Пока скрипит половица

Глава первая. О нарушении границ и прочих человеческих безобразиях

За двести лет проживания в доме номер семь по Старомельничному переулку меня пытались трижды изгнать, четыреста шестнадцать раз задобрить, а однажды даже женить на кикиморе из соседнего колодца. Последнее оскорбило меня, поскольку кикимора отличалась дурным характером и реденькими волосами.

Однако ничто из перечисленного не могло сравниться с тем, что произошло четырнадцатого апреля, в девять часов семнадцать минут утра - в мой дом принесли перфоратор.

— Ах ты ж батюшки-ухватушки! — сказал я прежде, чем успел вспомнить, что порядочному домовому полагается держать себя в руках.

Перфоратор лежал в руках у здоровенного детины, от которого пахло табаком и вчерашними щами. Он оглядел прихожую, сплюнул в пакет с мусором и произнёс:

— Ну, сейчас мы тут всё разнесём.

Я поперхнулся пылью - за двести лет мне довелось пережить трёх революционеров, двух карточных шулеров, женщину с шестью кошками, коммунальную квартиру на девять семейств и клан Кузнецовых, которые на протяжении тридцати лет сушили в прихожей рыбу. Но чтобы кто-нибудь, едва переступив порог, объявлял о намерении разнести мой дом — такого прежде не бывало.

Я немедленно скрипнул третьей половицей - это была моя лучшая половица, дубовая, широкая, с характерным надрывным звуком, напоминающим стон человека, которому наступили на больную мозоль. Ещё при купце Еремееве звук этот заставлял прислугу креститься, а его жену — оставлять мне за печью мисочку каши с маслом.

Детина не обратил на скрип никакого внимания.

— Полы тоже менять будем, — сказал он, и я скрипнул ещё раз.

— Слышишь, Петрович? — обернулся второй рабочий, — Полы - то совсем гнилые.

Дубовые половицы, уложенные в тысяча восемьсот двадцать шестом году мастером Савелием, который перед работой всегда разговаривал с древесиной, этот человек назвал гнилыми!

Я хлопнул дверцей буфета, стараясь не повредить старую петлю: даже в гневе следует помнить о хозяйстве.

Впрочем, прежде чем продолжить описание этого безобразия, считаю необходимым представиться - величать меня Тихон.

Разумеется, это не настоящее моё имя, истинное имя домового человеку знать не полагается. Тихоном меня нарекла в тысяча восемьсот сорок первом году кухарка Авдотья, которая готовила лучшие пироги с капустой во всей губернии и имела привычку беседовать со мной, когда считала, что её никто не слышит.

— Тихон, голубчик, — говаривала она, ставя за печь блюдце молока, — ты уж не шали сегодня, барин с похмелья, а мне еще обед стряпать.

Дом наш - старый, двухэтажный, был сложен из красного кирпича ещё в те времена, когда строили на совесть. Кирпичи делали вручную, обжигали в печах, на одном кирпиче в подвальной кладке до сих пор виднеется собачья лапа: глупый щенок пробежал по сырой глине прежде, чем её отправили в обжиг.

Я знаю, где по осени собирается сырость, где зимой промерзает стена и где под подоконником лежит серебряная ложечка, которую Авдотья украла у барыни, а потом, испугавшись наказания, спрятала в тайничке. Дом стоит на высоком каменном фундаменте, его толстые стены сохраняют летнюю прохладу даже в июльский зной, а зимой долго отдают накопленное тепло. На фасаде сохранились старые карнизы, а над окнами второго этажа — наличники, похожие на нахмуренные брови: дом с годами приобрёл немного суровое, усталое, но вполне добропорядочное выражение лица.

Когда-то весь дом принадлежал одним хозяевам, но после революции его разделили перегородками, заставили шкафами, наполнили чужими голосами, детскими криками, примусами и запахом варёной капусты.

Я пережил это с достоинством.

Спустя годы дом снова стал собственностью одних хозяев, которые в нем не жили, так, несколько раз приехали, переночевали, и отбыли восвояси.

А вот о нынешних хозяевах, супругах Беляевых, следует рассказать особо.

Мужчина, Антон, был человеком высоким, сутуловатым, с вечным выражением виноватой растерянности. Он работал с какими-то невидимыми вещами, находящимися внутри светящегося ящика, и постоянно говорил слова, от которых у меня начинали чесаться уши: «дедлайн», «релиз», «созвон», «баги». Особенно меня тревожили баги. Я сперва полагал, что речь идёт о новом виде насекомых, и даже проверил пространство за плинтусами, но ничего подозрительного не обнаружил.

