«Пока ты держишь меня»

«Пока ты держишь меня»

Я не помню своего имени. Не помню, откуда я. Но одно я знаю точно: я здесь, чтобы найти её.

Под босыми ступнями холодный песок. Вода понемногу набирается в отпечаток пятки. Я поднимаюсь выше, к полосе сухого камыша, и вижу, как от берега отходит лодка. Лодочник наваливается на весло. Дерево один раз стукает о борт.

Лета.

Слово держится так же прочно, как холод в ступнях. Человек, от которого я его услышал, успевает исчезнуть из памяти раньше, чем лодка скрывается в тумане.

Пробую вспомнить её лицо. Вижу только место рядом с собой и зачем-то отступаю на полшага, чтобы ей было куда встать. Левая рука согнута. Я распрямляю пальцы, и они снова сходятся, будто им дали подержать что-то тёплое.

С берега поднимается тропа. Внизу корни деревьев подмыты, между ними блестит вода. Выше корни лежат поперёк сухой земли, и каждый можно переступить. Я ещё слушаю реку. Мне кажется, если стук повторится, я вспомню, кого надо звать.

* * *

На середине реки я ещё знал, как её зовут.

Вдоль борта тянуло обломок тростника. Он то отставал, то снова приближался, поворачиваясь светлым срезом вверх. Скамья холодила через брюки. Я чуть подвинулся и почувствовал под пальцем мягкую щепку. От воды пахло илом и набухшим деревом.

— Здесь женщина была? Светлые волосы. Галя.

Женщина напротив подняла глаза. Она давно разглаживала рукав над запястьем. Складка уже исчезла, а рука всё возвращалась к тому же месту. У носа лодки сидел человек в светлой рубахе и придерживал ладонью пустую скамью рядом с собой. Когда я заговорил, он передвинул руку ближе к колену, освободив ещё немного места.

— Вы её не видели?

Они молчали. Тогда я обратился к лодочнику. Борода у него была подрезана неровно, у самого уха оставалась седая прядь. Он держал весло за середину и смотрел туда, где вода начинала светлеть у корней.

— Вы Харон?

— А тебя как зовут?

— Александр.

— Ногу убери.

Я отодвинул ступню. Мимо прошёл конец весла. Лодку качнуло, пожилой пассажир возле меня съехал со скамьи, и я подхватил его под локоть. Он был тяжелее, чем показался по узкому бескровному лицу. Сел, дождался, пока борт перестанет подниматься, и тихонько высвободил руку.

— Я… — сказал он.

Я подождал. Он уже смотрел себе на колени. На штанине у него держалась маленькая белая нитка. Он попробовал её стряхнуть, и нитка пристала к пальцу.

— Вы не перевозили мою жену? Она должна была быть здесь до меня.

Харон вывел весло из воды. С лопасти скатилась узкая струйка.

— Когда сходят, я им под ноги смотрю. Что ещё о ней помнишь?

Я начал с волос. Хотел вспомнить, как они лежали у виска, но глядел в это время на женщину напротив, и получалось её лицо. Пришлось опустить глаза.

— Когда она сердится, сначала поправляет вещь. Если чашка у края, передвинет. Потом скажет, что я опять поставил её под локоть.

Женщина перестала гладить рукав.

— А когда тебе плохо? — спросил Харон.

Я вспомнил чьи-то тёплые пальцы у воротника. Тут же захотелось податься назад и сказать, что сам справлюсь. Движение я помнил, а кто стоял рядом и зачем прикасался, сказать не смог.

— Она…

Харон дал мне дослушать тишину. За лодкой разошлись две гладкие полосы, и тростник застрял между ними. Я оглянулся туда, откуда мы плыли. Ещё недавно мог назвать улицу, на которой жил. Теперь мне приходили в голову отдельные первые звуки. Одного хватило бы на город у моря, другого — на длинную кирпичную стену под дождём. Я не знал, где среди этих мест моё.

— Какая это река?

— Лета.

Я узнал название. Когда-то читал его, кажется, в книге с тонкими серыми страницами. Хотел припомнить, что в той книге случалось с людьми на другом берегу. Вода поднялась почти до края борта, и я взялся за дерево обеими руками.

— Дайте мне сойти. Я поищу её сам.

Лодка мягко остановилась. У самого носа оказался язык песка. Человек в светлой рубахе снял ладонь со скамьи и первым вышел, придерживаясь за борт. За ним поднялась женщина. На мокром дереве осталось тёмное пятно от её рукава.

Харон подал мне руку.

— Осторожно. Здесь скользко.

Я ступил в холодный песок. Под пяткой сразу выступила вода. Имя жены было совсем близко. Я мог бы назвать, сколько места оно занимает во рту, как мягко кончается, как звучит из другой комнаты. Я попробовал произнести его и услышал собственный вдох.

Лодочник ещё держал меня. Я хотел сказать ему, кого он сейчас высадил. Первого звука не нашлось. Тогда я разжал пальцы и отступил на сухое.

* * *

Тропа вывела меня к дереву с раздвоенным стволом. За ним расходились три дороги. На каждой горел факел. Возле среднего огня женщина прикрывала пламя ладонью от ветра. Я шагнул ближе и увидел, как из трёх неподвижных профилей складывается её лицо. На щеке у самого уха лежала полоска копоти.

Геката.

