаждался теплом, светом и приятным обществом.

Отставив бокал, Джозеф Бэльзем протянул красивую руку с длинными, унизанными сверкающими перстнями пальцами к колоде карт.

— Не желаете ли сыграть, мистер Такврет? Что вы предпочитаете: покер, преферанс, бридж, винт?..

— Да я, признаться, неважный игрок, — опять смутился Мэтьюз. — И ставить мне нечего. Вы же играете, верно, по-крупному. А я человек скромный. Уж извините, — он умолк под саркастическим взглядом Дарка.

— Ставить можно не только деньги, мистер Такверт, — заметил тот низким глухим голосом. — Разве вам ничего не дорого?

От этого вопроса у Мэтьюза мурашки пробежали по спине.

— Что вы имеете в виду? — спросил он, холодея.

— Да хотя бы вашу жизнь, — небрежно откликнулся Дарк, опять блеснув глазами.

— Не слушайте его, мой друг, — смеясь, обратился Бэльзем к побледневшему Такверту. — Мистер Дарк у нас любитель мрачных шуток. Но, поверьте, добрейшей души человек.

Дарк сощурил глаза, погасив вспыхнувший в них тёмный огонь. Казалось, ему было невообразимо весело.

— Сперва давайте решим, во что будем играть, а потом определим ставки, — предложил Бэльзем. — Ну, мистер Такверт, выбор за вами.

Мэтьюз окончательно растерялся. Ему редко случалось играть в карты, и никогда на деньги — таков был его принцип. Он и здесь хотел бы отказаться, да не знал как. После минуты мучительных раздумий он выдавил:

— Мне, право, всё равно.

— Нет, так нельзя, — возмутился Бэльзем. — Ведь это игра в вашу честь, мистер Такверт. Вам и выбирать. Иначе было бы несправедливо.

— В мою честь? — ошеломлённо переспросил Мэтьюз.

— Нерешительность погубит вас, мистер Такверт, — негромко пробасил Дарк. — Перед вами открывается возможность изменить свою жизнь. А вы как будто и не видите этого.

В голове Мэтьюза вихрем промчались отголоски давешних видений, поразивших его на лестнице домика миссис Эванс. Сам домик, его хозяйка, Луиза — всё это казалось теперь таким далёким. Нет, у Мэтьюза другая судьба! Его охватило волнение и душевный подъём.

— Хорошо, — сказал он смело. — Пусть это будет... вист.

Мэтьюз и сам не мог сказать, почему выбрал вист, в который и играть-то толком не умел. Просто счастливое озарение. Да, счастливое, сказал он себе.

— Прошу делать ставки! — прокричал молодой человек, возникший у стола из окружающего мрака с бутылкой в руках. Мэтьюз вздрогнул, даже рукой за сердце схватился.

— Я ставлю для начала сто фунтов, — объявил Бэльзем, выкладывая на стол охапку хрустящих бумажек.

— Присоединяюсь, — басовито проронил Дарк, и с его тяжёлой, без колец, ладони ссыпались на стол звонкие золотые монеты.

Глядя на них, Мэтьюз сглотнул, потом поднял жалобные глаза и униженно произнёс:

— Я ведь предупреждал вас, господа. У меня нет таких денег. Я и за год столько не получаю.

— Не горюйте прежде времени, — успокоительно заговорил Дарк, фамильярно кладя на его запястье широкую ладонь.

— Да-да, времени! — улыбаясь, подхватил Бэльзем. — Неужели вы не сознаёте, обладателем какого богатства являетесь? Разве вы никогда не слышали поговорки: время — деньги? (Мэтьюз растерянно кивнул.) Так почему нельзя заменить одно другим? Почему бы вам не поставить ваш годик против моих ста фунтов? Ведь именно столько вам нужно, чтобы заработать их?

Рука Дарка давила на его запястье, тяжёлая, как кузнечный молот и такая же горячая. Мэтьюза прошиб холодный пот. Ничего не соображая, он испуганно кивнул.

— Ставки приняты! — возвестил задорный голос.

Дарк убрал ладонь, и в уголках глаз Мэтьюза выступили крохотные слезинки. Он с трудом стянул свою руку со стола, зажал меж колен — запястье окоченело, словно его час держали в проруби.

Быстрые лёгкие пальцы Бэльзэма пустили карты в пляс. Мэтьюз потянулся к бокалу, сделал большой глоток, перевёл дух. Замороженное запястье стало теплеть.

— Но, позвольте, — возразил он, осмелев. — А кто же будет четвёртым?

Светловолосый молодой человек опять словно провалился сквозь землю. Мэтьюз не успевал уловить, как он появляется и куда уходит.

— Сейчас увидите, — многозначительно пообещал Дарк.

После этих слов, отдёрнув завесу дымного тумана, за его спиной возникла стройная дама, одетая в невообразимой ширины кринолин лимонного цвета, отделанный серебристо-чёрным кружевом. Лицо её пряталось под густой вуалью.

Сердце Мэтьюза забилось сильнее. Он вскочил, но затёкшие ноги изменили ему. Он схватился за край стола, чтобы не упасть, потянул со стола скатерть, так что бокал его свалился на пол и разбился вдребезги, а два других бокала опасно задрожали.

