Полуночницы

Глава 1

Дядя Коля топил печь через день, экономя дрова. И каждый раз, подкидывая поленья, повторял свою коронную фразу: «до весны на биостанции только упыри да ученые с бессонницей ошиваются». Иногда он менял «упырей» на леших, на болотных духов или на каких-нибудь других выдуманных тварей — словно вел негласный эксперимент, проверяя, какая версия прозвучит смешнее.

Кандидат биологических наук Антон Гривцов относился как раз ко второй категории существ из дяди-Колиной классификации. Он приехал на расположенную на высоком берегу Москвы‑реки Звенигородскую биологическую станцию имени Скадовского в начале сентября, не только, чтобы провести контрольные расчеты, но и проветрить голову.

А не спал он уже три недели. И дело было не столько в разладе с женой, сколько в гранте. Университет грозился прекратить финансирование к концу зимы, если Гривцов не предъявит хоть что-то похожее на прогресс. Прогресс, впрочем, был — но такой, в который сам Антон до конца не мог поверить. И от этой неуверенности становилось особенно жутко: а вдруг он действительно сходит с ума?

А началось все с программы, позаимствованной не по-научному, а по-соседски. Приятель-астроном Виталик, с которым Гривцов иногда пил пиво по пятницам еще со студенческих лет, как-то хвастаясь показал разработанную им программу для совмещения астрономических снимков, которой пользуются, чтобы выловить на небе едва заметные изменения звезд.

— Забирай, у меня все равно простаивает. А то использую ее только раз в год перед конференцией. Обидно даже, — сказал Виталик тогда, копируя программу на флешку. — Ты ведь найдешь ей применение?

— Я пока не знаю, но есть одна идейка.

Идейка состояла в том, чтобы проследить изменения рисунка на крыльях мотыльков вида Mesonoctua rossica с течением лет. Гривцов трижды перезапускал обработку загруженных данных, убеждая себя в том, что дело в самой обычной ошибке кода: программа ведь предназначалась для отслеживания изменений звезд, а не для анализа рисунка биологического вида. Вот только ошибки не было. Когда образцы крыльев мотыльков выстроились строго по годам сбора, перед Антоном проступила явная закономерность, слишком безупречная, чтобы быть случайной. Узор на крыльях терял сложность — все те мелкие, бесчисленные ветвления, петли и пятнышки становились проще год за годом. Оставался только контур, хотя и он тоже становился проще. Гривцов пытался измерить это численно — программа выдавала некий индекс, который неумолимо убывал. Но даже сам «индекс» был обманкой. Он чувствовал, что видит не статистику, а счет, причем ведущийся в обратную сторону.

Ради интереса — просто чтобы доказать себе, что все это чушь и не стоит к этому относится серьезно, — Гривцов забил убывание индекса в таблицу и построил линию тренда. Программа быстро продолжила прямую до пересечения с нулем и выдала дату. Антон долго смотрел на нее, потом закрыл таблицу с четким осознанием того, что искать смысл там, где его нет и быть не может, просто дурная привычка.

И все же, заинтригованный полученными результатами, Гривцов связался со своим научным руководителем еще с аспирантских времен, Виктором Павловичем Крутицыным. Тот настолько обожал пить чай с большой долькой лимона, что все коллеги за глаза звали его Лимончиком. Вот и сейчас, когда Антон установил с ним видеосвязь, Крутицын сидел за своим рабочим столом и пил чай. С лимоном.

— Самая обычная апофения, — констатировал Виктор Павлович, выслушав Гривцова. — Тошенька, ты пойми меня правильно. Я не говорю, что ты дурак. Я говорю, мозг ищет узоры даже в кофейной гуще, особенно когда человеку паршиво.

— Но я пересчитывал восемь раз, Виктор Павлович.

— Ну, дорогой мой, это совсем ничего не значит. Можно ошибаться и большее количество раз. Видимо просто ошибка… системная.

Крутицын отхлебнул чай и поморщился — слишком горячо, и помешал ложечкой.

— Я тебе не рассказывал про скворцов? В семьдесят девятом. Думал, нашел прямую связь миграций с пятнами на солнце. Полгода на это угробил.

Рука его едва заметно дрогнула, он тут же вытащил ложечку и положил на блюдце.

— А оказалось — корреляция без причины, из тех, которым учат первокурсников не доверять. До сих пор стыдно вспомнить, честное слово. Так что мой тебе совет — изучай дальше и не зацикливайся на этом. Зацикливаться, знаешь ли, вообще плохо.