Чёрная собака подняла голову, проследила за моими ногами и снова положила морду на лапы. От факела пахло тлеющей паклей. Левую щёку грело, правую холодил ветер с реки.

— Ищешь женщину? — спросила та, что стояла посередине.

— Мою жену.

— Она поднялась раньше тебя. Я слышала, как она звала.

Я подошёл так близко, что женщина отвела факел в сторону.

— Куда она ушла?

Она стала поправлять обуглившийся конец фитиля. На соседней дороге одна из женщин опустила огонь почти к земле. В глине проступили отпечатки босых ног.

— На всех трёх тропах увидишь её следы. Найди, где она остановилась передохнуть.

Я посмотрел на ближние отпечатки. У каждого был одинаково глубоко вдавлен большой палец. Слева следы уходили между камней. Ветер сносил туда пыль, и от ближней пятки остался один край. Справа тропа казалась ровной, и можно было идти быстро. У средней дороги стояла низкая известковая стена. На ней возле самого поворота белело пятно, как там, где со штукатурки недавно смахнули пыль. Под стеной огонь едва доставал до глины.

Тут справа позвали. Слов я не разобрал. Сначала голос прозвучал почти сердито, потом смягчился. Так окликают человека, который взялся за дверь и вот-вот её за собой закроет.

Я шагнул на правую тропу.

— Что она сказала? — спросила Геката.

Я прислушался. Голос больше не повторялся. От этого он казался ещё ближе.

— Это она.

Геката опустила факел к стене. На извести дрогнул свет. Я пошёл на голос. На повороте я оглянулся и увидел, что все три огня выстроились в один ряд. Дальше я слышал только мягкий шорох глины под ногами.

* * *

Женщина ждала у двери в белой стене. От неё пахло мылом и тёплой тканью. Я увидел светлые волосы, прядь у уха и сразу захотел её убрать. От облегчения у меня на мгновение ослабели колени. Я остановился, переждал и только тогда подошёл.

— Ты здесь, — сказал я.

— Я ждала.

Она говорила негромко. За её спиной была дверь с вытертой деревянной ручкой. Если войти и прикрыть её за собой, больше не надо будет высматривать никого на дороге. Я уже потянулся к ручке.

— Теперь можно отдохнуть.

Она взяла меня за правую руку. Слишком быстро для той осторожности, которой я ждал, сам не понимая почему. На запястье у неё лежала полоска света. Рука двинулась, а полоска ещё миг оставалась на прежнем месте.

— Отпусти на минуту.

— Ты всегда так много на себя берёшь.

Между пальцами потянуло кожу. Я попробовал повернуть ладонь, и хват стал крепче. Она всё ещё улыбалась. Мне стало неловко от мысли, что я могу ошибаться и причинить ей боль недоверием. Я уже готов был попросить прощения.

— Что тебе сейчас нужно? — спросил я.

— Чтобы ты был рядом.

— А ещё?

Её губы приоткрылись. Она смотрела на меня и ждала, пока я сам что-нибудь скажу. Так близко я мог видеть, что левая бровь у неё то выше, то ниже. Я успевал подумать, что помню её именно такой, и бровь ложилась туда, где я хотел её видеть.

— Руку отпусти. Больно.

За стеной коротко стукнул металл. Женщина переставила ногу, подол зацепился за сустав, и я увидел тусклую бронзу там, где ждёшь увидеть пятку. Я рванулся. Капля крови сорвалась с большого пальца и упала в пыль.

— Ты же узнал меня, — сказала она.

Она протянула ко мне пустую ладонь. Пальцы слегка подрагивали. Я чуть не подставил руку снизу, как делал, когда жене было тяжело держать чашку.

Я отступил. За её плечом в проступивших сквозь стену ветвях шевелился ветер. Дверная ручка ещё держалась в воздухе, уже отдельно от дерева. Женщина посмотрела на кровь. Голос у неё вдруг стал хриплым.

— Эмпуса. Вот тебе имя.

Бронзовая нога ударила о камень.

Я побежал. За спиной снова позвали из другой комнаты, с тем же нетерпением и той же лаской в конце. Я слышал голос и чувствовал на ладони тёплую кровь. Когда показались факелы, я едва не сбил плечом женщину у средней тропы. Она отвела огонь. Я опёрся левой рукой о стену.

Бронза стукнула совсем рядом. Чёрная собака перегородила правую тропу. Свет факела лёг на вздыбленную шерсть у неё на загривке.

— У себя оставайся, — сказала Геката, глядя поверх моего плеча.

За спиной послышался знакомый вдох перед окликом. Я стиснул зубы. Следующий удар бронзы прозвучал дальше. Геката опустила факел к глине.

Рядом с моей рукой в косом свете проступили четыре светлые полосы. Ниже пыль была стёрта полукругом, шириной с основание ладони. В глине под стеной два отпечатка левой пятки легли один на другой. Я приподнял локоть, как делал на ступенях, когда она отставала. На этой высоте её пальцам было удобно взяться за рукав.

Мне захотелось оглянуться и спросить, правильно ли я понял. Женщина с факелом смотрела на огонь. Я прошёл мимо неё вдоль стены. Первые шаги после пятна были короткими, один след коснулся другого, дальше между ними снова появилось место.

На изломе стены я последний раз услышал за спиной голос. Он звал меня к двери, которой больше не было. Я посмотрел вниз, туда, где её следы сходили с глины на камень, и пошёл дальше.

