Покров без домового

Глава 1

Земля к середине октября знатно подбыгала. Грязь на деревенской улице схватилась намертво, выгнулась острыми серыми хребтами. Тайга вокруг замерла, осыпаясь сухой золотой хвоей лиственниц, и в этом безмолвии чувствовалось: зима стоит прямо за увалом, ждет своего часа.

Лера приехала из Читы вечерним пазиком. Когда она, таща тяжелую сумку, подошла к калитке, сумерки уже густели, наливаясь тяжелой синевой.

— Ой, приехала! Приехала-таки, мояточка! — Баба Тася выскочила на крыльцо в накинутой на плечи душегрейке, всплеснула натруженными руками. — А я уж испереживалась вся. Заходи в избу, заходи, девка, холодина-то какая стоит!

В избе пахло родным, детским теплом: сухими дровами, топленым молоком и печным дымом. На плите уже шкворчала чугунная сковорода — баба Тася собиралась готовить праздничный ужин к Покрову.

— Завтра ведь Покров, Лерка, — приговаривала старуха, суетясь у шестка. — Граница году. До обеда осень, после обеда — зима. Надо избу подготовить, суседко задобрить, чтоб спал крепко да дом стерёг.

Баба Тася ловко налила на сковороду жидкое блинное тесто. Первый блин зашипел, запузырился, наполняя комнату сытным, сладковатым ароматом.

— Это первый блин дадим суседко, домовому нашему, — строго сказала бабушка, снимая румяный кругляш на расписную тарелку. — Обряд у нас такой, «запекание углов» называется. Сейчас я его на четыре части разделю, по углам разнесу. Ты его не трогай. Я сейчас, только в тепляк сбегаю за топленым маслом для ужина, и разложу.

Старуха накинула платок и вышла во двор, прихлопнув тяжелую дверь.

Лера осталась одна. Дорога из города измотала её, от долгой тряски в пазике и холода желудок болезненно сводило. Горячий блин исходил паром, золотился масляными боками. После общаговских макарон терпеть это было немыслимо.

«Ну что за глупости, — подумала Лера. — Двадцать первый век, какой еще домовой в углах?». Она отщипнула один теплый кусочек. Мягкий, сладковатый. Потом второй. Не успела опомниться, как от первого блина осталась лишь горстка крошек.

В ту же секунду в избе будто потемнело. Огонь в печи резко качнулся, ушел вглубь, и по ногам потянуло странным, сырым холодом, словно прямо из-под половиц дохнуло болотной гнилью. Лера поежилась. Ей вдруг стало неуютно в пустой тихой избе.

Чтобы стряхнуть наваждение, она сняла с гвоздя в сенях дедову курмушку, сунула ноги в меховые тапочки и шагнула за порог. На улице уже совсем стемнело. Небо над черными зубцами тайги было чистым, но каким-то мертвенно-серым.

Снизу, со стороны деревни, доносились пьяные крики — там местный бич, сосед Колька, затеял с приятелями очередной сабантуй. Но здесь, у кромки леса, стояла глухая тишина. Лера плотнее запахнула тяжелые, пахнущие махоркой полы.

От чернеющего за огородом леса веяло такой первобытной тоской, что она обхватила себя руками и, чтобы хоть как-то успокоиться, нервно, вполголоса пробормотала в темноту мамину присказку:

— Покров-батюшка, покрой землю снежком, а меня женишком...

Ветер мгновенно стих. Воздух вокруг будто замерз. Тишина стала такой плотной, давящей, что у Леры заложило уши, а в висках тяжело и часто-часто застучала кровь. Ей показалось, что из темноты леса, из самой чащи, кто-то тихо и протяжно выдохнул в ответ.

Испугавшись, она рванулась к двери. И тут резкий порыв ледяного ветра швырнул по доскам крыльца старое оцинкованное ведро. Оно покатилось с мерзким, скрежещущим лязгом, ударяя по натянутым нервам.

Лера вспомнила, как баба Тася строго наказывала: «Впотьмах пустое ведро в избу не заноси, нечисть на донышке притащишь!». Но ведро снова противно лязгнуло, подгоняемое ветром.

— Да харэ уже греметь, — раздраженно прошептала Лера, желая лишь одного — прекратить этот звук. — Еще с крыльца сдует, ищи его потом в темноте.

Она решительно схватила ведро за холодную дужку. Оно было легким, звонким. Лера занесла его в сени, а оттуда — в теплую избу, и с облегчением поставила прямо у порога.

И в этот момент ведро опустилось на половицы.

Б-у-у-м.

Звук удара был глухим, тяжелым. Словно ведро до краев налили жидким свинцом. Толстые сосновые плахи пола под ним натужно, со скрипом прогнулись. Лера вздрогнула и отступила на шаг.

Дверь хлопнула, вошла баба Тася с банкой масла. Она так и застыла у порога, глядя на ведро. Лицо старухи мгновенно осунулось, покрылось сеточкой глубоких морщин.

— Зачем?.. — тихо, с трудом выдавила она. — Зачем пустое занесла, девка? Темно же на дворе...