А вот его жена Марина была существом куда более опасным - она носила волосы собранными в тугой хвост, разговаривала быстро и передвигалась решительно.

В первый же день она обошла квартиру с рулеткой.

— Здесь снесём перегородку, тут будет гардеробная, — объявила она.— Тут уберём старую печную нишу, и этот ужасный сундук надо выбросить

Сундук стоял в маленькой комнате у северной стены, под окном, выходившим в заросший сиренью двор. Дубовый, окованный потемневшим железом, с тяжёлым замком и медными уголками, он был старше самого дома - купец Еремеев привёз его из отцовского имения. В нем хранились вещи, до которых никому, кроме меня, не было дела: пожелтевшая детская рубашечка, несколько писем, связка ключей, серебряный напёрсток, деревянная лошадка без одного уха и маленькая фарфоровая чашка с отколотой ручкой.

Я собирал их почти двести лет.

Люди удивительно легко расстаются с вещами умерших - сначала плачут, потом складывают в коробки, потом уносят на чердак, а ещё через десять лет выбрасывают, потому что «надо освободить место».

Я хранил такие вещи.

И теперь какая-то Марина, прожившая в моём доме всего сорок семь минут, собиралась отправить их на помойку.

— Антон, ну посмотри, какое старьё! — сказала она, постучав по крышке сундука. — Он же весь трухлявый.

— Чтоб мне в подпол провалиться, — пробормотал я, чувствуя, как во мне поднимается тяжёлое негодование, и тут же осёкся, подобными пожеланиями в моём возрасте разбрасываться не следует.

Антон осторожно провёл ладонью по крышке.

— А по-моему, красивый, можно отреставрировать, - Антон осторожно провёл ладонью по крышке, и я впервые посмотрел на этого странного мужчину с некоторым уважением.

— Да куда его ставить - то? — возразила Марина. — У нас современный интерьер будет, светлые стены, минимум мебели, никаких пылесборников.

Что!? Пылесборников!?

Я, между прочим, лично следил за состоянием пыли - она должна быть тонкой, благородной, лежать на своих местах, хранить запах дома и приглушать шаги. Конечно, излишки я удалял, сгоняя их в щели между половицами, но совсем без пыли жилище становится стерильным, а в таком помещении, по моему глубокому убеждению, невозможно быть счастливым.

— Решим потом, — сказал Антон.

— Сейчас, — отрезала Марина, и тогда я совершил первую ошибку и толкнул ее, женщина взвизгнула.

— Что случилось? - из коридора прибежал Петрович с молотком.

— Меня кто-то тронул!

— Кто?

— Не знаю! Здесь вообще какая-то жуть, — сказала Марина, растирая локоть. — Полы скрипят, двери хлопают, холодно...

— Барабашка, наверное, - хмыкнул Петрович, и все трое засмеялись.

Это про меня! Хранителя дома, свидетеля восьми поколений, обладателя древнего права на запечье и старшего среди домашних духов всего Старомельничного переулка.

Я медленно удалился в пространство между стеной и печной нишей, сел на любимый кирпич и принял решение.

Война! Конечно, не та, какую устраивают люди, когда не могут что-то поделить, разрушать собственный дом — всё равно что отрубать себе пальцы, нет, моя война будет изматывающей и беспощадной к человеческому самолюбию. Я покажу им, кто здесь настоящий хозяин!

А начать я решил с носков, потому что опыт двухсот лет убедил меня: человека можно лишить денег, сна и душевного спокойствия, но ничто не приводит его в такое бешенство, как исчезновение одного носка.

Глава вторая. О военных действия ограниченного масштаба

К вечеру понедельника я разработал план кампании.

В половине одиннадцатого вечера Антон бросил носки возле дивана и отправился в ванную, а я немедленно один носок спрятал за батареей, а второй отнёс на кухню и положил в кастрюлю.

На следующее утро Марина обнаружила носок, когда собиралась варить овсянку.

— Антон! - по её интонации я понял, что первая победа близка. — Почему твой носок лежит в кастрюле?!

Антон вошёл на кухню, посмотрел сначала на кастрюлю, потом на жену.

— Не знаю, может, я ночью вставал? - задумчиво протянул мужчина.

Я торжествовал так, как способен торжествовать полководец, одержавший первую победу при помощи чулочно-носочного изделия.

Однако через пять минут Марина произнесла:

— Всё, после ремонта купим нормальную мебель, чтобы вещи не валялись где попало.

Так что моё торжество закончилось быстрее, чем воскресный пирог в доме с шестью детьми.

На второй день я занялся инструментами.

