Полдень

Глава 1

Солнце остро ударило в глаза, будто кто-то приставил к лицу раскаленную линзу. Он замычал, перевернулся на бок, подтянул колени к груди. Но сон уже ушел, растворился, оставив после себя только мутную пелену и ощущение, что утро наступило слишком рано. Он открыл глаза. Бревенчатые стены. Дощатый пол, выскобленный до белизны, с черными сучками, похожими на закрытые глаза. В углу, на тумбочке, телевизор — старый, пузатый, накрытый вязаной салфеткой. Салфетка белая, с кружевными краями, свисающими аккуратными треугольниками. Все как полагается. Деревенский дом. Тишина. Сел, свесил ноги с кровати, пошарил ступнями по полу. Тапочек не было. Заглянул под кровать — пусто. Хмыкнул. Ладно. Плевать на тапочки. В одних трусах, босиком, пошел к выходу. Половицы отзывались на шаги как-то странно — будто звук шел не от ног, а откуда-то изнутри головы. Толкнул дверь, вышел на крыльцо.

Луг. За лугом — река. Солнце уже поднялось и висело над водой, разбрасывая по траве длинные тени и солнечных зайчиков. Зайчики дрожали, перебегали с цветка на цветок, с одуванчика на ромашку. Бабочки — желтые, белые — порхали бесшумно, как конфетти. Идиллия. Июль. Погожий денек. Он вдохнул полной грудью, развернулся и заметил в прихожей сандалии. Коричневые, стоптанные, с крестиком на ремешке. Прошел мимо них в комнату, натянул шорты, серую футболку с выцветшим рисунком, вернулся к выходу, обулся. Сандалии мягко обхватили ступни.

Пошел гулять. Дошел до речки. Сел на берегу, прямо на траву, не заботясь о росе. Смотрел на воду. Вода текла медленно, маслянисто поблескивая на солнце, и в ней отражалось небо — белесое от жары. Нашел плоский камешек, пустил «блинчик». Раз. Два. Три. ... Камень беззвучно канул в воду, оставив после себя расходящиеся круги. Тишина. Хорошо. Медитативно. Он сидел так, наверное, час. А может, и больше. Время тянулось, как патока, медленно и сладко. Почувствовал голод — утренний, здоровый, когда желудок сжимается в предвкушении.

Вернулся домой. Заглянул в комнату. Кровать была заправлена, лишь уголок одеяла белел на фоне синего покрывала. Нахмурился, вспоминая, когда он успел заправить постель, не смог, махнул рукой, и ушел на кухню. На кухне зажег конфорку, поставил турку. Достал из холодильника три яйца, опустил в ковшик с водой. Вода забурлила, запрыгала пузырьками. Он смотрел на них и думал о том, как сейчас сядет на крыльце, счистит скорлупу, вонзит зубы в плотный белок, потом макнет в крупную соль — обязательно с черными крапинками, — и запьет все это черным, горьковатым кофе. Достал сало. Розовое, с мясной прожилкой, холодное. Нарезал крупными ломтями, разложил на тарелке, рядом бросил горкой соль. Черный, с тмином хлеб наломал руками.

Кофе зашипел, побежал вверх по медной стенке турки. Он подхватил ее, снял с огня, разлил в чашку. Вдохнул. Сладко зажмурился в предвкушении аромата... его не было. Поднес чашку к носу — ничего. Странно. Может, нос заложило? Сел за стол. Очистил яйцо — скорлупа сходила легко, с влажным чмоканьем. Откусил. Пожевал. Ничего. Резиновая текстура белка, рассыпчатая зернистость желтка — это он чувствовал. Но вкуса не было. Вообще. Он макнул яйцо в соль. Откусил. Ничего. Макнул еще. Еще. Еще. Уже вся поверхность яйца побелела от толстого слоя соли, крупинки хрустели на зубах, но вкуса не было — ни соленого, ни яичного, ни вообще хоть какого-то. Он схватил сало. Откусил. Жир таял во рту, мясная прожилка пружинила, но вкуса не было. Как будто он жевал пластилин. Теплый, мягкий, податливый пластилин. Кофе. Горячо — это он чувствовал. Горячо и горько? Нет. Просто горячая вода с текстурой кофейной гущи. Пусто.

Он замер. Запах. Он не чувствовал запахов. От кофе? Нет. От сала? Нет. От реки, от травы, от дома? Нет. Ни-че-го. Он поднес к носу ладонь, понюхал. Ничего. Как будто нос превратился в кусок картона. Черт. Ковид. Опять. Он ведь уже болел!

Вот зараза приставучая! Досадно. Ладно, черт с ним. Есть все равно хотелось. Он доел все через силу, запил безвкусным кофе, убрал со стола. Пошел гулять.

