Полигимния

Глава 1

Лошадь охраняли кошки. Они не возражали, когда Даша угощала лошадь яблоками, но – Даша не сомневалась – если бы лошадь обидели или попытались украсть, кошки вступились бы за неё так, как люди и не умеют. Даша и Митя не обижали лощадь; и не пытались её увести. Митя и яблоками-то её не кормил – боялся.

Мите было тридцать шесть лет, Даше – двадцать восемь. Осени – всего пять дней от роду. Античным городищам, покоившимся под местными деревнями, – примерно две с половиной тысячи лет. Кошки представляли самые разные поколения. Возраст лошади оставался загадкой.

В начале осени на западном побережье Крыма ещё «жарёха» – так Даша называла плюс тридцать по Цельсию. С этим словом Даша выходила на крыльцо гостевого дома в приморском посёлке – чужого и пустого, рассчитанного на таких, как они – гостей. Её тянуло на море. Чтобы добраться до пляжа, нужно было минут двадцать пройти по пёстрой стрекочущей степи – вдаль, а потом минуты две спускаться с утёса по глинистой лесенке, протоптанной купальщиками, – вниз.

Степь состояла из тысяч оттенков, близких друг другу – и сухих: шуршащая сепия, ломкий белый, выцветший жёлтый, ржаво-коричневый; высокое небо над степью, судя по бледно-голубому оттенку, тоже слегка увядало от жары. Намолившись солнцу до победного, в полях стояли, скрючившись, чёрные подсолнухи; скоро их уберут – и сделают из чёрных-чёрных семян золотое-золотое масло. Через полгода на нём нажарят блинов, чтобы снова помолиться солнцу – и прогнать зиму. Круг замкнётся.

Жёлто-серая дорога петляла по степи так, будто её укатали не машины, а огромный пьяный уж. Однажды следы от его пуза привели их к одинокой лошади. Загон, в котором она проводила жаркие дни, примыкал к небольшой конюшне. Лошадь – высокая, рыжая, в шрамах – бродила по загону в одиночестве; и сразу бежала к тем, кто подходил к ограде.

Бежали к ним и кошки. В первый раз их поприветствовали сразу две – худые полосатые сёстры. Обе просили что-нибудь вкусное. С тех пор Даша повадилась рвать с хозяйских яблонь плоды – как выяснилось, запретные. Хозяйская работница, Оксана, сказала, что яблоки пойдут на варенье, и запретила их рвать. Даша подумала, и решила, что не пойдут. По крайней мере, червивые-то точно. Она перестала рвать яблоки – и стала их подбирать. Червивые яблоки она разрезала – и удаляла плохое.

Путь от посёлка к морю теперь, с учётом остановки, занимал сорок минут. Одинокая лошадь радовалась даже червивым яблокам. Даже тем, из которых плохое не вырезали. Для кошек брали хлеб. Иногда – молочное и колбасу. Некоторые хлеб не ели, и Даша отдавала его одинокой лошади. Даша уговаривала Митю угостить лошадь хотя бы одним яблоком. Он отказывался и оставался гладить «котят». Потом – поторапливал Дашу, и они шли дальше по петлям дороги.

В голые ноги врезалась саранча. На дохлую саранчу Даша старалась не наступать. Этот обед полагался удоду. К нему, пёстрому и диковинному, Даша никак не могла подкрасться, чтоб разглядеть как следует; людей он боялся, а автомобилей – нет. Автомобили были, видимо, его друзьями – они отлично давили саранчу, и удод спешил прямо под колёса, чтоб поскорей её собрать. Водители матерились и старались не задавить красивого удода.

- Почему же она там одна целый день? – заговорила Даша, чтобы отвлечься от саранчи, которая неприятно врезалась в ноги. - Здесь точно какая-то тайна, – иронизировал Митя. – Тайна старой конюшни. - Мне кажется, всё просто, – серьёзно сказала Даша. – Это лошадь этих кошек. Они её охраняют. А ночью, в полнолуние, она катает их по степи. Митя пожал плечами.

Они дошли до шипящего тёплого моря, полного медуз и бликов. Даша сразу полезла купаться. Митя закурил на берегу. Он не мог раздеться при других купальщиках, и ждал, когда Даша накупается, чтоб уйти с песка, где расположились люди, на прибрежные скалы, где не было никого, кроме крабов и дохлых птиц. Скалы примыкали к пляжу. Идти до них было недалеко, но подошвы обуви скользили по камням, и Даша боялась по ним карабкаться. Зато в этот раз к ним прибежал незнакомый пёс. Он купался вместе с Дашей, играл с ней на берегу и хватал за руки. От этих игр руки Даши стали красными; но по дороге домой она выглядела счастливой.