У Петровича был замечательный карандаш — короткий, обгрызенный с одного конца, его - то я и спрятал в щели за наличником, где до сих пор лежала пуговица от мундира, потерянная одним весьма рассеянным поручиком. Петрович ругнулся и взял другой карандаш, который через пять минут отправился туда же, а Петрович достал из ящика третий.

К полудню у меня накопилось девять карандашей, две рулетки, отвёртка и небольшой металлический предмет, назначение которого я так и не установил, но который чрезвычайно приятно звенел, если ударять им по кирпичу.

— Петрович, — сказал худой рабочий, — ты куда рулетку дел?

— Так тебе ж отдал.

— У меня нету.

Мужики посмотрели друг на друга, и я довольно потёр ладони.

В прежние времена люди в подобных случаях начинали подозревать нечистую силу. Иногда звали священника, иногда ставили угощение, а порой просто просили домового вернуть пропажу.

Нынешние люди поступили иначе - Петрович достал святящуюся коробку, которую люди почему-то называли «телефон», потыкал в неё и сказал:

— Не заморачивайтесь, доставка приедет через час.

Человечество явно научилось обходить некоторые из древнейших методов домашнего вредительства.

Ночью, когда все спали, я открыл кран на кухне. Не сильно, разумеется, вода — опасная стихия, особенно для старых домов. Я прекрасно помнил потоп тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, когда лопнула труба и три недели все вокруг пахло мокрой штукатуркой, так что я пустил тоненькую струйку, рассчитывая, что звук капель будет постепенно сводить людей с ума, устроился под раковиной и принялся ждать.

Через четверть часа вышел Антон, посмотрел на кран, повернул ручку и капать перестало.

Я подождал, пока он вернётся в постель, и снова открыл воду.

Антон появился через десять минут.

— Да что ж такое..., - буркнул мужчина, осматривая смеситель. Затем он смачно выругался, вытер раковину и ушёл.

Я открыл кран снова, и на этот раз пришла Марина.

— Антон! — крикнула она. — У нас кран сам открывается!

— Марин, в смысле - сам! Не говори ерунды!

Я уже приготовился насладиться семейной ссорой, когда из детской донёсся сонный голос:

— Это дедушка воду включает.

В дверях стояла девочка лет семи, босая, в пижаме с жёлтыми улитками. Волосы её торчали в разные стороны, а в руках она держала плюшевого зайца, лишённого одного глаза.

Девочку звали Соня. До сих пор я не обращал на неё внимания, дети обычно шумны, любопытны и склонны совать пальцы туда, где им находиться не следует.

— Какой дедушка? — спросила Марина.

— Маленький, который живёт за стеной.

У меня неприятно засосало под рёбрами, потому что девочка смотрела прямо на меня.

— Сонечка, — осторожно произнёс Антон, — тебе приснилось.

— Нет, — сказала она. — Он и сейчас под раковиной сидит, сердитый.

Я от неожиданности стукнулся затылком о трубу, и Соня улыбнулась.

— Вот, слышали?

Марина побледнела, а Антон присел рядом с дочерью.

— Сонь, а почему ты решила, что это дедушка?

Девочка пожала плечами.

— Потому что он старенький.

Я захлебнулся молчаливым возмущением - двести лет для домового возраст вполне достойный, но никак не старческий, некоторые из моих знакомых живут по пятьсот лет и до сих пор прекрасно справляются с обязанностями.

— И борода у него, — продолжала Соня, — Серая, а сам маленький, как табуретка.

Я возмущенно заколотил по трубе - тоже мне, нашли табуретку.

— Вот опять, — спокойно заметила Соня.

Марина схватила дочь за руку.

— Всё, спать.

— Но дедушка...

— Никаких дедушек!

Девочку увели, а я остался под раковиной, оскорбленный, растерянный и впервые за многие десятилетия по-настоящему заинтересованный.

В ту ночь я не спал.

Домовые вообще спят мало. Наш сон не похож на человеческий: мы как будто растворяемся в доме, слышим, как остывают кирпичи, как мыши перебирают лапками в подполье, как в старых балках медленно движется древесная влага.

В последний раз ребёнок видел меня в тысяча девятьсот тридцать втором году, звали его Мишей, и он умер от скарлатины, не дожив до восьми лет. Я помнил, как он лежал на узкой железной кровати, его мать прикладывала мокрые полотенца ко лбу и однажды он попросил:

— Тихон, посиди со мной, мне страшно.

В ту ночь я сидел с ним до самого утра, а когда он умер, я три недели не позволял закрыть дверь его комнаты, сколько бы мать ни поворачивала ключ. Через год женщина уехала, а я с тех пор старался держаться от детей подальше.