Бэльзем поймал его под локоть, одновременно тоже поднимаясь. Мэтьюз выпрямился, весь багровый от смущения, и деревянно поклонился, с завистью взирая, как грациозный Бэльзем выходит навстречу даме, кланяется, целует ручку, лопоча что-то по-французски, и препровождает её к пустому стулу напротив Мэтьюза.

— Благодарю, Джозеф, — промурлыкала дама приятным контральто.

Мэтьюз тяжело осел на стул, пряча глаза и негодуя на свою неловкость. Появился молодой человек, расправил скатерть, поставил перед дамой и Мэтьюзом новые бокалы и наполнил их. Мэтьюз поглядел туда, куда упал его первый бокал, но не увидел ни осколков, ни винной лужицы. Впрочем, это было сущей мелочью против всего, что уже произошло и обещало произойти дальше, так что Мэтьюз совсем не удивился.

— Жульетта, позвольте представить вам мистера Такверта. Он сегодня играет с нами.

— Я счастлива и польщена, — дама протянула через стол изящную ручку в серебристо-чёрной кружевной перчатке. Мэтьюз осторожно взял эту ручку и приложился к ней непослушными губами.

-— Жульетта будет вашей партнёршей, — сообщил Бэльзем, сияя улыбкой.

— Приступим, — мрачно велел Дарк.

Пока Бэльзем сдавал, Мэтьюз украдкой разглядывал Жульетту. Её вуаль, за которой угадывался нежный овал лица, чудесным образом сделалась короче, открыв белый округлый подбородок и вишнёво-яркую нижнюю губу. Этот подбородок и губа показались Мэтьюзу странно знакомыми, он воззрился на них с неподобающей пристальностью. Жульетта кокетливо улыбнулась:

— Да вы просто глаз с меня не сводите, мистер Такверт.

Едва начавшие остывать щёки Мэтьюза опять вспыхнули.

— Прошу прощения, — выдавил он осипшим голосом. — Я раньше не мог вас видеть?

— Разве что во сне, — отозвалась Жульетта своим чарующим контральто.

— Мистер Такверт, не зевайте, — строго одёрнул Мэтьюза Дарк.

Тот испуганно уставился на бубновую даму, брошенную на стол Бэльземом. Неясный шепоток коснулся его уха: "Бери тузом и играй в бубну." Мэтьюз побоялся оглянуться и не посмел ослушаться. Жульетта сделала сообразный ход, но Мэтьюз заметил, как её пухлая губка недовольно поджалась. Он понял почему, когда Дарк выбросил пиковую тройку и забрал козырной марьяж.

"Атакуй бубновой тройкой," — шепнул неведомый голос.

Предложение оказалось не хорошо, но и не плохо. Дарк взял Жульеттиного короля, сыграв пиковым тузом и двойкой к валету. Жульетта взяла дамой и сходила восьмёркой червей. Бэльзем бросил девятку, которую Мэтьюз побил валетом.

Так он играл, слушая советы неведомого подсказчика и поглядывая на Жульетту. После торговли Бэльзем выбросил даму треф. Мэтьюз обрадовался: атака дамой показывала короля. Он спокойно взял тузом. Жульетта помогла ему, страхуя бубну десяткой, но её нижняя губка была нервно прикушена. Добавив трефу к бубновому валету, Мэтьюз и сам увидел, что проигрывает.

Жульетта громко потребовала вина и залпом осушила полный бокал.

— Сожалею, мистер Такверт, ваш год переходит ко мне, — с милой, чуть виноватой улыбкой сообщил Бэльзем.

— Ничего, он ещё отыграется! — воинственно воскликнула Жульетта, потрясая сжатой в кулак рукчой, и, наклонившись к Мэтьюзу через стол, горячо прошептала: — Ведь отыграетесь, Мэтьюз?

Он растерянно замигал и подался назад. С трудом отведя взгляд от её губ, повернулся к Бэльзему:

— Так я не должен вам денег?

— Нет, что вы. Что вы, дорогой мистер Такверт — ни пенни!

Мэтьюз успокоенно выдохнул.

— Не желаете ещё партию?

Мэтьюз непроизвольно потряс головой, стараясь не смотреть на соблазнительную губку Жульетты.

— Нет, пожалуйста. Я лучше пойду. Поздно уже.

Он подумал о том, что Луиза и миссис Эванс, верно, тревожатся о нём. Но мысль эта была какой-то невнятной и особенно его не взволновала.

— Поздно! – фыркнула Жульетта. — Всего-то начало первого!

Бэльзем извлёк свои часы и подтвердил:

— Едва перевалило за полночь.

То же сделал и Дарк.

Дым позади него размыло, и Мэтьюз увидел у стены колонну напольных часов с огромным циферблатом, стрелки которого показывали аккуратно пять минут первого.

— Да как это может быть? — изумился Мэтьюз. — Мы начали уже после полуночи и играли не менее часа.

Бэльзем развёл руками с невиннейшим видом.

— Так вы намерены продолжить?

Жульетта презрительно усмехнулась, глядя на замешкавшегося с ответом Мэтьюза. А он неожиданно для самого себя качнулся вперёд, словно получив затрещину невидимой рукой, и голова его мотнулась в согласном кивке.