Гривцов вспомнил, как еще в конце лета, перед самым отъездом на станцию, разбирал дома старые вещи после развода. Не из‑за того, что настал подходящий момент, а оттого, что жена наконец вывезла свои вещи и освободившееся место требовалось чем‑то заполнить, он и наткнулся на отцовский чемодан с бумагами.

Она уходила не со скандалом, а с усталой констатацией: «Тебя, Тош, не было рядом еще до того, как ты начал пропадать на станции». Возразить ему было нечего.

С отцом, который умер восемь лет назад, у Антона отношения были крайне сложные. Тот всю сознательную жизнь проработал инженером‑исследователем, а о его молодости Гривцов почти ничего не знал — только то, что «в институте вроде что‑то изучал, а потом бросил».

На дне чемодана, под слоем инструкций по правильной подготовке технической документации, лежала толстая папка. В ней, помимо различных руководств и писем, обнаружил официальный бланк начала семидесятых — отказ в продлении темы исследования. Поперек текста стояла яркая синяя печать, содержащая лишь одно слово: «бесперспективно». Под бланком лежало несколько тетрадных листов, исписанных убористым инженерным почерком: колонки цифр, стрелки, кривая, прочерченная от руки и обрывающаяся на середине страницы. Антон не всматривался — не до того было.

Тогда Гривцов резко закрыл папку, чуть не смахнув со стола кружку. На душе было паршиво — ведь больше посоветоваться было не с кем. Чемодан он вернул на антресоль, а папку — нет: сунул на дно рабочего рюкзака. Так она там и осталась, когда через две недели он собирал вещи на станцию. Мысль о ней возвращалась в самые неподходящие моменты. Или ночью, когда Антон пытался заснуть, или когда натыкался на собственные, куда более свежие письма с похожими по духу отказами.

Антон невольно вспомнил оцифрованный дневник одного из своих предшественников — некоего Артура Фентона, английского натуралиста, который сорок лет назад тоже занимался исследованиями мотыльков, а именно — узорами на их крыльях. И последняя заметка, перед тем как Фентон сжег все свои записи, включая черновики, — Гривцов узнал ее не из самого дневника, тот обрывался раньше, а из некролога, — засела в памяти сама собой: «Я не боюсь того, что найду. Я боюсь того, что перестану бояться раньше, чем найду».

Когда Антон заметил у себя странные симптомы: кожа на пальцах стала сухой и шершавой, а во рту появился неприятный горьковатый привкус, то сперва списал все на обычную аллергию и усталость от рутинной работы. В конце концов у него в детстве уже была аллергия, да и работал он по шестнадцать часов без перерыва.

Но затем у него начались провалы в памяти: мог безрезультатно сидеть часами за одной простой таблицей, подолгу смотреть в одну точку, не понимая, что и зачем вообще делает. Как-то раз он пошел из жилого модуля на кухню и посреди коридора забыл, куда и зачем идет — остановился, оглядываясь по сторонам, словно оказался в незнакомом месте. А однажды он поймал себя на том, что третий раз подряд перечитывает одно и то же предложение, а смысл ускользает. Это было особенно неприятно, потому что раньше Антон гордился своей способностью держать в голове десятки мелких задач.

Но странным было нечто другое — мир вокруг него стал терять детали. Гривцов смотрел на березу за окном и не мог рассмотреть: мелкие веточки и начавшие уже желтеть листья сливались в однородную массу. А лица дяди Коли и соседа-аспиранта, которого он периодически встречал в коридоре жилого модуля, иногда казались ему неузнаваемо простыми, как лица манекенов, лишенные всех мимических складок. И даже собственные руки иногда выглядели неестественно гладкими, теряя флексорные линии и папиллярные узоры.

Была у Антона оригинальная, но простая теория, которую он никому не рассказывал, боясь, что засмеют: а что, если все дело в чешуйках с крыльев мотыльков? Ведь при долгой работе с образцами они постоянно осыпаются и, следовательно, попадают не только на кожу, но и глубже — в легкие. Недавно было доказано, что у бражников семейства Sphingidae, собратьев изучаемых Гривцовым мотыльков, нашли защитные алкалоиды — химию против хищных птиц. Тут было немного другое: Антон подозревал, что в чешуйках содержатся какие-то микрочастицы, магнетит или что-то похожее биологического происхождения, которые, попадая в организм, вызывают хроническое воспаление, портят сон и негативно влияют на память. Проверить чешуйки на хроматографе он не мог — прибор на биостанции три месяца как стоял сломанным, а везти образцы в Москву, официально регистрируя тему, означало выставить себя на посмешище перед коллегами. А может, дело вообще не в чешуйках, а просто в недосыпе, переработках и стрессе?