Деревня встретила его тишиной. Он шел по улице, мимо покосившихся заборов, мимо домов с занавесочками на окнах. Никого. Вообще ни души. Солнце стояло уже высоко, припекало плечи сквозь футболку. Магазин. Дверь открыта настежь. Он заглянул внутрь. Прилавок, весы, витрина с хлебом — хлеб лежит, нарезанный половинками. Но продавца нет. Никого.

— Эй? — позвал он.

Тишина. Прошел дальше. Деревенская администрация. Дверь тоже открыта. На столе — кружка с чаем. От кружки еще шел парок, легкий, едва заметный. Он потрогал кружку — горячая. Но никого. Только что налили. Где же люди?

Он вышел на улицу. У обочины стояла машина — старая «Нива», грязная, с облупившейся краской. Капот был теплым. От солнца? Или потому что двигатель только что заглушили? Он приложил ладонь — нет, слишком горячо для солнца. Значит, работала. Но где водитель?

Чуть дальше стоял трактор. Рядом с ним в воздухе висели клубы выхлопа. Выхлопные газы должны пахнуть резко, сладковато, противно. Но он не чувствовал ничего. Трактор стоял, и водителя не было. И тут он услышал шум. Двигатель. Гул машины — оттуда, из-за угла. Он пошел на звук. Шум стал громче, отчетливее, как будто сейчас из-за дома выедет грузовик. Он завернул за угол — тишина. Пустая улица. Гул оборвался.

Он пошел дальше. Снова шум — теперь голоса. Люди разговаривают где-то за домами. Слов не разобрать, но интонации живые, настоящие. Он ускорил шаг, почти побежал, завернул за угол — и тишина. Никого. Только пыль кружится в солнечном свете. Он стоял и слушал. И тут до него дошло: он не слышит птиц. Вообще. Раньше, когда он шел к реке, когда сидел на берегу, когда гулял по деревне, — были птицы? Он напряг память. Нет. Не было. Ни одной. Ни воробья, ни ласточки, ни вороны. И собак не было. И петухов. И вообще. Тишина стояла такая глубокая, такая плотная, что в ней тонули даже его собственные шаги. Он вдруг понял, что не слышит своих шагов. Идет по гравию, а хруста нет. Откуда-то с низа живота, неспешно скручивая внутренности в тугой ком, поднялась липкая и холодная паника.

Мимо пролетела пчела. Он ясно видел мохнатое тельце, и яркие желтые полоски. И в этот момент, от шока, его восприятие ускорилось. Видел, как медленно-медленно летит пчела. Как в замедленной съемке. Крылья двигались, виден каждый взмах — вверх, вниз, вверх, вниз. Она пролетела мимо его лица, он не услышал жужжания. Ни звука. Только это безмолвное, механическое мельтешение крыльев. Он протянул руку. Сбил ее. Пчела упала на землю, перевернулась на спинку, забилась, пытаясь перевернуться. Лапки дергались, крылья молотили по пыли, поднимая крошечные облачка. И все это — в абсолютной, звенящей тишине.

Он смотрел на насекомое и не слышал. Ничего. Потом развернулся и побежал. Дом встретил его все той же тишиной. Он ввалился внутрь, захлопнул дверь, прижался спиной к бревенчатой стене. Дышал тяжело, но и дыхания своего не слышал. Чувствовал, как вздымается грудь, как воздух входит и выходит, но звука не было. Ни хрипа, ни свиста, ничего.

Тетя Тоня. Она должна приехать. Привезет продукты. Все будет нормально. Он повторял это про себя, как мантру, и вдруг поймал себя на мысли: а зачем он здесь? Зачем он вообще находится в этой деревне? Он попытался вспомнить. Да, он сюда приехал. Когда? Зачем? Дом — чей это дом? Он помнил, что живет тут. Помнил, что тетя Тоня привозит продукты. Но больше — ничего. Лица тети Тони — не помнил. Как он сюда попал — не помнил. Что было вчера, неделю назад, месяц назад — пустота. Только это утро, солнечный луч, салфетка на телевизоре. И еще одна мысль — смутная, неоформленная, как заноза: последний раз тетя Тоня была здесь больше месяца назад. Или ему кажется? Или это было вчера? Он не мог понять. Время свернулось в кольцо.

Он сидел у окна и ждал. Солнце поднималось все выше, перевалило через середину неба и встало прямо над головой — ослепительное, белое, в самом зените. Тени исчезли, спрятались под ноги, мир стал плоским и резким, как пересвеченная фотография. Полдень. На дороге показалась машина. Черный седан. Ехал медленно, подпрыгивая на ухабах. Подъехал к дому. Остановился. Мотор работал еще пару секунд, потом заглох. Он встал, сделал шаг к окну, разглядывая водителя через лобовое стекло. Мужчина. Лет пятидесяти. Уставшее лицо, темные очки. Мужчина открыл дверцу, выбрался наружу, потянулся. Достал сигарету, закурил. Выпустил дым. Дым он тоже не почувствовал.