Глава третья. О переговорах с несовершеннолетним противником

Наутро я обнаружил печенье.

Не то чтобы появление кондитерского изделия в моих владениях было событием исключительным, за двести лет мне оставляли пряники, баранки, сушёные яблоки, краюхи ржаного хлеба, ломти сала.

Но это подношение лежало на белом блюдце с голубыми цветочками, а рядом была записка: «Дедушка, не сердись, это тебе. Соня».

Я долго разглядывал написанное - буквы были крупные, неровные, словно маленькие пьяные человечки пытались удержаться за руки. Потом взял печенье, понюхал - шоколадное, с кусочками чего-то подозрительно твёрдого. Современные люди совершенно утратили понимание того, чем следует кормить домашнего духа. Мне полагались каша, хлеб с маслом, молоко, иногда мёд.

Однако отказываться было невежливо, и я откусил кусочек.

— Вкусно? - раздалось из-за двери, и я подавился шоколадной крошкой.

Соня стояла на пороге комнаты, прижимая к груди одноглазого зайца.

Я нырнул в щель между стеной и плинтусом.

— А зачем ты в стену залез? - присела на корточки девочка.

— Ах ты ж батюшки-ухватушки, — прошептал я.

— Вылезай, — попросила Соня. — Мне скучно, а ещё мама говорит, что ты не настоящий, а папа - что у меня богатое воображение. А бабушка говорит, что домовых обижать нельзя и что если домовой сердится, значит, хозяева что-то неправильно делают.

— Мудрая женщина, - высказался я.

Соня просияла.

— Ты разговариваешь!

Я осёкся - двести лет осторожности, целая жизнь, посвящённая соблюдению правил невмешательства, и всё пошло прахом из-за одной неосторожной похвалы неизвестной старухе.

— Тебе приснилось.

— Я не сплю, - захихикала девочка. Смех был лёгкий, звонкий, беззаботный, он отразился от потолка, прокатился по комнате и, кажется, даже заставил старую оконную раму тихонько звякнуть стеклом. — Как тебя зовут?

— Не твоего ума дело, - буркнул я.

— Меня Соня. А сколько тебе лет?

— Двести.

— Двести?! - широко раскрыла глаза девочка.

—Почти, - я гордо расправил плечи, - Если считать с того дня, когда положили первый кирпич.

Девочка задумалась.

— А ты почему такой сердитый?

— Потому что в моём доме творится ремонт! - Вопрос был настолько бессмысленным, что я даже не сразу нашёлся с ответом.

— А что плохого в ремонте?

Я уставился на неё.

— Что плохого?! Стены обдирают, полы ломают, мебель таскают! Вчера Петрович чуть не пробил мне голову железной штуковиной!

— Перфоратором?

— Не произноси при мне этого слова!

— Ты смешной, - прыснула Соня. — А мама говорит, что здесь всё старое и надо сделать красиво.

— Красиво?! - захлебнувшись от негодования, я все же вылез.

Рост у меня, вопреки некоторым злонамеренным сравнениям, был вполне приличный — я чуть-чуть выше Сони. Волосы густые, седые, борода широкая, аккуратно расчёсанная, хотя в последнее время из-за строительной пыли в ней завелось несколько комочков штукатурки. Одет я в старую домотканую рубаху, подпоясанную красным шнурком, и штаны, сшитые когда-то из обрезков купеческого сюртука, сапоги носил войлочные, без каблуков, чтобы не стучать по ночам.

— Ты понимаешь, — сказал я, — что такое красота? Красота — это когда дерево состарилось, но не сгнило, кирпич потемнел от времени, но держит стену, а половица скрипит потому, что по ней ходило несколько поколений людей. А твоя мать хочет всё это закрасить белой краской и назвать новым!

Соня внимательно слушала.

— А если половица сломается и я упаду?

— Тогда её надо починить, - запнулся я.

— А если из стены дует?

— Щель законопатить.

— А если потолок сыплется?

— Штукатурку поправить.

— Ну вот, — сказала девочка. — Значит, ремонт всё-таки нужен.

Я посмотрел на неё с подозрением, неужели семилетний ребёнок только что загнал меня в логическую ловушку?

— Ремонт ремонту рознь, — проворчал я, — Есть починка, а есть издевательство над архитектурой.

— А ты маме скажи.

— Я?!

— Ну да, она же не знает, что тебе ее планы не нравятся.

— Я ей три дня говорю!

— Ты ничего не говоришь, только полом скрипишь и носки воруешь!

— Откуда ты знаешь про носки? - нахмурился я.

— Потому что я видела, как ты папин носок в кастрюлю положил.