Безмолвные игроки за другими столами с громом зааплодировали, оглушив и напугав Мэтьюза, звонкий юношеский голос призвал делать ставки.

В следующей партии они с Жульеттой отыграли его год и ещё две сотни фунтов. Деньги достались Мэтьюзу. Жульетта ничего не ставила и ничего не получила. Когда Мэтьюз спросил почему, Дарк ответил: "Ей не полагается."

Надо ли говорить, что на третью партию Мэтьюз согласился с лёгкостью и воодушевлением.

— Удваиваю, — сказал Бэльзем.

— Утраиваю, — сказал Дарк.

— Учетверяю! — бухнул расхрабрившийся Мэтьюз.

— Принято! — крикнул светловолосый.

Эта партия завершилась сокрушительным поражением Мэтьюза и Жульетты. Тяжело вздохнув, бедный аудитор хотел передать Бэльзему банкноты с лежащей на них горкой монет. Тот протестующе вскинул руку.

— Нет-нет. Это ваше. Вы ставили четыре года. Их-то я и забираю.

Мэтьюз посмотрел на Бэльзема с подозрением, а Жульетта, наклонившись, подтолкнула деньги обратно к нему.

Сыграли ещё две партии. В первой Мэтьюз выиграл восемьсот фунтов, во второй проиграл ещё четыре года. Теперь его выигрыш составлял ровно тысячу фунтов — баснословная сумма. Но проигранные восемь лет беспокоили. Должен же Бэльзем что-то у него забрать.

— А что это значит, мистер Бэльзем, — поинтересовался Мэтьюз, — что вы выиграли у меня восемь лет?

— Что выйдя отсюда, вы на восемь лет постареете, — любезно отозвался тот. — Вам сколько сейчас?

— Тридцать шесть, — в смятении отозвался Мэтьюз.

— Значит, будет сорок четыре.

— Совсем молоденький, — улыбнулась Жульетта.

Её подбородок под вуалью вдруг заострился, сморщился и пожелтел, а кожа под ним обвисла. Аппетитная нижняя губка посинела и дрябло опустилась. Вот тут Мэтьюзу стало по-настоящему страшно.

— Нет, я не буду больше играть! — закричал он и вскочил, опрокинув стул. — Отпустите меня! Я пойду домой!

— Извольте, — улыбнулся Бэльзем. – Кейн, пальто и шляпу мистеру Такверту!

Глава 3

Не помня себя, Мэтьюз взлетел вверх по ступеням — в расстёгнутом пальто и кое-как нахлобученном котелке. Молодой человек, которого Бэльзем называл Кейном, следовал за ним по пятам и у самой двери любезно посоветовал:

— Сейчас выйдете и ступайте направо.

Мэтьюз вылетел наружу, не подумав ни поблагодарить, ни потребовать, чтобы его, как обещано, доставили домой в экипаже. Дверь за его спиной захлопнулась с оглушительным грохотом, словно адские врата, он же застыл на месте, слепо жмурясь и дрожа.

На улице был белый день. Сперва напуганный этим неожиданным обстоятельством, Мэтьюз затем приободрился. В бледном свете пасмурного октябрьского дня безлюдный проулок уже не казался страшным и ничего общего с пищеводом червя не имел. Мэтьюз застегнулся, поправил котелок и, как ему было сказано, пошёл направо.

Завернув за угол дома, он, к своему большому удивлению, оказался на оживлённой Рокис-стрит. По избитой мостовой дребезжа промчался кэб, проехала частная карета с наглухо зашторенными окнами, протарахтел самоходный экипаж — больше и проворней того, который Мэтьюзу случилось видеть как-то с год назад.

В прохожих, которые попадались ему навстречу, чудилась какая-то странность. Только он об этом подумал, как сразу понял — какая. Она, эта странность, просто сама лезла на глаза. Мужчины, шедшие навстречу или обгонявшие его, носили на головах не обычные шляпы-котелки, а длинные чёрные цилиндрические колпаки и шествовали мимо с таким видом, словно это были королевские короны. Некоторые, заметил Мэтьюз, поглядывали на него с пренебрежением.

Мрачно насупившись, он прибавил шагу, раздумывая, как объяснит миссис Эванс и, главное, Луизе, где он пропадал до утра — и откуда у него тысяча фунтов. Золотые монеты приятно оттягивали карманы, позвякивая тихим, одному ему слышным звоном. Они послужат ему оправданием и обеспечат им с Луизой безбедную жизнь на многие годы. Теперь вечный страх перед нищетой наконец отступит.

Ноги у Мэтьюза ныли — не только ступни и пятки, но и лодыжки, и правое колено, побаливала поясница и плечевая мышца у шеи, дававшая, бывало, о себе знать после долгого сидения за столом. Надо придумать, что сказать первым делом. Первые слова очень важны…

Как ни был Мэтьюз озабочен своими мыслями, а заметил, что над лавкой букиниста откуда-то взялась свеженарисованная вывеска "Фото Ланкастера", в витрине же вместо старинных фолиантов с потрёпанными углами появились большие тонированные портреты нарядных людей. Мэтьюз даже остановился, чтобы убедиться, тот ли это дом, не перепутал ли он.