* * *

У ручья на широкой плите сидела женщина. На коленях у неё лежал кусок полотна, а рядом стоял глиняный сосуд, полный почти до краёв. Я остановился в нескольких шагах. Вода была мелкая. Под ней ясно виднелись камешки и коричневая от песка щель между плитами.

— Руку покажи.

Я спрятал ладонь за спину. Женщина взглянула на тёмное пятно у меня на рубашке, подняла сосуд и полила на чистый край плиты. Вода собралась в неглубокой выемке.

— Сюда положи. Кровь смоешь.

Я сел рядом и опустил руку в выемку. В холодной воде кожа перестала тянуть. Женщина подала мне полотно. На указательном пальце у неё был обрезанный почти под корень ноготь.

— Кто вы?

— Мнемосина.

— Помогите мне вспомнить её.

Она подала мне сосуд. Я взялся левой за горлышко. Женщина ещё держала его за дно. Я подставил правую ладонь с полотном, и только тогда она отпустила.

— Кто удержал тебя у лестницы?

Под ступнями уже шла знакомая дрожь, и белое пятно на воде желтело.

Под перчаткой горячо.

Я стою на колене, ладонью на решётке. Между прутьями уходит вниз жёлтый свет. На секунду кажется, что площадка висит над самым огнём. Дым отступает, проступают трубы, выступ опоры, лестничный марш.

Бургас. Нефтохим. На обходе я проходил мимо этой опоры, даже не поворачивая головы. Теперь место открывается по куску, и каждый кусок надо успеть узнать. Край маски тянет скулу. Воздух идёт с сухим шорохом. Собственный выдох так громок, что за ним пропадает голос, который я только что слышал.

Он у трубы. Согнутое колено, полоса на рукаве. Другая нога вытянута, как у человека, который сел поудобнее и сейчас поднимется. Он смотрит на меня и тянет руку. Под рукавом открывается чистая полоска запястья. Я почему-то вижу её отчётливее лица.

— Сейчас.

Голос остаётся внутри маски. Я беру его под мышку. Он упирается здоровой ногой, мы поднимаемся наполовину, и тут его вес уходит в сторону. Мне приходится опустить его обратно. Он смотрит, не убирая руки. Я сержусь на него за то, что он не встаёт, на себя за то, что взялся не с той стороны. Внизу кричат, а я не могу даже повернуть голову.

— Помоги мне немного.

Он кивает. Я наклоняюсь ниже, он цепляется за плечо и отталкивается. В этот раз я чувствую, куда ляжет тяжесть. На решётке рядом с коленом есть тёмный шов. Ставлю туда пятку, переношу вес и жду, пока нога перестанет дрожать. Потом встаю.

Вместе с ним я стал шире. У опоры одежда цепляется за выступ. Хочется рвануть вперёд. Приходится вернуться на полшага и высвободить край ткани. Он у меня за спиной дышит часто, пальцы подрагивают возле ключицы. Внизу что-то лопается. Звук проходит по трубам и отдаётся в зубах.

Лестница уже видна. Я прижимаюсь боком к опоре, потому что колено снова подламывается. В щель между трубами бьёт свет. На секунду ясно вижу гайку у локтя и чёрный край изоляции, а человека прямо передо мной замечаю, только когда он хватает коллегу за куртку.

Я держу крепче. Мне кажется, он вот-вот выскользнет у нас из рук.

— Держу, — говорит человек с лестницы.

Я всё ещё не отпускаю. Тогда он смотрит мне в глаза и повторяет. Я разжимаю пальцы, тяжесть уходит сразу, и меня тянет за ней, вперёд, к перилам. Другая ладонь ложится между лопаток. Кто-то подаёт мне локоть, и я ставлю ногу туда, куда мне показывают. На последней ступени пытаюсь сказать, что уже могу сам. До меня доходит, что я говорю это в маску, которую всё ещё не снял.

За ограждением светлее. Ветер тянет дым в другую сторону. Я стягиваю маску, воздух кажется мокрым, хотя язык с трудом отделяется от нёба. Коллега лежит рядом. Возле него кто-то на коленях. Из-под его рукава опять видна та полоска кожи, чистая, как прежде. Потом чужое плечо заслоняет её, и я впервые смотрю, кто стоит рядом со мной.

Глина холодила пальцы. Я сидел у ручья. Вода в сосуде ещё колыхалась, хотя руки у меня уже не дрожали.

— Коля, — сказал я.

Это он стоял за мной. Я помнил, как позже мы с тем, кого я нёс, сидели за одним столом и он пытался рассказать про пожар смешно, чтобы не спрашивали о ноге. Коля в моей памяти появлялся уже за ограждением. До этой минуты я бы сказал, что спустился к нему сам.

Мнемосина протянула ладони. Я отдал ей сосуд. Она подождала, пока я совсем уберу руки, и только тогда поставила его на камень.

— Я всё ещё её ищу, — сказал я.

— Тропа над ручьём.

Она показала туда подбородком. На тропе я расправил плечи. Между лопатками ещё чувствовалось короткое, уверенное давление.

* * *

Дом стоял чуть в стороне от тропы, и я заметил его по звуку посуды. Внутри кто-то убирал со стола. Тарелки ставили одна на другую с короткой паузой, как ставят дома, чтобы никого не разбудить. От этого звука у меня вдруг заболели плечи. Я понял, как долго держал их поднятыми.