Соня села на пол, положила зайца себе на колени и предложила:

— А давай я буду тебе помогать?

— Каким образом? - прищурился я.

— Буду говорить маме, что ты хочешь.

Я задумался - с одной стороны, вести переговоры через ребёнка было унизительно, с другой — за последние сто лет человеческое общество настолько усложнилось, что прямое воздействие на взрослых перестало приносить удовлетворительные результаты. Раньше достаточно было трижды постучать по стене, чтобы хозяйка поставила кашу, а теперь люди вызывают электрика, сантехника и ещё невесть кого, так что, возможно, настало время пересмотреть стратегию.

— Хорошо, — сказал я, — Сундук не трогать, третью половицу в коридоре оставить и прекратить разрушение печной ниши.

— А зачем тебе эта ниша, печки же все равно нет, - удивилась Соня.

— Печка — это не только огонь, девочка, - я вздохнул, - Это место.

— Какое место?

— Своё.

— У меня тоже своего места нет, — сказала она вдруг.

— Как это нет?

— В старой квартире была комната, маленькая, зато моя, а здесь все вещи в коробках, мама говорит, что сейчас надо потерпеть, - она погладила зайца по потрёпанному уху, - Только я не люблю терпеть.

Я хотел ответить, что терпение украшает всякое разумное существо, но вспомнил, как вчера швырнул Петровичу за шиворот горсть холодной пыли, и промолчал.

— Значит, — сказал я наконец, —нам обоим не нравится ремонт.

Соня кивнула.

— А мне ещё не нравится, что мама с папой всё время ругаются.

Ремонт, как я давно заметил, обладает удивительным свойством: он обнаруживает в супругах такие качества, о существовании которых те прежде не подозревали. Человек может прожить с женой двадцать лет, вырастить детей, пережить смерть родителей, но стоит им вместе начать выбирать цвет затирки для ванной, как выясняется, что они совершенно чужие люди.

— Они помирятся, — сказал я.

— Откуда ты знаешь?

— За двести лет насмотрелся, - я погладил бороду.

— А если нет?

Я взглянул на девочку и впервые подумал, что в этой войне, которую я так торжественно объявил, имеются участники, совершенно не желающие воевать.

Глава четвёртая. О том, как человеческий прогресс оказался сильнее нечистой силы

Переговоры через Соню результатов не принесли - Марина категорически отказывалась обсуждать архитектурные вопросы с невидимым существом, Антон считал сонины рассказы следствием переезда, усталости и недостатка общения со сверстниками, а Петрович продолжал сверлить, и это обстоятельство мешало мне сохранять душевное равновесие.

В среду утром он приступил к стене, отделявшей бывшую гостиную от маленькой комнаты. Стена была сложена из старого кирпича, оштукатурена известью и покрыта четырьмя слоями обоев.

Под самым нижним слоем, наклеенным ещё при Еремеевых, находилась плесень, которую я растил сто двадцать семь лет.

Началось всё с небольшого влажного пятнышка, появившегося после протечки крыши. Пятнышко имело красивый серо-зелёный оттенок и чрезвычайно приятный запах старого погреба; со временем оно разрослось и стало напоминать карту неведомого материка, который я называл Архипелагом и особенно гордился северо-восточной его частью, в которой тёмные прожилки образовывали нечто похожее на голову лося.

Разумеется, плесень находилась под обоями, и до этой среды никто из жильцов о ней не подозревал.

— Ого, — сказал Петрович, сорвав очередную полосу. — Тут грибок, полстены заросло, надо бы обработать, так что начала зачистим, потом антисептиком пройдём.

Антисептиком. Я не знал, что означает это слово, но по интонации понял: ничего хорошего. Так и вышло - Петрович взял шпатель и одним движением уничтожил северо-восточную часть Архипелага, а я издал такой вопль, что в соседней комнате задребезжала люстра.

— Слышал? — спросил худой. — Будто кто-то завыл.

— Вентиляция.

Я, между прочим, когда-то лично спас этот дом от пожара, разбудив жильцов в ту ночь, когда загорелась проводка. Я не позволил крысам прогрызть мешки с зерном во время голода, отгонял ночные кошмары и однажды так напугал квартирного вора, что тот выпрыгнул из окна второго этажа и сломал обе ноги.

И вот теперь мои страдания списывали на вентиляцию!

Я метнулся к шпателю, пытаясь вырвать его из рук Петровича. Не получилось - силы домового имеют пределы, мы можем двигать небольшие предметы, управлять сквозняками, иногда вызывать у человека ощущение чужого присутствия, но если взрослый мужчина крепко держит инструмент, вырвать его непросто.