В этот момент дверь в фотоателье открылась, произведя двойной звонок, и из неё вышла невысокая полноватая дама в тёмно-зелёном пальто и шляпке, держащая за руку мальчика лет пяти в коричневом костюмчике. Следом показался высокий долговязый мужчина в сером цилиндре и длинном сюртуке. Эта нелепое, на взгляд Мэтьюза, облачение придавало ему сходство с журавлём.

— Он сказал: птичка! Вылетит птичка! — возбуждённо тараторил мальчик. — Я ждал, ждал, а потом, как вспыхнет… Я зажмурился, открыл глаза, а птичка тю-тю!

— А вот не надо было зажмуриваться, — дама с улыбкой наклонилась к нему. — Ты зажмурился, а птичка как раз и улетела.

— При фотографировании глаза закрывать нельзя, — шутливо-поучительным тоном сказал мужчина. — А то получится, как будто ты спишь.

Мэтьюз стоял на краю тротуара и неприлично таращился на даму, которая, не обращая на него внимания, поправляла мальчику воротничок. Он ждал, когда она выпрямится и повернётся к нему лицом, убеждая себя, что это только обман зрения, возникший из-за перенесённых волнений и гнусных запугиваний Бэльзема, и безотчётно, не переставая, вытирал о пальто обильно потеющие ладони. Но мужчина заметил Мэтьюза и преувеличенное внимание, с которым тот смотрел на его жену. Теплота исчезла из его сухощавого, горбоносого лица, и колючий взгляд стальных глаз упёрся в Мэтьюза, как пара дуэльных клинков.

Мэтьюз засуетился, стал отворачиваться, озабоченно шаря в карманах и делая вид, что ему сию же секунду жизненно необходимо найти там что-то важное. Воинственно сдвинутые брови мужчины немного расступились, но в любой момент готовы были вновь сойтись, подобно тучам в небесах, вызвав своим столкновением гром и молнии. Не спуская глаз с Мэтьюза, он тронул даму за локоть и произнёс напряжённым голосом:

— Пойдём, Луиза.

Дама удивлённо посмотрела на мужа, и, проследив за его взглядом, увидела, наконец, Мэтьюза. Её карие глаза, у которых ветвились уже "куриные лапки", расширились, пухлая ручка в чёрной перчатке прижалась ко рту. Мальчик тоже уставился на Мэтьюза круглыми карими глазёнками, недоумённо морща носик.

Дама вдруг опомнилась и с суетливой храбростью наседки, защищающей цыплят от коршуна, подхватила мальчика на руки.

— Гордон, пойдём, пойдём скорее.

Мужчина принял мальчика у жены и занял место по правую сторону, отгораживая её и сына от Мэтьюза и недобро косясь на него. А тот остался стоять, оцепенев и онемев, разрываясь между желанием кинуться вслед за располневшей и постаревшей Луизой и бежать прочь от этого безумия куда глаза глядят.

Ошеломлённым взглядом он проследил, как семейство скрылось за поворотом, и — словно рухнули сковавшие его цепи — припустил вдогонку.

Когда он завернул за угол, Луиза с мужчиной и мальчиком уже входила в дверь такого знакомого Мэтьюзу дома. Он отпрянул, выждал пару мгновений и вышел на Бордом-стрит.

Здесь мало что изменилось. Дом отставного капитана Джилкриста из голубого стал зелёным, над входом в аптеку мистера Майлза появился кованый козырёк. В окне у престарелой мисс Силверсон сидела белая кошка, хотя, сколько помнил Мэтьюз, у неё жила чёрная — драчливое и шкодливое животное, которое как-то изодрало ухо Тётке Бэтси. Больше никаких изменений он не заметил, хотя это не означало, разумеется, что их нет. По пути к дому миссис Эванс затуманенный взгляд Мэтьюза выхватывал лишь немногие детали. Кто-то починил крыльцо, кто-то подновил краску на оконных рамах, кто-то перекрыл крышу… И занавески на окнах поменялись решительно у всех.

И вот Мэтьюз уже перед знакомой дверью. Но нет! Старая дверь сгинула, на её месте появилась другая — солидная, тёмного дуба, покрытая уже изрядно стёртым лаком, а над ней медная табличка: "Доктор Гордон Дж. Пелдинг".

Мэтьюз попятился от этой таблички, словно демон от креста, и заторопился прочь. Он был бы рад побежать бегом, но избитые ноги едва держали, сердце сдавила незнакомая прежде боль, острыми толчками отдающаяся в печени. Мэтьюз свернул на Рокис-стрит, оттуда на Миддл-стрит… и налетел на острый угол проклятого дома.

Дверь была не заперта. Он ворвался внутрь, но вынужден был умерить своё неистовство, чтобы не покалечиться на крутой лестнице. Она показалась ему вдвое выше, чем была прежде, однако внизу клубился тот же туман, скрывая бесчисленные столы с молчаливыми игроками.