Они шли по распаханному полю, и в сухой земле находили осколки вещей, принадлежавших когда-то грекам – кусочки керамики. Даше хотелось найти не обломки, а что-нибудь большое, что-то целое. Но никак не получалось: большое и целое следовало искать под землёй, а не на грядках. Когда они вновь проходили мимо конюшни, кошка-часовой тёрлась о жилистые ноги лошади. - Видишь, – воскликнула Даша, – это их лошадь! Они её любят. Даша решила проверить свою догадку. Для этого следовало дождаться полнолуния.

Когда они приехали в Крым, Луна была совсем молодая. На крыше столовой их гостевого дома когда-то оборудовали площадку для летнего кафе. Кафе не случилось – по площадке гулял только ветер. Вечерами они ходили туда курить и смотреть на небо. При молодой Луне видны все звёзды – необходимые путешественникам, нужные романтикам, важные учёным – и даже никому не важные и не нужные. Они, безымянные звёзды, которые, может, никогда и не получат никаких имён, занимали Дашу больше остальных. Да и нужны ли им имена? Особенно – от людей?

Другое дело – Луна. Было бы странно не дать ей имя. Их с Землёй связала какая-то катастрофическая история со срывом осей, и теперь она заглядывает землянам в окна, отражается в каждой луже, устраивает в морях приливы и отливы – и ещё чёрт знает что делает. Проще говоря, они с Землёй всегда вместе. Конечно, спутника жизни просто необходимо как-нибудь назвать.

Правда, сложно звать одним и тем же именем молодую – тонкую, и старую – полную – Луну. Даше, как и многие другие, привыкла называть тонкий серп месяцем. Она очень ждала, когда тот, наконец, располнеет до нормального круглого блинчика, чтобы увидеть в степи то, что раньше оставалось неразличимым. И месяц рос как на дрожжах. Ко второй неделе сентября он уже перестал быть месяцем. Примерно в эту пору к ним приехала Митина мама – уважаемый археолог.

О том, что она должна приехать, Даша не знала. Митя знал, но Даше почему-то не сказал. Митя стал проводить почти всё время с мамой. Даша стала полнеть – быстро, как Луна. Не потому, что митина мама много и вкусно готовила – нет, она не тратила на это время – а, вероятно, потому, что теперь хотела во всех отношениях быть как Луна. Даша очень ждала полнолуния.

Кошки – тоже. Они встречались Даше и Мите всё чаще – самые разные: толстые и тощие, проворные и медлительные, ласковые и злобные; белые, как звёзды, чёрные, как дыры, серые, как лунная пыль, и рыжие, как дыни с рынка «Юбилейный». Теперь Даша встречала их не только у конюшни: каждый вечер кошки собирались неподалёку от посёлка, на высоком берегу, над обрывом – посмотреть на Луну, понюхать некоторые травы и, если повезёт, подраться. Мите нравились кошки, и Даша уговорила его на прогулку по ночной степи в полнолуние – конечно, в полночь. Именно в этот час, уверяла Даша, можно увидеть, как кошки катаются на спине рыжей лошади.

- Мечта нумизмата, – пошутил Митя, когда Луна, наконец, стала замечательно круглой. Он адресовал шутку приятелям мамы – нумизматам, которые в вечер перед полнолунием собрались пить чачу в саду гостевого дома. По меркам людей в очках – а их было большинство – часам к десяти стемнело. Под перголой в саду зажглась яркая белая лампа. Над перголой, тем временем, поднималась ослепительная сфера; кажется, узнай она, что людям в такую ночь нужна лампа, – она бы развеселилась. - Полная, – сказала Даша, поддерживая разговор об этой сфере. – Полная света. Но нумизматы стали говорить о монетах, и Даша ушла на крышу.