К полудню Архипелаг перестал существовать и впервые за много лет я почувствовал, что не могу защитить то, что считаю своим.

Соня нашла меня вечером.

— Ты чего грустный?

— У меня горе, они убили лося.

— Какого лося? - Девочка испуганно посмотрела на меня.

— Плесневого, - разговаривать мне не хотелось.

— А он был живой? - осторожно спросила она.

— Разумеется, нет.

— А почему тогда лось?

Я закрыл лицо ладонями - детям совершенно недоступно высокое искусство метафоры.

— Соня, — сказал я устало, — иногда вещь бывает дорога просто потому, что ты к ней привык.

— У меня так с зайцем, - Девочка присела рядом и протянула мне игрушку.

Заяц был старый, серый, с обвисшими ушами, одного глаза не хватало, другой держался на нитке, на животе виднелась грубая заплатка.

— Мама хотела нового купить, — сказала Соня, — А я люблю этого.

Игрушка пахла детским мылом, и чем-то тёплым, неуловимым, что бывает только у вещей, которые часто обнимают. Я хотел вернуть зайца, но вдруг заметил, что шов на его боку расходится.

— Дай - ка сюда, я починю.

— Ты умеешь?

— Девочка, я живу в доме, где обитали три портнихи, два сапожника и один отставной гусар, который умел зашивать раны лучше любого врача, - оскорбленно фыркнул я.

Ночью я достал из сундука серебряный напёрсток, иглу, нитку и долго шил бок зайца, укрепил оставшийся глаз, поправил ухо, а вместо утраченного пришил чёрную пуговицу, найденную среди старых вещей.

Утром Соня проснулась и радостно закричала:

— Мама! Смотри! Тихон починил!

Марина внимательно посмотрела на зайца, и я видел, как меняется её лицо, на нем по очереди проступали раздражение, недоумение, и, наконец, тревога.

— Странно, — пробормотала она.

Я довольно погладил бороду, но торжество моё длилось недолго, потому что через полчаса Петрович объявил:

— Завтра будем вывозить сундук.

И я понял, что настоящая война ещё впереди.

Глава пятая. О военном совете и операции «Не тронь!»

Вечером четверга я созвал военный совет.

За домом, в заброшенном колодце, жила та самая кикимора Агафья, на которой меня когда-то пытались женить, и за прошедшие сто с лишним лет характер её ничуть не улучшился.

Но другого советчика у меня не было.

Колодец стоял в глубине двора, за кустами сирени, когда-то из него брали воду, потом провели водопровод, и колодец забросили; крышка у него сгнила, каменные стенки заросли мхом, а вода на дне стала тёмной и неподвижной.

— Агафья! — позвал я, - Вылезай! Дело есть!

Из глубины донёсся хриплый голос:

— Денег не дам и замуж не пойду.

— Да кто тебя зовёт - то?!

— А чего тогда орёшь? - Из колодца медленно показалась голова - волосы у кикиморы были зелёные, редкие, спутанные, украшенные водорослями и каким-то дохлым жуком, лицо вытянутое, глаза жёлтые, на кончике длинного носа покачивалась бородавка.

— О, Тихоша, - она посмотрела на меня и ухмыльнулась.

— У меня чрезвычайное положение, - начал я, - у нас ремонт.

Агафья захохотала так, что в колодце забулькала вода.

— Ой, не могу! Ремонт!

— Они сундук выбросить собираются!

Смех оборвался, кикимора прищурилась, вылезла из колодца, уселась на каменный край и свесила длинные ноги.

— Это плохо, — сказала она.

Я кивнул.

— Завтра придут рабочие, надо сделать так, чтобы они не смогли вынести сундук.

— Можно воду в стены пустить, — предложила Агафья, — Сырость наведём, плесень разведём, люди сами сбегут.

— В моём доме?! Ты в своём уме?

— Тогда не знаю, чего тебе надо, - советчица пожала плечами.

В этом и заключалась главная трудность - я хотел прогнать людей, но не хотел, чтобы они пострадали.

— Ты привязался, — вдруг сказала кикимора, - ты пахнешь детским смехом, печеньем, тёплым молоком, лет семьдесят от тебя такого запаха не было.

Я хотел возразить, но не смог.

— Слушай, люди приходят и уходят, - Агафья слезла с колодца, — А вещи остаются, только вот дом не сундук, нельзя в нём всё время хранить вчерашний день.

С этими словами она исчезла в темноте, а я остался стоять под сиренью.