Едва Мэтьюз, задыхаясь и держась за сердце, сошёл с последней ступени, в центр зала упал круг света, озарив стол и троих сидящих за ним, а с неразличимого во тьме потолка опустилась хрустальная люстра. К Мэтьюзу кинулся Кейн, весело стуча каблуками по каменному полу, сорвал с него котелок, стянул пальто и унёсся во тьму, на ходу крикнув:

— Чувствуйте себя как дома!

Пошатываясь, Мэтьюз подковылял к столу. Здесь тоже кое-что переменилось. Жульетта успела переодеться в кроваво-красное платье — и жидкость в бокалах приобрела густой малиновый оттенок. У Бэльзема как будто поубавилось седины. Один Дарк остался неизменен.

— Что вы наделали! — не то прохрипел, не то простонал Мэтьюз, кулём валясь на стол.

Его подняли, усадили. Кейн застелил новую скатерть, теперь уже не зелёную, а бордовую, настолько тёмную, что пришедшему в себя Мэтьюзу она показалась чёрной. Рука в чёрной же перчатке, наползающей на тёмно-красный бархатный рукав, поднесла к его губам бокал. Три голоса — низкий глухой бас, шелковистый баритон и волнующее контральто — один за другим приказали: "Пейте", и Мэтьюз почувствовал во рту густую маслянистую жидкость, которая обожгла ему гортань и горящей смолой скатилась в желудок.

Он закашлялся, и та же рука в чёрной перчатке отёрла ему подбородок. На кокетливом батистовом платочке с кружевной каймой остались тёмные пятна, похожие на запёкшуюся кровь. Мэтьюз заметил вышитые вензелем буквы "ЛЭ".

После вина он сразу почувствовал себя лучше. Взгляд и мысли его прояснились, в сердце окрепла решимость. Смело поглядев в лукавые глаза Бэльзема (несмотря на всю свою неожиданную храбрость, в тусклые, бездонные чёрные глаза Дарка он заглянуть побоялся), Мэтьюз потребовал:

— Верните мне мои восемь лет!

— Какие восемь лет? — удивился Бэльзем.

— Которые вы у меня украли!

Тут Бэльзем совершенно изумился и даже обиделся, Жульетта фыркнула, а Дарк осуждающе покачал головой.

— Вот ещё скажете, — Бэльзем оскорблённо скрестил руки на груди. — Я их у вас выиграл, достопочтенный сэр, в честной игре. А если честность эту, как и честность присутствующего здесь мистера Дарка, вы ставите под сомнение, я готов дать вам удовлетворение здесь и немедленно!

После этих слов отвага покинула Мэтьюза. Он сник, съёжился и пробормотал примирительно:

— Нет-нет, мистер Бэльзем. Вы меня не так поняли. Я отнюдь ничего не ставлю под сомнение. Но, понимаете… — в памяти возникло оплывшее лицо Луизы, и Мэтьюза опять прошиб пот. — Ведь этого не может быть, чтобы моя Луиза…

Жульетта опять фыркнула и показала Мэтьюзу язык — маленький, острый, тёмно-розовый. Он опешил от столь недостойного леди поведения и продолжить не смог.

— Что ваша Луиза вышла замуж за долговязого жреца Эскулапа и родила ему сына, который мог бы быть вашим, — охотно докончил за него Бэльзем.

— О-ох, — согласно простонал Мэтьюз, услышав то, что сам ни за что не решился бы облечь в слова.

— Да на что она вам, эта дурочка с её лачужкой? — сумрачно удивился Дарк. — Вы теперь при деньгах. Для чего вообще вам этакая обуза — жена, да ещё дети?

— И лет вам ещё осталось не так уж мало, — подхватил Бэльзем. — Жили бы себе в удовольствие, радовались, что вас уберегли от опрометчивого шага. Зачем к нам-то пришли? Никак отыграться хотите?

— Мисс Жульетта! — простонал Мэтьюз, взывая к женскому состраданию. Вишнёвые губы под тёмной вуалью капризно изогнулись.

— Какая ещё Жульетта? — поднялась ручка в перчатке, игриво грозя Мэтьюзу чёрным пальчиком. — Ах, проказник!

Бэльзем заговорщицки подмигнул Мэтьюзу.

— Вы запамятовали, дружище. Леди зовут Мэйрин. Видите, что случается от чрезмерных волнений! Но не отчаивайтесь: всё ещё можно исправить, — Бэльзем ловко подхватил со стола колоду карт, с треском перелистал её нажатием большого пальца. — Играйте, выигрывайте, и всё вернётся. Вы можете даже стать моложе, чем были, и с такими деньгами в кармане…

— Не хочу моложе! — нетерпеливо перебил Мэтьюз. — Верните мне мои восемь лет!

— Вы что же, сразу восемь ставите? — Бэльзем недоверчиво нахмурился. — Рискованно!

Жульетта-Мэйрин благосклонно улыбнулась Мэтьюзу, и он, проглотив застрявший в горле ком, судорожно кивнул.

— Восемь!

— Как вам угодно.

Юный Кейн снова возгласил, что ставки приняты, и игра началась.