На пороге сидел молодой человек. У виска у него были мелкие серые перья. Он пригладил их рукой и подвинул ноги.

— Зайдёшь?

За столом стояли два стула, один возле тёплой стены. Я остановился на пороге. Из комнаты тянуло сухим теплом, и уже трудно было заставить себя снова идти по камню.

— Я ищу жену.

— Сядь хоть на минуту.

Он дождался, пока я сяду. Я перенёс вес на спинку, и она выдержала сразу, без скрипа. У стены за занавеской прошли две тихие фигуры. Одна сложила полотенце, другая поставила на стол две чашки. Потом из-за занавески донёсся её смех. Тихий, с коротким выдохом в конце. Я не расслышал слов и на этот раз остался сидеть.

— Она пришла? — спросил я.

Молодой человек взглянул на занавеску.

— Поспи. К утру всё будет на месте.

— Гипнос?

Он повернул чашку ручкой ко мне.

Я почти пожалел, что узнал его. Всё, чего я тогда хотел, помещалось на этом стуле. Тёплая стена, чашка, которую можно взять здоровой рукой. Она уже дома.

Одна чашка стояла у самого края. Я отпил тёплой воды и передвинул чашку к середине. За занавеской звякнула ложка. Чуть погодя её положили на блюдце. Чашка снова стояла у края, ручкой ко мне.

Я подвинул её подальше и оставил пальцы на ручке. Ложка звякнула. Пауза. Блюдце.

Чашка опять стояла у края. Ладонь была пуста, но сохраняла тепло.

— Онейры стараются, — сказал Гипнос.

За занавеской смеялась она. Я уже знал, когда звякнет ложка, и всё-таки хотел дослушать. Подниматься пришлось, опираясь на стол.

— Ты устал, — сказал Гипнос.

— Да.

Я поблагодарил за воду. За занавеской звякнула ложка. Гипнос взял со стола мою чашку. На дереве остался мокрый круг. Я уже ждал, что ложка коснётся блюдца, когда за тканью кто-то босиком прошёл по половицам.

Дверь оставалась приоткрытой. С улицы в щель потянуло холодом.

Я вышел.

* * *

У порога стоял человек с лицом, похожим на лицо Гипноса. Те же брови и чуть опущенный угол рта. За его плечами темнели сложенные крылья. Сквозняк тронул занавеску за моей спиной. На крыльях ни одно перо не шевельнулось.

— Ты рано, — сказал Гипнос из комнаты.

— Он уже вышел.

Я ступил на широкую плиту. Вода натекла на неё с травы. Человек у порога переступил босой ногой на мокрое, освобождая мне сухой край. За плитой начиналась узкая дорога.

— Танатос, — сказал я.

Он не ответил. Я слышал, как стучит ткань у двери. Дорога была у него за спиной, и мне оставалось только пройти мимо. Я всё ещё ждал, что он назовёт место, где искать.

— Если Харон уже увёз её, — сказал он наконец, — куда ты пойдёшь?

— Туда, куда увёз.

— А если и там её не найдёшь?

Я ответил бы, что найду. В мыслях я уже видел, как схожу на другом берегу, спрашиваю о ней у каждого встречного. Потом ещё берег. И ещё. Я мог представить сколько угодно дорог, пока на последней всё-таки стояла она.

Танатос ждал. Тогда я впервые попробовал вообразить, что все эти дороги кончились.

Сначала вышла какая-то комната без стен. Потом появился стол, край занавески, чашка, которую я привык ставить под локоть. Я увидел, как утром подойду к окну. За стеной сосед зашнурует ботинки, потом уронит ключи. Я скажу, что он опять опаздывает. Я ведь всегда ей это говорил.

— На хрен мне мир, в котором её нет?

Я всё ещё видел чашку на краю стола. Ждал, что она её подвинет, хотя сам же представил комнату пустой.

И всё же я хотел услышать, как за стеной упадут ключи. Глотнуть воды. Открыть форточку. Я отвернулся, будто Танатос мог услышать и это.

Вспомнилась другая зима. Мы ехали за петлями для кухонного шкафа, и на съезде она попросила свернуть к морю. Я сказал, что холодно. Она посмотрела на меня и спросила, когда я в последний раз видел море зимой. Пришлось свернуть. На стоянке у воды были только мы. Она опустила стекло, и в машину сразу задуло. Я потянулся включить печку. Она придержала меня за рукав, дала очищенную половину мандарина и попросила посидеть так ещё минуту. Мы сидели с открытым окном, мёрзли, и я ел дольки по одной, чтобы можно было ещё немного не трогаться. На обратном пути я первым предложил заехать туда опять в воскресенье.

Теперь я никак не мог вспомнить, доехали ли мы тогда до магазина. Помнил, как у неё на пальцах осталась белая нитка от мандарина и как она, чтобы не бросать её под сиденье, держала ладонь раскрытой до самой дороги.

— Чего ты попросишь для себя? — спросил Танатос.

Я сжал правую руку и сразу разжал от боли. Ступни замёрзли, за порогом Гипноса было тепло. Тогда у моря можно было отложить дорогу ещё на минуту. Сейчас мне предстояло идти, не зная, где она. Я открыл рот и снова закрыл. Слова, которые я собирался сказать, не могли приблизить её ни на шаг. Я всё-таки сказал их.

— Я тоже хочу вернуться.

Танатос смотрел на меня.

— Переправу, — сказал я. — И мне тоже.