Ночь была тихая, прохладная. Над крышей дома висела луна, освещая старые кирпичи, потемневшие карнизы и окна, за которыми спали люди. Я посмотрел на него и вдруг подумал, что за двести лет он действительно много раз менялся - в нём появлялось электричество, водопровод, убирали печи, и каждый раз я был уверен, что наступает конец света.

Однако дом стоял.

Может быть, Агафья была не совсем неправа?

Утром в пятницу Петрович пришёл с двумя грузчиками, а я занял оборону на крышке сундука, невидимый и злой. Мужики ухватились за ручки, напряглись - но сундук не двигался.

— Тяжёлый, зараза, — заметили грузчики, — Там что, кирпичи?

— Может, золото, — усмехнулся Петрович.

Они попробовали снова, сундук приподнялся на вершок и я почувствовал, как силы уходят. Домовые способны удерживать предметы, если те находятся в пределах их владений, но против трёх взрослых мужчин, вооружённых решимостью и грубой физической силой, долго не выстоишь. И тогда я сделал то, чего не делал уже сто тридцать лет - зарычал. Так рычат старые дома, когда зимний мороз сжимает балки или фундамент оседает после долгих дождей. Звук прошёл через пол, поднялся по стенам и отозвался в потолке.

— Это что было? — прошептал один из грузчиков.

— Дом старый, — неуверенно сказал Петрович.

И тут в комнату вошла Соня.

— Не трогайте, — сказала она. — Тихон не разрешает.

— Что здесь происходит? - в дверях появилась Марина.

— Мама, — затараторила Соня, — нельзя сундук выносить, Тихон очень сердится.

Марина посмотрела на рабочих, на сундук и произнесла фразу, которая окончательно уничтожила мою веру в человеческое благоразумие:

— Выносите это немедленно.

Один из грузчиков покачал головой.

— Хозяйка, может, не надо? Мало ли...

— Вы взрослые мужчины или кто?! - взвилась Марина, - Значит, я сама справлюсь!

Она подошла к сундуку, схватилась за ручку - и тут случилось непоправимое.

Старая металлическая петля не выдержала рывка, раздался сухой треск и тяжёлая крышка, которую я берег почти два столетия, сорвалась с крепления.

Глава шестая. О вещах, которые нельзя выбросить

В сундуке лежали вещи, не похожие на сокровища — маленькая детская рубашечка, пожелтевшая от времени, с вышитым у ворота синим цветком, под ней — несколько писем, перевязанных лентой, серебряный напёрсток, деревянная лошадка без уха, старая фарфоровая чашка.

Марина медленно опустилась на колени.

— Господи... — прошептала она. — Что это?

Я стоял возле сундука и не мог пошевелиться, впервые за двести лет мои вещи трогали чужие руки.

— Какая маленькая... - Марина подняла рубашечку, - Смотрите, тут вышивка.

— Не трогай, — прошептал я, но она не услышала.

Я помнил эту вышивку, её делала женщина по имени Елизавета Еремеева, когда ждала первого ребёнка. Она сидела у окна, за которым тогда росли ещё совсем молодые липы, и вышивала синие цветочки на тонком полотне. Мальчик родился зимой и прожил лишь одиннадцать дней. В ту ночь, когда его не стало, Елизавета долго сидела возле остывшей печи, прижимая к груди маленькую рубашечку, потом положила её на подоконник и ушла в спальню.

Утром рубашечку собирались сжечь, а я ее зачем-то спрятал.

— И письма, — сказал Антон, который незаметно вошёл в комнату. Он поднял связку, развязал ленту и развернул верхний лист.

— Надо в музей отдать, - Марина осторожно взяла письмо.

Я вскинул голову - опять отдать, опять унести! Неужели эти люди не способны оставить хоть что-нибудь на своём месте?

— Мама, — сказала Соня, — это Тихона вещи, он их охраняет.

— Марин, — сказал Антон тихо, глядя на дочь, — давай пока ничего не трогать.

— Вы все с ума сошли, - Марина раздражённо выдохнула, - одна домовых видит, другой старьё коллекционирует.

— А если бы кто-нибудь выбросил бабушкину фотографию? - крикнула вдруг Соня, — ту, где бабушка молодая, в белом платье? Ты же её не выбрасываешь, хотя она старая. Тихон тоже не хочет выбрасывать эти вещи, ведь это были его люди.

Его люди - неправильные слова, люди никогда не принадлежали мне. Они приходили, жили, уезжали, умирали, я не мог удержать их, но все же было в этом что-то верное.

— Хорошо, — Марина села на край подоконника, — пока оставим.

Вечером, когда рабочие ушли, я попытался починить сломанную петлю. Работа шла плохо, железо погнулось, дерево возле крепления треснуло.