В розыгрыше Мэтьюзу повезло. Они с Мэйрин выиграли одиннадцать взяток: три козыря, шесть треф и по одной в красных мастях. Во второй взятке Мэтьюз пошёл с отыгранной червы и увидел, как Мэйрин качает головой, пророча неудачу. Сердце Мэтьюза опустилось и уже не поднималось, когда Дарк убил тузом его червового короля и ответил в бубну, заставляя бить на столе и играть на козырь. Губы его тряслись, когда Бэльзем собирал и тасовал карты.

— Ах вы, бедняжка! — сжалилась Мэйрин. — Да выпейте же вина.

Мэтьюз послушался, огненная жидкость освежила его и взбодрила. Лихо смахнув слёзы, он петушиным от волнения голосом потребовал продолжить игру и поставил один год.

— Ставки снижать запрещено! — солнечным голосом выкрикнул счастливый Кейн, а Дарк, подтверждая это, степенно кивнул головой.

— Ничего, мы им сейчас зададим! — прошептала через стол Мэйрин.

Голова у Мэтьюза шла кругом. "Это сон, дурной сон, — твердил он себе. — Вот сейчас проснусь…" Но сон длился, не прекращался, и в этом сне он проиграл ещё восемь лет снящемуся ему и не перестающему улыбаться Бэльзему.

— Ну что, — поинтересовался тот слегка утомлённым голосом, — опять восемь будете ставить или уже сразу двенадцать, чтобы не мелочиться?

Мэтьюз поставил восемь… и отыграл их! Воодушевлённый успехом, решив, что удача наконец улыбнулась ему (а коль скоро она так долго была немилостива, теперь должна отплатить двойной благосклонностью), Мэтьюз поставил сразу шестнадцать.

И проиграл.

Мэйрин подошла к нему и гладила по голове, пока он тихо плакал, потом поднесла к губам бокал дьявольского зелья. Мэтьюз сперва оттолкнул его, но потом уступил и выпил. Ему уже ничего не оставалось, как играть снова.

— Ставки снижаются! — торжественно возвестил Кейн.

Огромный тёмный зал взорвался овацией. Мэтьюз переждал её, зажав уши руками и зажмурившись. Когда всё стихло, он обвёл взглядом своих партнёров, увидел улыбки на их губах и тоже улыбнулся.

— Ставьте четыре года, — ласково посоветовала Мэйрин. Мэтьюз кивнул и услышал, как Бэльзем объявляет свою ставку:

— Восемь лет.

Дарк добавил к этому тысячу фунтов золотом.

"Они дают фору проигравшему, — подумал Мэтьюз. — Как это благородно." И даже не слишком расстроился, проиграв.

— Ставлю восемь, — заявил он.

Бэльзем изумлённо взметнул брови, Дарк засмеялся глухим, рокочущим смехом, похожим на грохот камнепада, а Мэйрин подняла голову и испустила протяжный высокий вой, так что у Мэтьюза заложило уши, а кровь в жилах застыла от ужаса.

Когда стало тихо, он съёжился на стуле и прошептал, еле ворочая омертвевшими губами:

— Почему?

И шипящее эхо повторило его вопрос...

— Любезный мой мистер Такверт, — качая головой, ласково упрекнул его Бэльзем. — Вы хотите ставить восемь, но ведь знаете, что у вас нет. Нехорошо обманывать.

— Нехорошо, — подтвердила Мэйрин.

Дарк только усмехнулся.

— То есть как… нет? — прошептал Мэтьюз и вдруг перекрестился.

Все дружно засмеялись.

— Разве же у вас неограниченный кредит? — осведомился Бэльзем. — Вы ведь в банке служите. Должны знать.

— Должны, — подтвердила Мэйрин, изящным движением откидывая вуаль.

Мэтьюз вскрикнул, закрыв лицо руками.

— Что с вами, дорогой? — в больших карих глазах — таких знакомых! —мелькнула озабоченность, яркий вишнёвый рот ощерился, обнажив две пары острых беленьких клыков, мерцающих в жёлтом свете, как жемчужинки.

Мэтьюз выглянул из-за растопыренных пальцев и закричал ещё сильнее. Мэйрин пожала плечами и отвернулась.

— Я хочу играть! — дискантом заголосил Мэтьюз из-за сцепленных замком рук.

— Ах бросьте, мистер Такверт, — поморщился Бэльзем. — Вы ведь проигрались. Вы — банкрот. Так что ступайте-ка.

Он вопросительно взглянул на Дарка, тот кивнул.

— Кейн, проводи мистера Такверта!

Стройный тоненький юноша Кейн подошёл сзади, пинком вышиб из-под брыкающегося Мэтьюза стул, словно тумбу из-под висельника, подхватил его под мышки и легко потащил к лестнице. Бедный неудачник ничего не мог поделать, успевая только открывать рот и таращить глаза. Кейн вихрем взволок его наверх, ногой распахнул дверь и вышвырнул наружу, как тряпичную куклу. Следом полетели пальто и котелок.