Он чуть отступил. Дорога оставалась такой же узкой. Я повернулся боком и шагнул. На мокром камне повело пятку. Я успел опереться о стену, рана снова отозвалась, и через секунду я уже шёл один, придерживая правую руку у груди.

* * *

Ниже тропу пересекала вода. Я присел, размотал полотно и опустил пальцы в ручей. Стоило пошевелить большим пальцем, как боль собралась у самого разреза. Я осторожно промыл руку и снова обернул её тканью. Через воду виднелся плоский камень, похожий на тот, у которого сидела Мнемосина.

Я попробовал вспомнить лицо Коли. Увидел его ладонь у своего плеча, а потом вдруг ощутил знакомое тепло у самого воротника.

Мокрый свитер висит на батарее. С рукава капает в оцинкованный таз. В тепле от шерсти пахнет чердачной пылью. Наверху я поджал край латки и подставил под течь жестянку. Теперь стою у шкафа с сухой рубашкой в руках. Один рукав вывернулся, ладонь упёрлась в ткань. Стоит поднять локоть, как опять тянет под лопаткой.

— До сухого дня дотянем, — говорю я.

Она сидит на краю кровати. Я отодвинул её кресло к батарее, когда от окна потянуло сыростью.

— Крыша дотянет. Ты ел?

— Ел.

— Что?

Вспоминаю хлеб на кухонной доске и нож, который так и остался лежать рядом. Пытаюсь придумать, что мог съесть между кухней и лестницей. Улыбаюсь раньше, чем успеваю соврать второй раз.

Она упирается ладонью в покрывало и подвигается. Другой локоть держит у самого бока. Я знаю, что ей больно поднять руку.

— Сядь. Поспоришь потом.

— Я сам.

— Вижу.

Я тяну рубашку, и пуговица сухо щёлкает о дверцу шкафа.

— Ступенька под тобой долго скрипела, — говорит она. — Я думала, позовёшь.

Я ещё чувствую холод перил в ладони.

— Думал, отпустит.

Она ждёт. Её ладонь всё ещё лежит на покрывале. Я перестаю тянуть ткань.

— Подержишь рукав?

Она убирает ладонь, и я сажусь. Подвигаюсь ближе, чтобы ей было легче дотянуться. Она берёт манжету двумя пальцами и расправляет ткань. Я жду, пока она закончит. Потом просовываю руку. Когда пальцы показываются из манжеты, она разглаживает шов большим пальцем.

Я уже подаюсь вперёд. На лестнице остался фонарь. Она поправляет мне воротник.

— Посиди ещё.

Я сижу. Капля падает в воду, и таз отзывается тише. Её пальцы уже лежат на покрывале, а у воротника ещё тепло.

— Галя.

Я сидел у воды. Под коленом был острый камешек. Я произнёс имя ещё раз, сперва тихо, потом так, как окликал её, когда она уже выходила из комнаты. Вернулся взгляд после неудачной шутки, вздох, когда я отвечал, не дав ей договорить. Я ещё с трудом собирал лицо и уже слышал, как она со мной не соглашается.

В ручье плыл светлый лист. Он задержался у травинки, повернулся и скользнул под каменную стену. Чуть выше воды в стене остался проём, в который можно было пройти боком. Я поднялся и пошёл туда.

* * *

За стеной пахло вскопанной землёй. Я ещё не видел сада, а уже представил тёмный ком, расколотый лопатой, и белый корешок, прилипший к железу. Где-то капала вода. Между каплями слышалось сухое трение листьев.

По желобу вдоль стены бежал ручей. Дальше он уходил под плиты. Возле желоба росли низкие деревья с перекрученными стволами. На одном треснул плод. Из щели выглядывали тёмные зёрна. Под ним стояла скамья.

Сначала я увидел руку, лежавшую на камне. Потом светлую ткань и волосы, собранные на затылке. Несколько прядей касались шеи. Я пошёл быстрее, заскользил на плитах и упёрся ладонью в ствол. Кора вдавилась в повязку.

Женщина повернула голову. Мне понадобилось ещё несколько шагов, чтобы её лицо перестало рассыпаться на отдельные черты. Потом она подняла левую бровь.

— Саша?

Я остановился. Я столько раз пытался вспомнить, как сам представился Харону, и теперь узнал своё имя по тому, как оно прозвучало у неё.

— Галя.

Она улыбнулась и открыла рот, чтобы что-то сказать. Тут она заметила повязку. Улыбка ещё держалась, а она уже выпрямилась, опираясь на край скамьи.

— А ты почему здесь?

Мне хотелось обнять её сразу всю, проверить щекой, губами, руками, что она есть. Я опустился перед ней на одно колено и осторожно коснулся её пальцев. Они были прохладные.

— Я тебя искал.

Она перевернула мою правую ладонь. Полотно сдвинулось. Между его краями показалась красная полоска.

— Что с рукой?

— Поцарапал.

— Это я вижу. Дай сюда.

Она потянула за конец повязки. Я дёрнулся, и ткань едва не выпала.

— Погоди. Ты можешь хоть сейчас не помогать?

Я положил ладонь ей на колено. Галя стянула полотно чуть плотнее. Её большой палец не сразу подхватил край, и она сердито поджала губы. Она закончила сама. Потом провела ладонью по моему затылку. Я поднял голову. Шея за это время успела затечь.

— У стены ты останавливалась? — спросил я.