Лежа долгими бессонными ночами в своей комнате жилого модуля, Антон часто разглядывал обои и помнил каждый завиток растительного узора наизусть. Теперь же узор превратился в одноцветное пятно, как будто кто-то стер его ластиком, не тронув сами обои.

Почему-то вспомнилось, как прошлым летом Гривцов навещал сестру и племянника в Сочи. Маленький Славик, как настоящий игроман, никогда не расставался со своим стареньким планшетом. Во время обеда племянник пожаловался, что родители отказываются покупать ему новый. Мол, на старом памяти мало и игре не хватает. Поэтому и текстуры «не грузятся» — Славик ткнул пальцем в горизонт, где дальние дома выглядели простыми прямоугольниками без окон, а горы и небо были просто нарисованной картинкой-задником. Тогда это было просто смешно.

Где-то в глубине души Гривцов понимал, что это все обычный обман зрения, но глаз упрямо продолжал выдавать упрощенную картинку, будто что-то притупляло зрение, убирало из мира весь лишний шум.

Чтобы проверить свою теорию, Антон начал работать с образцами в перчатках и респираторе. Сосед-аспирант, встретив его в этом облачении, перепугался так, что с тех пор выходил из комнаты, только убедившись, что в коридоре никого нет.

К сожалению, симптомы со временем не стали слабее. А потом обнаружилось кое-что похуже.

Сестра Лена звонила по воскресеньям, так повелось с тех пор, как она вышла замуж и переехала в Сочи. Постоянно тараторила, проглатывая предлоги, перескакивала с темы на тему, будто боялась не уложиться по времени.

— Тош, вот ты представляешь, Дима опять машину из грязи два часа вытаскивал, дожди эти уже задолбали, если честно, весь двор превратился знаешь во что, я тебе просто не буду говорить во что, — она хихикнула, — а Славик, требует на день рождения собаку. Собаку, блин! А гулять конечно же с ней буду я или Дима. А Славик с ней только играться будет. Да, и знаешь, что странно — собаки во дворе вторую ночь подряд воют, все сразу, прямо хором, я Диме говорю, может, там кто чужой ходит, а он говорит, я сплю, отстань. Ну, в общем, решили, что никаких собак…

Гривцов слушал вполуха и считал минуты, которые нужно продержаться из вежливости.

— Тош, — сказала она вдруг другим серьезным голосом. — Ты меня вообще слушаешь или как обычно?

Ему хотелось сказать «Как обычно» — и Лена, наверное, даже не обиделась бы, но он просто соврал:

— Конечно, слушаю.

В голове промелькнуло: «если один и тот же ресурс питает и азарт исследователя, и способность радоваться, что племянник хочет собаку — что останется от человека, когда ресурс кончится?»

К тому времени, как он все же решился разослать результаты, с первого пересчета прошло уже недели три.

Знаменитый энтомолог Крапивина из Петербурга сначала вроде бы даже заинтересовалась и попросила прислать все полученные данные. Потом звонила несколько раз и задавала много уточняющих вопросов. А дней через десять от нее по электронной почте пришло сухое вежливое письмо: «работа безусловно интересная, но выводы спекулятивны». Вот и вся заинтересованность.

Коллеги из Новосибирска ответили только через три недели и после двух напоминаний. Тоже написали длинное письмо с извинениями, где пожелали удачи в работе, но посоветовали «быть осторожнее с эффектными интерпретациями, учитывая последние семейные обстоятельства». И откуда вообще узнали про недавний развод?

Обиднее всего было то, что Гривцов и сам не мог до конца исключить их правоту. По ночам, ворочаясь в кровати ловил себя на мысли: а вдруг Крутицын прав, и это апофения?

Но тут появились удивительные новости из внешнего мира, которые заставили Антона снова всерьез задуматься о правдивости полученных результатов.

Сначала он прочитал длинную статью орнитологов, которые вели многолетний учет по кольцеванию. Они вдруг с удивлением обнаружили, что не могут отличить одну особь от другой, потому что индивидуальный рисунок оперения, по которому каждую птицу узнавали годами, у всех особей одного вида вдруг стал одинаковым. Статья заканчивалась дежурной фразой «требуется дополнительная проверка». Конечно, перестраховываются — кому охота показаться сумасшедшими. Антон их прекрасно понимал.