— Давай, Тонь, — сказал мужчина, наклоняясь к задней дверце. — Иди. Не могу я. Тяжко мне.

Задняя дверца открылась. Из машины выбралась женщина. Тетя Тоня. Маленькая, сухонькая, в темном платке и пиджаке, хотя полдень стоял жаркий, душный. Он выдохнул с облегчением, шагнул к порогу.

— Теть Тонь! — позвал он. — Здрасьте!

Она не обернулась. Просто пошла к дому. Прошла мимо него, даже не взглянув. Он посторонился, пропуская ее, и вдруг заметил: руки у нее были пустые. Никакого пакета. Он готов был поклясться, что когда она выходила из машины, в руках у нее был пакет с продуктами — он же видел его, белый, с красными буквами, с батоном хлеба, торчащим сверху. Или не видел? Или ему показалось? Он моргнул — руки пустые. Она просто шла, опустив их вдоль тела.

— Теть Тонь?

Она вошла в дом. Он следом. Она шла, не снимая обуви, ступая тяжело, как будто ноги не слушались. Лицо каменное, застывшее. Прошла по коридору, заглянула в одну комнату, в другую — проверяла, все ли в порядке. По пути щелкнула выключателем на стене — свет зажегся. Она удовлетворенно кивнула. Снова щелкнула — свет погас. Он шел за ней, как привязанный, и внутри уже не было паники. Внутри было что-то другое. Что-то, чему он еще не знал названия.

Осмотрев дом, тетя вышла на улицу. Заперла дом на висячий замок. Кивнула водителю, мол, жди, и пошла вниз по улице, к краю деревни. Он за ней. Вскоре они пришли на погост. Кресты, надгробия, аккуратные, заботливо украшенные оградки. Тетя Тоня прошла в глубь, остановилась у свежей могилы. На надгробии было фото. Его.

Тетя Тоня стояла и смотрела на снимок. Плечи ее дрогнули. Она всхлипнула — он не услышал всхлипа, но увидел, как дернулась спина под пиджаком. Медленно, тяжело она перекрестилась — раз, два, три. Пальцы коснулись лба, живота, плеч. Губы шевелились беззвучно, проговаривая молитву. По щеке поползла слеза, оставляя влажную дорожку. Она не вытирала ее. Постояла еще минуту. Развернулась и пошла назад — так же молча, так же не глядя на него. Он бросился следом.

— Теть Тонь, подождите! — он попытался схватить ее за рукав, но пальцы прошли сквозь серую ткань, не встретив сопротивления. Она даже не замедлила шаг.

Он выскочил за ворота погоста следом за ней и замер. На улице была ночь. Не вечер, не сумерки — глухая, кромешная тьма, черная и плотная, будто кто-то залил мир гуашью. Ни звезд. Ни огонька в окнах. Только огромная, неестественно круглая луна висела низко над лугом — тяжелая, налитая мертвенным серебряным светом. Свет этот был холодным и плоским, как от лампы дневного света в морге. Он заливал траву, и трава казалась седой. Заливал реку, и река казалась ртутной. Заливал заборы, и доски в них светились, как кости.

Тетя Тоня уже сидела в машине. Дверца закрылась без звука. Двигатель завелся без звука. Черный седан тронулся с места, развернулся и поплыл по дороге — и колеса его не поднимали пыли, и гравий не хрустел под шинами.

А перед ним стояла фигура. Человеческий силуэт, темный, абсолютно черный на фоне лунного неба. Ни лица, ни глаз, ни складок одежды — только контур, будто кто-то вырезал дыру в реальности и она стояла теперь здесь, на траве, ожидая. Ростом с него. А может, выше. От фигуры не падало тени — или, наоборот, она вся была тенью, сгустком мрака, которому каким-то чудом придали форму. И она протягивала ему руку. Медленно, плавно, как та пчела — он видел каждое мгновение этого движения. Темная ладонь раскрылась, пальцы чуть согнулись в приглашающем жесте. Иди ко мне. Пора.

И он вдруг понял. Понял все и сразу. Почему деревня пуста. Почему нет птиц. Почему тетя Тоня приехала в полдень, а снаружи ночь. Потому что полдень живых — это полночь мертвых. Потому что солнце живых — это луна мертвых. Потому что он ждал ее приезда больше месяца, а она приехала сегодня, ровно в полдень — проверить дом, навестить могилу, попрощаться. Потому что его мир, его светлый июльский денек, его одуванчики и блинчики на воде — все это было там. А здесь — только ночь, только луна, только дорога, по которой уходят навсегда.

Фигура стояла с протянутой рукой и ждала.

Он шагнул вперед и вложил свою руку в протянутую ладонь.