— Баб, да ладно тебе, — попыталась улыбнуться Лера, но в горле вдруг пересохло, и слова вышли жалкими, сиплыми. — Оно на ветру гремело страшно. Что ему сделается, ведру-то?

Баба Тася ничего не ответила. Она молча прошла к столу, взглянула на пустую тарелку из-под первого блина и медленно опустилась на табурет.

— Не запекли углы... — прошептала старуха, глядя в темный угол за печью. — Обиделся суседко. Ушел. Нету защиты у дома. А ты... ты позвала. И в дом на донышке занесла.

— Баба, перестань, мне страшно! — прикрикнула Лера, чувствуя, как под ложечкой разливается холодная, сосущая пустота.

— Молчи уж, девка... — выдохнула баба Тася. — Теперь молчи.

Они сидели в гнетущей тишине. Остывающее тесто в миске так и осталось стоять на столе, быстро покрываясь глянцевой, мертвой пленкой.

Около полуночи за окном пошел снег. Он повалил резко, без ветра. Огромные, тяжелые, серые хлопья начали беззвучно залеплять стекла, лишая избу последних крох уличного света. Снег, как и положено в Покров, наглухо укрывал землю.

И тогда ведро у порога ожило. Сначала раздался тихий, царапающий звук. Будто кто-то длинным, сухим ногтем медленно вел по оцинкованному боку изнутри.

С-с-с-кр-р-их...

Баба Тася вдруг дернулась, схватила со стола тяжелую деревянную солонку и метнулась к порогу.

— Иди отсюда, сгинь, не звали! — крикнула она срывающимся голосом и с силой пнула ведро, чтобы выставить его обратно в сени.

Но ведро даже не шелохнулось. Оно вросло в пол, тяжелое, как могильный камень. Старуха охнула и попятилась, торопливо, размашисто крестясь и тыча неслушающимися пальцами мимо плеч. Иконы в красном углу молчали — без домового изба казалась пустой, выстуженной коробкой.

С-с-с-кр-р-их...

Звук повторился, громче, отчетливее. А затем ведро вибрирующе загудело, словно колокол, в который ударили под водой. Из его черной, пустой глубины по полу поползла струйка ледяного, серого тумана. Он пах болотной сыростью, прелой лиственничной хвоей и чем-то сладковатым, застарелым... так пахнет в избе, где покойник отстоял положенные три дня.

Из ведра показалась рука. Она была неестественно длинной, обтянутой серой, влажной кожей, сквозь которую просвечивали тонкие кости. Пальцы с грязными, обломанными ногтями ухватились за край ведра. Железо под этими пальцами с тошнотворным скрежетом подалось внутрь, лопаясь по заклепкам, словно гнилая береста.

Лера открыла рот, чтобы закричать, но легкие будто окаменели. Воздух застрял внутри, а челюсти свело так, что заныли зубы.

Из ведра медленно, с влажным, чавкающим шорохом, вытягивалось нечто. Оно не имело четкой формы — длинное, изломанное тело, покрытое клочьями серой шерсти и прилипшей сухой хвоей. На месте лица у него была лишь гладкая, обтянутая кожей пустота.

Существо медленно повернуло слепую голову в сторону Леры. Воздух в избе стал густым, дышать было нечем. И вдруг из того места, где должен был быть рот, донесся звук. Это не был человеческий голос. Это был шелест осыпающейся лиственницы и глухой вой ветра в печной трубе, который сложился в искаженные, украденные слова самой Леры:

— Пок-р-р-рой...

Длинная, неестественно вывернутая рука вцепилась в край Лериного одеяла. От прикосновения мертвых пальцев ткань мгновенно промерзла, захрустела, покрываясь коркой серого льда.

— Снеж-ж-жком... — прошелестела тварь.

И с нечеловеческой силой потянуло этот тяжелый ледяной саван вверх, натягивая его на онемевшее лицо Леры.

Ткань обожгла щеки могильным холодом. В нос ударил густой, удушливый запах сырой земли, гнилых корней и ржавчины. Лера попыталась сделать последний вдох, но легкие наполнились лишь колючей морозной пылью. Сквозь нарастающий гул в ушах она услышала, как истошно, по-звериному завыла баба Тася. А затем матрас под Лерой вдруг исчез. Доски пола протяжно, жалобно скрипнули, расступаясь, и её с влажным хлюпаньем потащило вниз — в бесконечную, ледяную темноту.

Утром над деревней стояла ослепительная, звенящая тишина. Покровский снег щедро укутал избы, наглухо спрятав под белым саваном всю осеннюю грязь.

В доме бабы Таси было выстужено, изо рта шел пар. Старуха сидела на полу перед молчащими иконами, мерно раскачиваясь из стороны в сторону. Она не плакала, только беззвучно шевелила губами, глядя в одну точку.

Лерина кровать была пуста. На ней лежало лишь идеально ровное, промерзшее до хруста одеяло, припорошенное нетающим снегом.

А в самом центре кровати, тяжело продавив пружины, стояло старое оцинкованное ведро. На его дне чернела горстка болотной грязи вперемешку с сухой хвоей лиственницы. Пустое.