А еще через день в ленте он наткнулся на очередную, заинтересовавшую его новость. В нескольких странах сообщили о странных сбоях, произошедших в системах биометрической идентификации. Якобы из-за них отпечатки пальцев вдруг перестали быть уникальными, поэтому паспортный контроль в нескольких аэропортах банально не смог продолжать свою работу. Как и в новости про птиц, статья пестрела уклончивыми оборотами — и Антон уже знал: чем обтекаемее пишут, тем хуже дело. В комментариях уже вовсю множились самые разные теории: от банального сбоя серверов и новых видов кибератак до теории заговора мирового правительства.

Потом пришло длинное радостное сообщение от Виталика: «Слушай, ты не поверишь, но мою программу купили. И не какие-то там мелкие конторки, а солидные обсерватории. Говорят, что изучают какой-то появившийся сбой в галактике!» Виталик хвастался, что та самая программа, которой он по-дружески когда-то поделился с Антоном, внезапно стала нарасхват сразу у нескольких серьезных институтов. Глубокие снимки одного участка неба, сделанные на том же оборудовании и с той же выдержкой, теперь вдруг стали показывать заметно меньше звезд.

«Не, ну ты прикинь — будто часть галактики просто взяли и отключили! Мистика какая-то, — писал Виталик. — Но я уверен, они разберутся. А у тебя-то там как дела, отшельник?»

Гривцов еще трижды перечитывал сообщение. В результате он так ничего и не ответил. А что он, собственно, мог сказать или написать? Даже представил, как он звонит и говорит: «Виталь, а помнишь мою работу про мотыльков? Так вот, кажется, это все глобально и уже началось» — хмыкнул вслух, в пустой лаборантской. Ну а кто в здравом уме поверит человеку, которого уже давно записали в неудачники, ищущего утешения в закономерностях и цифрах?

В воскресенье перед расчетной датой Антон позвонил сестре сам, хотя, как правило, звонила она.

— Тоша? — Лена, судя по паузе, удивилась. — Привет. Что случилось?

— Ничего. Просто решил узнать, как вы.

— Нормально. Дожди идут. Двор опять развезло… а еще птицы, — после небольшой паузы продолжила она. — Кружат. Потом падают. И река пересохла.

— Совсем пересохла? — зачем-то переспросил он.

— Да. Я видео записала.

Он ждал продолжения — про Диму, про Славика и собаку, которую он хочет в подарок, про шумных соседей, — но продолжения не было. Лена молчала.

— И больше никаких новостей? — вырвалось у него.

— Да чего рассказывать-то, — ответила она. Но не обиженно, а просто констатировала факт.

Гривцову хотелось крикнуть: «Срочно уезжай из Сочи! Возьми Славика, садись в машину, поезжай к маме... да куда угодно». Но вместо крика из груди поднималась только глухая, тяжелая пустота. А потом обреченно подумал: а куда ехать, да и что вообще в такой ситуации можно сделать?

— Берегите себя, — сказал он.

— Хорошо, — ответила она и положила трубку.

Антон в последний раз сверился с числом, которое вывел еще тогда, в лаборатории, из простой линии на графике. Неужели и правда сегодня?

Ночь расчетного нуля выдалась теплой не по сезону. За час до выхода Гривцов, собирая оборудование, зачем-то еще раз проверил телефон и заметил, что лента новостей за последние сутки заполнилась множеством экстренных сообщений. Он бегло просмотрел их, потом сунул телефон в карман куртки.

Дядя Коля стоял у ворот биологической станции и курил папиросу. Заметив Гривцова, прищурился от попавшего в глаза дыма и поинтересовался:

— Ты чего в такую темень поперся, Антон? Опять что ли за своими мотыльками?

— За ними самыми.

— Бабка моя покойная их иначе звала, — сказал вдруг дядя Коля. — Полуночницами, а не мотыльками — как нечисть какую-то, вроде полудницы. Уж не к ночи будь помянуто. А еще говорила — не всякую ночь высиживать надо, а то не досчитаешься.

Перекрестился рукой с папиросой.

— Народная этимология, — усмехнулся Гривцов. — Совпало с латинским названием, и только.

— Ну может и так. Ну, ладно, удачной тебе охоты, а я сегодня пожалуй пораньше лягу, — дядя Коля развернулся и побрел к жилому модулю.

Выйдя на поляну Гривцов замер. Сотни, а то и тысячи мотыльков-полуночниц устремились к свету фонаря. Порхали вокруг, садились на руки, на плечи, забирались в волосы, щекотали лицо. Почти невесомые — будто ночь осыпалась хлопьями пепла.

Антон поднес фонарь к тем, что сели на руку, чтобы разглядеть мотыльков получше. Он уже точно знал, что увидит. И все равно сердце забилось быстрее, а дыхание участилось. Их крылья были пустыми. Чешуйки сложились в идеальную ровную решетку, без единого пятна или линии. Антон прищурился в надежде разглядеть хоть что-то: мелкий штрих или крохотную петельку, которые он выучил наизусть, месяцами рассматривая под микроскопом. Но там не было ничего. Узор закончился. Счет — тоже.