— У низкой, с известью? Да. Там у меня нога всё время уезжала. Я сперва ждала, что кто-нибудь подаст руку. Потом пяткой нащупала сухой край и пошла вдоль стены. Здесь попробовала обойти сад. Дальше везде вода под камнем.

— Я услышал твой голос на другой тропе.

— Я звала, когда ещё думала, что могу встать. Тут уже никого не звала. Села и слушала воду.

Она взяла мою левую руку. Её пальцы легли так, как я пытался сложить свои на песке. Мне даже не пришлось менять хват.

— Вот так ты держал. Только сильнее. Я хотела сказать, чтоб ослабил, а сказать не могла.

Я чуть разжал пальцы.

— Сейчас больно?

— Сейчас нет.

За скамьёй упал плод. Звук был негромкий, тяжёлый. Галя посмотрела вниз, будто на секунду забыла, кто рядом.

— Ты как сюда попал, Саша?

Я знал, что ступил в лодку и назвал своё имя. Всё, что было перед этим, не соединялось ни в одну картину. Пальцы помнили её руку, а я не мог сказать, где держал её в первый раз. Галя ждала. Мне всё время хотелось дать ей какой-нибудь ответ, лишь бы она перестала так смотреть.

— Я не помню. Мне было страшно, что больше тебя не увижу.

— А мне без тебя, по-твоему, как?

Она сказала это тихо. Я поднял голову.

Я сел на край скамьи. Между нами оставалось место для ещё одного человека. Какое-то время мы оба смотрели на желоб. Галя подтянула к себе мою перевязанную руку и расправила выбившийся край полотна.

— Знаешь, Саша, мне сперва тут даже понравилось. Ничего не надо было терпеть, никого не надо звать. Потом я поняла, что жду, когда откроют дверь.

— Хочешь домой?

— Хочу. Я очень замёрзла в плечах. Мне бы мой халат. И кресло к окну.

— От окна дует.

— Зато оттуда видно, как ты открываешь калитку.

Я вспомнил вытертый локоть на её халате и тяжёлый пояс, который вечно попадал под колесо кресла. Уже хотел предложить новый халат.

— Только не вздумай опять покупать, — сказала Галя.

Я улыбнулся. Она придвинулась ближе. На скамье стало тесно, и я впервые за всё время позволил себе посидеть так, пока она сама не отстранилась.

— Я мандарин вспомнил, — сказал я. — Когда мы за петлями поехали.

— Так и не купили. Магазин закрылся, пока мы сидели.

— Я думал, ты сердилась.

— Я в следующее воскресенье два взяла.

Она сказала это, глядя на мои пальцы. Я вспомнил два мандарина на приборной панели. В одном месте на кожуре лежало пятно солнца. Я тогда ещё спросил, зачем она их положила так, что они будут кататься на поворотах. «Чтоб согрелись», — сказала она и придержала их рукой. Я подержал её прохладные пальцы, пока она не сказала, что пора ехать.

Я подставил локоть раньше, чем она переставила ногу.

— Подожди. Вот сюда дай.

Галя отвела мой локоть чуть в сторону. Под её ладонью натянулся рукав. Я подождал, пока она перенесёт на меня часть веса. Мы встали.

— Куда дальше? — спросил я.

Она показала на дверь в конце сада. Издалека я принял её за тёмный промежуток между деревьями. Теперь видел тёплую полоску света у порога.

* * *

Мы подошли к двери медленно. Галя опиралась на моё левое предплечье, после нескольких шагов останавливалась и осторожно ставила ногу дальше. В первый раз я потянул её за собой. Она задержала мою руку. Дальше я шёл с её скоростью.

За дверью было прохладно. В каменных чашах у стены лежала земля. Из одной рос тонкий зелёный побег, в другой остались сухие корни, ещё сохранявшие форму горшка. Женщина за каменным столом держала раскрытый гранат. Одно зёрнышко застряло у неё между пальцами. Перед ней стояла пустая чаша.

— Персефона, — сказал я.

Она подняла глаза.

— Ты нашёл её.

— Отпустите её, пожалуйста. Ей нужно…

Персефона перевела взгляд на Галю. Высвободила зёрнышко ногтем, уронила его в чашу и пододвинула её ближе.

— В саду тебе было легче.

Я ещё держал Галю под локоть. Она чуть повернула руку, и я убрал свою. Галя задержала пальцы на краю чаши, потом подвинула её обратно. Чаша тихо скребнула по камню.

— Домой, — сказала Галя.

— С ним?

Галя ответила не сразу. Я видел, как она смотрит на мою ладонь, на край повязки, потемневший от воды и крови.

— С ним. У нас дома есть о чём поговорить.

Персефона положила гранат в чашу и убрала её с края стола. Галя опёрлась ладонью о камень. На запястье у Персефоны остался красный потёк. Она стёрла его большим пальцем и прошла за колонну. Там скрипнула створка.

— Придержи дверь, — сказала ей женщина у длинного стола.

Только теперь я увидел, что их трое. Ближайшая тянула из рыхлого пучка тонкое волокно. Средняя держала нить между разведёнными пальцами. У самого края ногтя у неё была трещина, и она чуть поворачивала руку, чтобы нить за неё не цеплялась. Последняя сидела дальше от огня. На её коленях лежали закрытые ножницы. Большой палец она уже просунула в кольцо.

— Мойры, — сказал я.

Женщина с нитью подняла глаза.