Там она обнаружила, что на небе почти не видно звёзд, и что виновата в этом Луна. Она парила внутри собственного сияния, как белая серёдка одуванчика – внутри мягкого полупрозрачного шара семян. Даше казалось, что всё вокруг в этом свете становилось серебристым и полупрозрачным – море, пыльная дорога, колючая трава и летучие мыши, водокачка, дом – и, главное она сама; что, наловчившись, при таком свете можно увидеть, кто живёт в плодах на запретных яблонях; услышать, как бьются сердца ласточек, спящих в гнезде под этой крышей – здесь, прямо под ногами; понять, о чём кричат в степи ночные птицы; почуять, какие цветы ждут завтра пчёл с особым нетерпением; отследить, как под землёй бродит вода, а под кожей – страх; можно увидеть его, схватить – просто, двумя пальцами – и выбросить в степь. Можно мысленно прикоснуться к останкам древних поселений, лежащим под землёй: разрушенные ворота, нетронутая временем амфора, женское лицо – это Полигимния, здесь, совсем рядом, её святилище, мусейон. Если сказать об этом археологам и нумизматам, они не поверят. Да и стоит ли говорить? По музе этой не скажешь, что она хочет быть обнаруженной. Музы сами приходят. Чёрт с ними, с городищами – при такой Луне можно, в конце концов, летать. - Нельзя, – вслух сказала Даша. - Почему? – спросил кто-то – то ли снаружи, то ли изнутри. - Митя тогда точно со мной не останется. Вот если он увидит – что скажет? Ей не ответили – только хмыкнули. Даша спустилась к гостям.

За десять минут до полуночи явился глашатай – маленькая трёхцветная кошка. Чёрно-бело-рыжая, из «счастливых», она мяукала из-под машины, пока Даша её не заметила. Для вестника счастья у кошки был слишком серьёзный вид – такой, будто появление её предвещало нечто гораздо более важное, чем какое-то там смертное счастье. - Не ходите. Змеи! – предупредила Оксана, узнав, что планируется ночная вылазка в степь. - Вы боитесь змей? – удивилась Даша. - Боюсь, – Оксана выпучила и без того большие глаза. - А я не боюсь, – сказала Даша. Трёхцветный глашатай пискнул, вынырнул из-под машины и скользнул к воротам. У калитки он обернулся и выразил мысль о том, что нужно поторапливаться, ещё одним звуковым сигналом. По его задумке сигнал должен был выйти суровым, но получался только писк. Митя успокоил Оксану: - Да там же светло, как днём.

Там, за воротами, было светло; но совсем не как днём. Всюду лежали совершенно чёрные, необыкновенно глубокие тени. В таких легко спрятаться; или жить – если вы из тех, кому в вечности отмерена одна ночь. Каждое существо обретало под Луной своего двойника. Митя и Даша спускались к морю, и по пыльной дороге за ними бесшумно скользили два гиганта – их тени. Как и они, Митя с Дашей молчали: Даше казалось, что звуки тоже обретают двойников, и тень собственного голоса слышать не хотелось; Митя высматривал змей.

Змеям, понимала Даша, совершенно всё равно. Если только на них не наступать. А наступить на змею при таком свете невозможно. Особенно – если лететь. А лететь при таком холодном свете и таком тёплом ветре хотелось, ещё как. Но они спустились к морю пешком; остановились точно там, где заканчивалась пыльная дорога и начиналась другая – из воды и света. Дальше пешком не пойдёшь.

У шума волн, подумала Даша, нет тени. И у самого моря – тоже. - Где ж она, лошадь твоя? – поинтересовался Митя. – Может, купается? - Кошки не купаются, – напомнила Даша. – Они там, в степи. Катаются. Даша указала на берег, высившийся теперь за их спинами. Сейчас этот ломоть глины и извести напоминал декорацию из кино про какую-нибудь чужую планету. Лошади нигде не было видно. Кошек и змей – тоже. Оставалось смотреть на Луну. - Так разгорелась, что слепит, как солнце, – сказала Даша, – и перед глазами потом цветные кружочки. Митя сел на большой камень и закурил. - Она меня пугает, – признался он. - Чем? - Не знаю. Лунный свет странный - Если подумать, он солнечный. Луна – зеркальце солнца, и всё это – его отражённый свет, – поумничала Даша. – А это солнечные зайчики вереницей плывут. Она шагнула к морю и зачерпнула осколки зыбкого лунного отражения; они, как маленькие неуловимые рыбки, остались в волнах – в ладони темнела только пустая солёная вода. - Луна – не зеркало, – подумав, сообщил Митя. – Если б она была зеркалом, сейчас был бы как бы день.

