Покорение Сентинеи

Глава 1

Холод.

Он не был похож на холод Севера, знакомый жителям заснеженных деревень, укутанных светом Маяка, там дыхание замерзает на бородах, а реки костенеют под льдом. Нет, этот холод проникал глубже — сквозь плоть, в кости, в самую душу. Он был будто живым.

Сентинея.

Белое проклятие на краю мира, где карты становятся ложью, а компас кружится, словно последняя пьянь. Десятилетия спустя охотники за реликвиями найдут обугленный дневник в трюме затерянного корабля. На первой странице, выведенные дрожащей рукой, будут слова: «Оно ждало нас там, где кончается свет. Там, где время тоже замерзло..».

Корабль «Эребус» вышел из порта под покровом ночи, без фанфар и проводов. Его деревянные брусья, пропитанные смолой и чем-то темнее, скрипели. На борту — не исследователи, а по большей части фанатики и безумцы. Учёные с глазами, горящими лихорадочным блеском, матросы с татуировками странных символов, и он — капитан Алрик Торн. Харизмат и главный безумец в команде, именно он собрал всех здесь

Груз трюма тяжело поддавался логике:

-Ящики с инструментами из черного металла, отливающего синевой, словно крылья жуков-скарабеев.

-Тома в кожаном переплёте, чьи страницы шелестели на ветру, даже когда воздух был неподвижен.

-Шкуры. Не песцов или тюленей, а существ с чешуйчато-меховой шкурой и слишком большими, словно человеческими, глазами, зашитыми в узоры.

И существа.

Их держали в клетках под палубой — гибриды, рождённые от скрещивания ездовых собак и чего-то ещё. Лохматые, с клыками, торчащими из перекошенных пастей, и лапами, заканчивающимися почти пальцами, только сильно волосатые. Они выли. Не на луну, которую давно скрыли свинцовые тучи, они выли в ночь, как будто отвечая на зов, недоступный человеческим ушам.

Торн стоял на капитанском мостике, сжимая в руке серебряный медальон с изображением спирали. Его дневник уже пестрел безумными записями:

«Они говорят, что Сентинея — пустыня. Лгут. Она полна... жизни. Той, что старше звёзд. Мы найдём не полюс. Мы найдём Врата». Стоит ли говорить, что ничего они не нашли, да и о каких "вратах" говорил Торн?

Первые льды показались через неделю. Они не сверкали, как должно льду, он был белый, но тусклый, не знаю как объяснить это. Воздух сгустился, наполнившись запахом гнили и меди. Матрос по имени Харлоу упал за борт в ту первую ночь. Когда его вытащили, он бормотал о «чем-то под водой». К утру он исчез. В каюте осталась лишь лужа чёрной слизи и обрывок ткани с каракулями: «Акмириа... Льдфирниге...».

Торн приказал плыть дальше.

Льды сомкнулись за кормой «Эребуса» навсегда.

Сентинея не прощала.

Она не требовала жертв — она стирала. Льды, вмёрзшие в обшивку «Эребуса», не сверкали, а поглощали свет, как чёрные зубы, впившиеся в дерево. Воздух гудел тишиной, столь плотной, что казалось, будто время замедлилось, застряв в пасти вечной зимы. Даже ветер здесь был иным — не порывами, а бесконечным выдохом, шепчущим на языке, которого не знали человеческие лёгкие.

Первым исчез Вренн, вернее, он первый лишился рассудка. Геолог, чьи карты обещали славу, теперь рылся в снегу голыми руками, бормоча о «узорах», которые видны лишь краем глаза.

— Они здесь, — хрипел он, сдирая кожу с пальцев, — в трещинах… между льдин…

Его тело нашли утром, обнажённым и скрюченным, будто замороженным в попытке убежать. Лицо сохранило выражение экстатического ужаса. В кармане — обрывок дневника: «Она смотрит. Сентинея видит. Она ненавидит тепло наших сердец».

Собаки выли.

выли, уставившись в пустоту, и их вой сливался с гулом льдов. Иногда они грызли собственные лапы, пока кости не обнажались, но не издавали ни звука. Матросы вырезали их одного за другим, но трупы не замерзали — из ран сочилась тёплая кровь, нет - слизь, пахнущая гнилыми водорослями.

Провизия превратилась в прах. Сухари рассыпались при касании, словно пролежали века. Солонина покрылась инеем, пульсирующей в такт мерцанию зелёной дымки на горизонте. Ели только собак. Их мясо было горьким, как полынь, и горело в желудке, но голод заглушал отвращение. После первой же трапезы боцман Грэйвс начал копать.

— Надо спрятаться, — бормотал он, разрывая снег окровавленными руками. — Она найдёт. Найдет по теплу…

Его нашли в трюме, забившимся между ящиков. Глаза будто выклеваны, во рту — комок шерсти с пола. В замёрзшей луже крови рядом — спираль, рисунок спирали на крови.

Ночь стала вечной. Компас вращался, словно обезумевший. Север был везде и нигде. Тени, отбрасываемые фонарями, жили своей жизнью — слишком густые, слишком неправильные. Они повторяли движения, но делали это будто замедленные.

Калхан, штурман, перестал говорить, когда его ноги почернели, одна сплошная гангрена. Он сидел, уставившись в стену палатки, пока однажды...

— Пойду… пройдусь, — прошептал он.

Его ступни были гнилым месивом, но он шагнул. Не упал. Не закричал. Просто исчез в метели, будто снег проглотил его целиком. Через час они услышали вой — не ветра, а множества голосов, слившихся в один. Вой, от которого кровь стыла жилах или это было воображение.

Запись Торна:

«Она не хочет нас убивать. Она хочет, чтобы мы увидели. Но я боюсь спросить — что?»

Уолкрофт, врач, последний сохранял рассудок. Он измерял пульс, записывал симптомы, пока его инструменты не начали ржаветь на глазах.

— Это не гангрена, — сказал он, осматривая почерневшие руки Торна. — Это… реакция. На саму Сентинею. Она отвергает нас. Как инородное тело.

в конце он вколол себе морфий, но смерть не пришла. Его тело скрючилось, кожа покрылась инеем, а глаза застыли, словно глядя сквозь лёд — в бездну, где даже тьма боится себя.

В итоге Торн остался один.

Собаки сдохли. «Эребус» стал гробницей изо льда, его мачты — пальцами мертвеца, вцепившимися в свинцовое небо. В палатке, кроме него, были только образцы пород. Камни, которые он собрал у «полюса» — места, где компас умер, а горизонт свернулся в спираль. Они были тёплыми. Иногда на их поверхности проступали капли влаги, словно лёд плакал.

Последняя запись:

«Она не монстр. Не божество. Она — то, что ненавидит жизнь. Мы не покорили её. Мы стали её частью. Скоро я перестану дышать».

Лампа погасла. Холод сомкнулся вокруг, плотный, как вода в лёгких. Торн засмеялся. Звук был похож на треск льда.

А Сентинея слушала.