— Лахесис. Клото занята. Атропос пока слушает.

Она опустила руку к краю стола. Я увидел две нити, уходившие от её пальцев в тёмный проём. Одна была натянута, другая чуть дрожала. Я положил на доску правую ладонь. Тепло сразу прошло сквозь влажное полотно, и под ладонью отозвался слабый толчок.

— Другую руку, — сказала Лахесис.

Галя взяла меня за левую. Я хотел высвободиться, но Лахесис придвинула к нам край дощечки, на которой работала.

— Вместе.

Мы положили на дерево соединённые руки. Лахесис коснулась наших пальцев. Её глаза оставались на нитях.

— Ещё держит.

— Обоих? — спросила Персефона.

Нить слева провисла. Лахесис придержала её пальцем. Я потянулся к нитям правой рукой, и та, что дрожала, натянулась до тонкого звона.

— Дай ещё чуть-чуть, Клото.

Клото отпустила с веретена ещё виток. Лахесис подхватила нить снизу и подождала, пока стихнет звон.

— Что нужно отдать?

Галя разжала пальцы и сдвинула ладонь в сторону. Я опустил раненую руку на край дощечки. Под ней ещё раз толкнулось, слабее.

— Покажите дорогу. Для нас обоих.

Лахесис потянула дощечку к себе, и та качнулась. Атропос вынула палец из кольца и придержала угол. Лахесис развела нити по краям дощечки. Потом взглянула на Персефону. Та нажала плечом на створку, и в проём потянуло водой и тёплой звериной шерстью.

— Лодка у камней, — сказала Персефона. — До неё ещё надо дойти.

Галя шагнула к двери первой.

— Лодку отсюда видно?

— Из арки увидишь, — ответила Лахесис. — Держись правой стены. За воротами по одному.

Галя позвала меня по имени. Я отнял руку от дощечки.

Персефона коснулась её плеча.

— Не оглядывайся на сад. Ты уже выбрала.

Галя кивнула, и мы вышли. Сначала я слышал воду. Потом между её ударами стало различимо глубокое дыхание. В паузе отозвалось другое. И ещё одно, совсем близко.

* * *

Коридор расширился перед низкой аркой. Дальше лежал косой склон. Внизу у воды белели камни, а возле них темнел один край лодки. Я видел его между передней лапой и стеной. Сперва мне показалось, что лапа тоже из камня.

Цербер лежал поперёк ворот. В шерсти у него на груди застряла мелкая галька. Средняя голова была выше двух других. Через морду шёл старый рубец, и губа по одну сторону рубца чуть приподнималась даже во сне. От пса пахло мокрой шерстью и тёплым воздухом из глубокой норы.

Галя остановилась. У правой стены тянулась полоса камня. За аркой она сужалась и нависала над склоном. Галя сняла руку с моего локтя и повела ладонью по кладке, пока пальцы не легли на выступ. Под её ногой хрустнул песок. Я подался к ней. Она уже поставила пятку ближе к стене и осторожно перенесла на неё часть веса.

Средняя голова повела ухом и открыла глаза. Пёс подобрал ближнюю лапу. Между ней и стеной открылось ещё с полступни. На миг мне показалось, что он уступает нам дорогу.

Я шагнул влево, освобождая Гале подход к арке. Голова повернулась вслед за мной.

— Галя, выбирайся отсюда. Пожалуйста. Иди к Харону.

Она посмотрела вниз, туда, где виднелась лодка.

— А ты?

— Я пойду следом. Скажи ему, что нас двое.

Галя взяла меня за два пальца. Другой рукой она по-прежнему держалась за выступ. Мне показалось, что можно постоять так ещё немного.

— А если мы потеряем друг друга?

— Я тебя найду. В нашем мире. В этом. В любом другом. Я найду тебя, Галя.

Она подтянула мой рукав к запястью, как делала в прихожей, когда я уже брался за дверную ручку.

— Скажу, что ты идёшь.

Я разжал пальцы. Галя боком прошла у меня за спиной. Песок хрустнул уже за аркой. Когти Цербера отозвались сразу.

Пёс встал разом, всем телом. Ближняя к стене голова пошла за звуком. Я ещё мог отступить в коридор. Я шагнул ей наперерез. Удар пришёлся в грудь. Меня отбросило к правой стене, на то место, где только что стояла Галя. Я осел на колено. У самого лица с сухим щелчком сомкнулись зубы.

За аркой посыпалась мелкая галька. Я услышал короткий выдох и ещё один шаг. На этот звук повернулась вторая голова.

Я упёрся левой ладонью в пол, поднялся и навалился плечом на шею, пока голова не отвернулась от спуска. Шерсть была горячей у кожи. Цербер тряхнул головой. Я вцепился левой в шерсть и удержался. Из ближайшей пасти тянуло сырым теплом. Оно забиралось под манжету, которую Галя только что поправила. Рядом с моей ногой на камень капнула слюна.

Её шаги уходили вниз. Между ними я успевал вдохнуть. Потом по склону покатились камешки. Я вдохнул ещё раз. Камешки стихли, а следующего шага всё не было.

Я повернул голову к арке. Шерсть задела щёку. Я открыл рот, чтобы позвать её.

— Он идёт, — донеслось снизу.

Весло скребнуло по камню.

— К носу садись, — ответил Харон. — Здесь оставь место.