Эхо от громоподобно захлопнувшейся двери всё звучало в ушах Мэтьюза, пока он кое-как поднимался, подбирал размётанное по мостовой пальто и далеко откатившуюся шляпу, чтобы машинально, как попало, водрузить её на голову. Пальто надевать не стал, перекинул через руку и побрёл прочь от злосчастного дома. Мостовая смотрела ему в лицо иссечённым булыжником и слегка покачивалась под слабыми, подгибающимися ногами. Взгляд застилал странный туман, который не удавалось разогнать даже усиленно моргая и протирая глаза. Мэтьюз не мог сказать, вечер сейчас или пасмурный день — всё вокруг казалось серым и размытым. По сторонам он не смотрел, а когда попытался, не сумел повернуть голову. Спина мучительно ныла, сердце часто бухало в груди. На глазах всё время выступала влага, и он устал вытирать её.

Мэтьюз остановился, чтобы подумать, как ему теперь быть. Думать на ходу он почему-то не мог. Огляделся: ребро проклятого дома выступало из тумана совсем рядом. Недалеко же он ушёл. Мэтьюз насупился, вспомнив пережитое унижение. Не имели они никакого права вышвыривать его вот так — как… как… Он не нашёл слов и, будто раненый бык, двинулся на острый угол, возвышающийся в тумане подобно носу диковинного судна.

Идти и при этом держать дом перед глазами было невыносимо трудно, поэтому Мэтьюз опять вперил взгляд в скользкую от дождя мостовую. Иногда он останавливался, откидываясь всем закостеневшим телом назад, и смотрел на дом, преследуемый опасением, что тот вот-вот растворится в тумане, как корабль-призрак.

Но этого не случилось. Мэтьюз передохнул, обессилено привалившись плечом к холодной стене, пахнущей мокрым камнем. С бесцветного неба сыпалась мелкая морось. Сделав над собой усилие, Мэтьюз преодолел последние ярды и упёрся в широкое крыльцо с витыми чугунными перилами.

Он выставил перед собой скрюченные, негнущиеся пальцы, схватился за прутья и, подавшись назад, увидел приземистый особняк, совсем не похожий на угловатое невзрачное строение, к которому он так стремился.

Его сизые губы дрогнули в недоброй усмешке. Снова обман? Нет, господа, метаморфозами и превращениями Мэтьюза Такверта не одурачить! Он обошёл крыльцо, держась за перила, из последних сил взобрался по ступеням и затрезвонил в привинченный к двери звонок.

Открыла горничная в белом переднике и с кружевной наколкой, сказала: "Мы не подаём!" — и попыталась захлопнуть дверь.

— Луиза, — захрипел Мэтьюз, уцепившись за косяк. — Верните мне Луизу…

Горничная попробовала вытолкнуть его дверью, но, видно, побоялась прищемить пальцы и позвала кого-то по имени Боб:

— Иди сюда! Тут какой-то сумасшедший старик.

Рядом с горничной выросла плечистая фигура.

— Пустите меня, — плакал Мэтьюз. — Я буду играть… Я отыграюсь… В долг, дайте мне в долг…

— Ишь чего! — возмутился атлет Боб. — Седина в бороду…

Он ловко отодрал слабые пальцы Мэтьюза от косяка, схватил его за шиворот, но толкнуть пожалел, лишь стащил по ступеням, встряхнул и поставил на ноги.

— Иди отсюда! Не то констебля позову. Старый попрошайка! Развелось вас после войны…

— Может, хлеба ему дать? — неуверенно спросила горничная сверху. — Он, вроде, больной. Как бы богу душу не отдал.

— А туда ему и дорога, — отрезал Боб, в два прыжка взлетел на лестницу и, бормоча: "Пусть в богадельню идёт, если голодный", захлопнул дверь.

Мэтьюз постоял, беспомощно глядя на мраморную лестницу, на окна, горящие ярким ровным светом, и, запустив руку в карман, вытянул оттуда серую хрустящую банкноту.

— У меня есть деньги. Я могу заплатить… Луиза…

Дверь осталась запертой. В окне появилась женщина и задёрнула занавески.

Мэтьюз отвернулся и побрёл прочь. В конце улицы слышался какой-то шум и тарахтение, но ему не было до этого дела. Слёзы текли по его морщинистым щекам, на душе было пусто и тяжело.

Дома расступились, открыв неверным глазам Мэтьюза небольшой сквер. Под сенью деревьев, ещё не потерявших своего лиственного убора, стояли скамьи, выкрашенные белой краской. Сквер показался Мэтьюзу райским островом, желанным приютом, единственным, какой ему оставался. Он направился к цели, не заметив, как сошёл с тротуара.

Чья-то рука схватила его за плечо и оттащил назад. Мимо промчался ревущий таксомотор, обдав Мэтьюза струёй воздуха.

— Так ведь можно и под машину попасть! — звонко произнёс кто-то над самым его ухом. — Вам на ту сторону, сэр? Давайте-ка я вас переведу.

Покорный влекущей его руке, Мэтьюз засеменил вперёд.

— Может, присядете?

— Да-да, — промямлил Мэтьюз, вяло оседая на скамью.

Заботливый незнакомец отпустил его плечо, и Мэтьюз увидел перед собой стройного юношу в кепке, вязаной безрукавке и брюках-гольф. На его носу поблёскивали круглые стеклышки очков. Но это не ввело Мэтьюза в заблуждение.

— Кейн! — воскликнул он.