Гривцов стоял так, наверное, целую минуту, позволяя еще большему количеству мотыльков облепить его. Он чувствовал, как их лапки щекочут кожу на шее, голове, руках. Антон ждал, что чешуйки осыпятся на кожу золотистой пыльцой, оставят четкий липкий след, как это случалось всегда при работе с образцами. Но руки оставались чистыми. Мотыльки касались его, но не оставляли следов. Он долго не мог отвести взгляд, но потом вздрогнул, словно проснувшись, и опустил фонарь чуть ниже. Тени.

От мотыльков на траву должны были падать тени. Свет фонаря не мигал, не прятался за их крыльями — проходил сквозь них, как через пыльцу, и не создавал на земле ни одного темного пятна. Антон присел на корточки и протянул руку к траве, будто хотел убедиться, что она настоящая. Трава оставалась травой — прохладной и шершавой. А теней не было. Он посмотрел на свою ладонь, освещенную фонарем. Тени от руки на траве тоже не было.

Он так и сидел на корточках, когда телефон в кармане дернулся — один раз, потом еще, и еще. Гривцов не сразу полез за ним: сначала просто слушал, как куртка мелко вибрирует у самого сердца, будто под тканью бьется что-то живое и отчаянно пытается вырваться наружу. Наконец он достал телефон. Экран пестрел красными уведомлениями с пометками «экстренно» и «катастрофа». Среди них он выхватил одно: «...в связи с резким пересыханием рек Краснодарского края рекомендуется эвакуация...» — и замер, потому что не мог вспомнить, кто живет в том месте. Чуть позже вспомнил, и от этого стало только хуже.

Вдруг стало как-то тише.

Он не сразу понял, что именно изменилось. Сперва даже решил, что заложило уши, и сглотнул, в надежде от этого избавиться. Ни пения сверчков, ни шелеста листьев, ни дальнего гула трассы за рекой. Тишина наступала не сразу, а слоями, будто кто-то один за другим выключал каналы звука. Сначала дальний, потом средний, потом близкий. И вот Антон перестал слышать даже собственное дыхание и биение собственного сердца.

Он стоял неподвижно, облепленный сотнями маленьких мотыльков, и ждал, что вот сейчас его накроет страх. Было странно, но страх не пришел. Вместо него внутри разлилось удивительное спокойствие — глубокое и совершенно ему не свойственное. Это спокойствие очень удивило Антона, потому что оно было… чужим.

Его пульс тем временем слился с тишиной леса. Тишина леса — с тьмой между звездами. Граница между «я» и «не я» истончалась медленно.

Полуночницы укрыли его целиком, словно саваном.

Потом погасла звезда, через миг — еще одна. Гасли одна за другой, без порядка, без всякой видимой причины — просто гасли. Трава под Антоном перестала клониться от ветра, хотя ветер, судя по дальним верхушкам деревьев, еще дул. Крылья у нескольких полуночниц у его лица замерли на середине взмаха — просто остановилось.

И последнее, что Гривцов увидел, было не небо, потому что небо имеет глубину.

Он же увидел плоскость. Ровную. Бесконечную. Не имеющую изнанки.

Утром дядя Коля заглянул в комнату гостя, но та была пуста.

Идеально застеленная кровать — ни одной складочки, чистый стол, ни дневников, ни ручек, ни ноутбука. Заглянул в шкаф — пусто, ни одной личной вещи.

Подумал было, что гость уехал, не попрощавшись — как это часто бывает с этими вечно спешащими учеными. Хотя мог бы и записку оставить, все-таки не чужой человек. На секунду ему показалось, что он забыл, как зовут гостя и как он выглядит. Мысль не успела оформиться — и угасла, не оставив после себя ничего.

Дядя Коля скользнул взглядом по старым обоям без узора, которые видел уже тысячу раз, и отправился на кухню.

По дороге вдруг заметил, что в доме необычно тихо: не играл приемник у глуховатого соседа, не скрипели половицы наверху. «Раннее утро», — решил дядя Коля и не придал этому значения.

Налил в кружку холодной воды из-под крана. Про кипяток не вспомнил, про заварку — тоже, про сахар — и подавно. Сел, сделал глоток.

В окне лес стоял ровной зеленой стеной, небо было ярко-синим, без единого облачка.

Дядя Коля подумал, что день будет хороший. И больше ни о чем не думал.