Даша двинулась вдоль кромки воды, стараясь не оскользнуться на камнях. Митя остался, где был – докуривать. Волны, увлечённые своей вечной, по-собачьи однообразной игрой, таскали крупную гальку туда-сюда. - Ну хорошо, – отозвалась Даша, перекрикивая шум волн, – Луна – гигантский мёртвый шар! И это не зайчики. Если б они были зайчики, они бы как бы захлебнулись! Даша остановилась и посмотрела на Луну. Вглядываясь в очертания, всегда напоминавшие ей женское лицо, она мысленно извинилась за «мёртвый шар». Она обернулась к Мите: - Хотя, может, это морские зайцы. Он ничего не ответил.

Даша вдруг потеряла надежду найти рыжую лошадь, кошек или ещё что-нибудь удивительное. Она почувствовала, что делает что-то не так – и тут же ночь перестала казаться необыкновенной. Исчезла былая прозрачность вещей и звуков: будто плотно закрыли дверь в пространство, где всё пело и переговаривалось. Луна казалась теперь не живой, а нарисованной. Над побережьем простиралась обыкновенная лунная ночь – ничем не примечательная, но приятная: с солоноватым ветром, шумом волн, запахами сухих трав и стрекотанием сверчков.

Даша отправилась домой, оставив море и лунную дорогу кому-нибудь получше и похрабрей. Митя докурил и пошёл следом за ней. - А я знаю, почему мы их не встретили, – сказала она Мите, поднимаясь в гору по пыльной дороге. - Почему? - В такие миссии не надо брать мужчин. Митя хихикнул.

- И что, – шепнула одна из чёрных теней, замерших вверху, над глинистым обрывом, – она нас сегодня не найдёт? - Не найдёт, – ответила себе тень другим голосом – не таким тоненьким. Слышать этот разговор Даша с Митей не могли: ветер наверху, волны внизу и сверчки вокруг скрывали беседу так же надёжно, как степные тени – самих собеседников. - Почему? – не унимался тоненький голос. - Она же сама только что сказала. - А я не слышала! - Потому что ты всё время болтаешь. И смотришь не пойми куда.

Поспорить с этим было сложно: глаза обладательницы тоненького голоса, круглые и жёлтые, как две маленькие Луны, смотрели то вверх, на ветер, то вниз, на волны, то кругом – на сверчков. А ещё всюду ошивались ежи, ужи, мыши полевые, мыши летучие, птицы, которые ели всех перечисленных – и птицы, которые ели других птиц; шуршанию сухой травы отвечало шуршание мокрых камешков внизу; и там же, внизу, бродили двое людей и зачем-то трогали море. Всё это казалось ужасно интересным, приходилось всё время вертеть головой; из-за этого жёлтые глазищи мерцали в темноте – и могли выдать притаившихся наблюдательниц. Теперь, когда те двое ушли домой, в большой чёрной тени мерцали две дюжины круглых глаз – жёлтых, зелёных и жёлто-зелёных. Опасность разоблачения миновала; можно было вертеть головами и болтать.

- А если бы она нас нашла, мы бы взяли её кататься? - Если бы уместилась. - А уместилась бы? - Это проверяется опытным путём. - Это значит, нужно быть опытной, чтобы тут уместиться? - Нет, это совсем не то значит. - Понятно. А она опытная? Самая старая кошка – когда-то чёрная, а теперь седая – посмотрела на свою маленькую трёхцветную пра-пра-правнучку, любившую задавать вопросы. «Какой глашатай – такая и прогулка», – подумала самая старая кошка. - Оказалось, что не очень, – ответила она наследнице. - А она очень его любит, сына землеройки? – не унималась та. - Я не знаю. И это называется «археолог». - Какая разница? Они же роются в земле! - Много кто роется, – сказала полосатая кошка. – Есть ещё геологи. - Почвоведы, – добавила рыжая. - Метростроители, – подсказала белая. - Зачем они лезут под землю? – удивилась трёхцветная. - Там прячутся мыши, – сказала молодая чёрная кошка, её мама. Трёхцветная задумалась. Между ушами – левым чёрным и правым рыжим – собрались бархатные складки. - Люди не едят мышей, – неуверенно произнесла она. - Не едят, – согласилась самая старая кошка. – Они их ловят и мучают. И вдруг её пра-пра-правнучка горько заплакала. - Не плачь. Мы тоже так делаем, – утешила её мама. Трёхцветная заплакала ещё горше. - Какая же ты ещё маленькая, – вздохнула её пра-пра-прабабушка. И одиннадцать кошек принялись утешать неудавшегося полуночного глашатая. Рыжая лошадь, на спине которой они устроились, молчала. Она думала о том, как Луна похожа на яблоки сорта «белый налив».