Я попробовал продвинуться вдоль стены. Правая ладонь с мокрой повязкой поехала по кладке, полотно натянулось, и я почувствовал, как рана раскрывается. Плечо соскользнуло с тёплой шеи. Меня повело вниз. Я ещё держался за шерсть. Цербер прижал меня к стене и замер. Я видел, как мерно поднимается его бок. Так дышат собаки во сне.

Достаточно было разжать руку. Харон подаст ей руку, если понадобится. Я мог остаться здесь, сидеть спиной к стене и больше не проверять, выдержит ли нога ещё один шаг. Колено уже сгибалось.

Я представил Галю у носа. Она положит ладонь на мокрую скамью там, где оставили мне место.

Потом за аркой, внизу, тихо скрипнула уключина. За скрипом я услышал знакомое слово.

— Держу.

Я не разобрал, чей это голос. Пятка нащупала у стены сухой край камня, такой узкий, что на нём помещалась только половина ступни. На решётке я уже стоял так. Сначала надо было дать ноге принять вес. Я передвинул плечо ниже, туда, где шея Цербера расширялась к груди. От этого в боку резануло. Я дождался, пока пятка перестанет скользить, и начал вставать.

Пёс нажал. На этот раз я остался на ногах. В ближайшем глазу стоял мутный свет. Я различил собственное плечо, маленькое, тёмное, прижатое к стене. Зверь ждал, когда я снова подамся назад.

— Нас двое, — выговорил я.

Не знаю, услышал ли кто-нибудь внизу. Я перехватил шерсть ближе к коже и подался вперёд вдоль стены, нажимая плечом на шею. Пёс потянулся за мной и опёрся на ближнюю лапу. Когти скребнули по мокрому краю плиты. Лапа соскользнула, и он поставил её дальше от стены.

За лапой блеснул камень. Снизу потянуло водой. Я шагнул в просвет.

* * *

Людмила Сергеевна сверила номер дома. Из-под двери падала на крыльцо узкая полоска света.

— Это здесь. Сказали, входная дверь открыта.

— Двое, — напомнила Ира за её спиной. — Галина, пятьдесят девять. Мужчина около шестидесяти.

Людмила Сергеевна толкнула дверь. Та подалась сразу. В прихожей сумка стукнула о косяк. На лестнице Илья поднял её повыше. Под его ногой протяжно скрипнула ступенька.

В комнате горела настольная лампа. На двуспальной кровати лежала женщина в светлой ночной рубашке. Очки съехали ей к виску. Мужчина лежал рядом, на боку, лицом к ней. Он держал её правую руку левой. На покрывале между их запястьями был сложенный листок. С края тумбочки свисала петля зарядного провода, телефон лежал экраном вниз.

— Ира, к женщине. Дыхание, глюкоза. Илья, сюда.

Людмила Сергеевна окликнула мужчину и взяла за плечо. Приложила пальцы к шее. Под пальцами ничего. Илья уже отодвинул стул. Они приподняли мужчину, и рука женщины поднялась следом. Людмила Сергеевна отвела его большой палец и опустила руку женщины на покрывало. Дрогнул край листка. Мужчину переложили на пол.

Илья начал компрессии. Водитель подал сумку и опустился на колени за головой мужчины. Людмила Сергеевна закрепила электроды. Из-за спинки кровати донёсся голос Иры.

— Дышит. Сахар очень низкий. Начинаю глюкозу.

На мониторе шла ломаная, мелкая линия. Людмила Сергеевна задержала взгляд на ней ровно столько, сколько требовалось, и придвинула аппарат.

— Фибрилляция желудочков. Сто пятьдесят.

Илья продолжал считать. Людмила Сергеевна нажала кнопку и повернулась к нему, когда аппарат подал сигнал.

— Все отошли. Разряд.

На секунду в комнате стало тихо. Потом Илья снова начал компрессии, водитель взялся за мешок. Ира у кровати держала руку женщины, пока по прозрачной трубке шёл раствор.

— Сам звонил, — сказал водитель. — Про второго сказал, что тот принял обезболивающее и вот-вот потеряет сознание.

На тумбочке у стакана лежала открытая упаковка. Людмила Сергеевна отодвинула чашку, чтобы кабель не задел ручку. С кровати свисал угол листка. Она взяла его и расправила сгиб.

Сначала спасите Галину, пожалуйста. Я пойду за ней. Если её не удастся спасти, меня не возвращайте. Если она жива, попробуйте спасти и меня. Спасибо.

Галю первой. Пожалуйста.

Она сложила листок по прежнему сгибу и положила возле телефона. Илья считал. На следующей проверке по экрану всё ещё шла та же мелкая ломаная линия.

— Следующий разряд. Выше.

Илья отвёл руки. После короткой команды на мгновение снова наступила тишина. Затем он вернулся к работе, и счёт пошёл с начала.

У кровати зашуршало покрывало. Галина открыла глаза. Некоторое время она смотрела на лампу. Потом повернула голову к пустой половине кровати. Рука медленно сдвинулась по ткани и легла туда, где ещё оставалась вмятина. Пальцы немного согнулись.

— Саша?

Ира наклонилась к ней. Людмила Сергеевна снова посмотрела на монитор. Под лампой был виден край сложенного листка. Она прибавила энергию и коротко кивнула Илье.

— Всем отойти.

* * *

Первый удар я принял за стук весла о борт. Второй услышал под рёбрами.

Я открыл глаза.