— Вы что-то сказали, сэр? — юноша, собравшийся было уходить, обернулся.

— Кейн! Играть… я буду играть… У меня есть деньги…

Он запустил руку в карман, но назад не вынул. Захрипел, изогнулся, стиснув грудь другой рукой, и обмяк.

Бледнеющий юноша видел, как дёрнулись в последний раз ноги в старомодных штиблетах. Не без труда он заставил себя приблизиться и заглянул в обрюзгшее, морщинистое лицо с закатившимися глазами. Юноша был слишком молод, чтобы участвовать в недавней войне, и ему ещё ни разу не доводилось видеть смерть так близко. Он попятился, слегка позеленев, потоптался на месте, беспомощно оглядываясь по сторонам, и побежал вверх по улице к перекрёстку, где, как он знал, был полицейский пост.

***

В это время в доме, что надвое рассекал острым ребром безымянную и безлюдную улочку, произошло следующее.

Тот, кого называли Сэмьюэлем Дарком, вальяжно откинулся в чёрном кожаном кресле, в которое превратился его тяжёлый викторианский стул, и извлёк из воздуха длинную чёрную сигару. Это движение ничуть не походило на жест фокусника, поскольку выглядело донельзя обыденным, без усилий и рисовки, словно проделывалось из дня в день много раз. Кончик сигары зажёгся сам собой, едва её вложили в рот. Дарк выпустил струйку дыма и улыбнулся уголком тонких бледных губ:

— Вам сегодня везёт, граф.

Джозеф Бэльзем, к которому были обращены эти слова, благодушно кивнул.

— С вашей помощью, князь.

Прямо на глазах с ним происходили разительные перемены. Седина совершенно исчезла из его густой шевелюры — прядь за прядью, волосок за волоском; складка за складкой разгладились морщины, щёки обрели упругость и молодой румянец, кожа на руках посветлела, вспухшие вены втянулись. Теперь перед Дарком сидел полный сил мужчина лет тридцати.

Дама в алом с зелёными глазами на узком лице, в котором не было ничего от Луизы Эванс, послала ему обворожительную улыбку:

— Примите мои поздравления, дорогой граф. Я думаю, это достойный повод, чтобы… — она протянула руку к стоящему на столе бокалу, но договорить не успела.

Дарк громко хлопнул в ладоши, прикрикнув: "Прочь!" — и из-за стола взвилась, пронзительно визжа и хлопая крыльями, большая летучая мышь. Красное платье, подброшенное в воздух её стремительным взлётом, мгновение парило над стулом, потом рассеялось в прах.

— Ну, зачем же так? — Бэльзем покачал головой с мягкой укоризной. — Всё-таки дама. К тому же, герцогиня.

Дарк отмахнулся.

— Надоела. Глупа, как пробка. Понадобится — ещё позовём.

— Надеюсь, вы побудете моим партнёром, князь, пока я наиграю ещё лет триста про запас. Знаете, не хотелось бы откладывать, — холёные пальцы Бэльзема машинально пролистывали лежащие на столе карты, а бархатные тёмные глаза смотрели куда-то в даль.

— Разумеется, граф. Без вас этот мир стал бы скучнее.

— Благодарю, — Бэльзем изящно поклонился.

— Кстати, — Дарк уронил в бокал докуренную сигару, и та канула в тёмную жидкость пылающим угольком. Жидкость вскипела, забулькала, из бокала повалил пар. — Гейр подала неплохую идею. Выпьем за ваш успех и вашу долгую жизнь!

— Вежливость требует, чтобы я ответил вам тем же пожеланием, князь, — Бэльзем поднял бокал. Дарк глухо засмеялся.

Их бокалы соприкоснулись с протяжным мелодичным звоном, эхо от которого долго парило в комнате.

Оно ещё не стихло, когда сверху, от двери, послышался звонкий юношеский голос:

— Осторожно, сэр, ступени!

Невидимые часы начали бить полночь.

***

Констебль Картрайт склонился над завалившимся на бок телом, пощупал пульс, оттянул веки, поискал следы насильственной смерти и во время этих поисков наткнулся на бумажный комок, который состоял из смятых десятифунтовых банкнот. Он озабоченно посмотрел на мнущегося рядом студента, который и позвал его.

Юноша кутался в воротник длинного пальто, словно бы прикрываясь от ветра, а на самом деле отводя глаза от покойника. Картрайт велел ему пойти в участок и привести сержанта Прескотта, сам же остался на страже у тела — отгонять зевак и беречь карманы покойного.

От нечего делать он ещё раз окинул взглядом умершего: приличного вида мужчина средних лет в добротном сюртуке, какие носят служащие в Сити, но в такой холод почему-то без пальто. Вон, уже и деревья облетели. Глядишь, скоро снег пойдёт. Котелок мертвеца валялся подле скамейки. Картрайт зевнул и поёжился. Труп был холодным. Наверное, лежал тут с ночи.

"Прямо с утра покойник", — с досадой думал Картрайт, провожая взглядом проезжающую мимо конку. Её пассажиры глазели из окна на полицейского, дежурящего возле бездыханного тела, и наверняка воображали себе всякие ужасы.

Картрайт вздохнул. Видно, день будет хлопотным.