— Тихон? - Соня села рядом, - А зачем ты все это хранишь?

— Чтобы помнить, - я посмотрел на деревянную лошадку и напёрсток.

— А без вещей забудешь?

— Даже домовые забывают, — ответил я.

— А если записывать? - задумалась Соня, - про людей, про дом, про тебя, чтобы потом кто-нибудь прочитал, другие люди, которые здесь будут жить.

Я хотел возразить, что другие люди непременно окажутся ещё хуже нынешних, поскольку прогресс не стоит на месте и, вероятно, лет через пятьдесят они научатся сносить стены одним нажатием кнопки.

— Ты мне расскажешь? - Соня погладила деревянную лошадку, - Про них всех?

—Про всех? - Я усмехнулся, - девочка, я живу здесь двести лет, ты состаришься раньше, чем я закончу.

— Ничего, — сказала Соня, — я буду каждый день слушать понемножку.

И я вдруг понял, что впервые за очень долгое время мне есть кому рассказывать о том, как купец Еремеев проиграл в карты целую конюшню и потом три месяца скрывал это от жены, как кухарка Авдотья тайком кормила голодных детей из соседнего дома, как в тысяча девятьсот семнадцатом году молодой офицер спрятал под половицей обручальное кольцо, прежде чем уйти на войну, с которой не вернулся, как в сорок первом заклеивали окна бумажными крестами и слушали сводки по радио, как после войны в маленькой комнате поселилась вдова с двумя детьми и каждый вечер ставила на стол четыре тарелки, хотя знала, что муж больше никогда не придёт, о том, как дом пережил холод, голод, пожары, потопы и бесконечные человеческие глупости.

И всё-таки остался домом.

— Хорошо, — сказал я и сам удивился тому, как трудно оказалось произнести это простое слово, — буду рассказывать.

— Антон! Я заказала гипсокартон! - ворвался в наш разговор голос Марины, и я медленно закрыл глаза.

Батюшки-ухватушки.

Опять.

Глава седьмая. О гипсокартоне, раздорах и чрезвычайном происшествии

Гипсокартон привезли в субботу, двенадцать огромных белёсых листов, похожих на надгробные плиты для особенно крупных покойников, внесли в квартиру и прислонили к стене. Я долго ходил вокруг них, принюхиваясь - материал пах сухой пылью, клеем и бездушием.

— Для чего это надо? — спросил я у Сони.

— Стены ровнять, - грустно ответила девочка.

— А что с ними не так? - Я посмотрел на старую кирпичную стену.

— Кривая, - Соня пожала плечами.

—Она не кривая, а историческая. У этих кирпичей, между прочим, больше оснований для гордости, чем у иных городских начальников.

— Мама говорит, что будет красиво.

— Твоя мама, — сказал я, — слишком часто употребляет это слово, не имея о нём ни малейшего представления.

Особенно тревожило то обстоятельство, что гипсокартон собирались крепить поверх старой стены. Это напоминало попытку надеть на уважаемого старика картонную маску и объявить, что теперь он выглядит моложе.

Впрочем, на сей раз я решил не начинать военных действий - сундук Марина согласилась оставить, так что я посчитал, что наступило перемирие. Но, как известно, люди обладают удивительной способностью разрушать мир без помощи сверхъестественных сил.

В субботу вечером супруги поссорились.

Началось всё с пустяка - Марина хотела снести перегородку между кухней и гостиной.

— Она может быть несущей, — сомневался Антон.

— Петрович сказал, что нет, - парировала Марина.

— Петрович вчера перепутал водопроводную трубу с отопительной! - кипятился муж.

— Антон, не начинай.

—Я просто хочу, чтобы мы сначала все выяснили, а ты сначала делаешь, а потом думаешь!

Я сидел за плинтусом и слушал.

Семейные ссоры меня не занимали, за двести лет я слышал столько взаимных обвинений, что мог бы составить справочник человеческих претензий.

— Я просто хочу нормальный дом! — кричала женщина, — Понимаешь? Нормальный! Чтобы не сыпалось с потолка, не дуло из окон, чтобы Соня могла пригласить подруг. Я устала от переезда, от рабочих, мне казалось, мы купим дом и начнём наконец жить спокойно!

Странная человеческая привычка — всё время откладывать жизнь на потом. Вот закончим ремонт, выплатим долг, вырастим детей... А потом проходит десять лет, и выясняется, что жить-то, собственно, было некогда.

— Марин, — тихо сказал Антон, — мы уже живём.

— Это ты называешь жизнью?! - Марина отвернулась.

Я почувствовал себя неловко и забился в печную нишу - домовые не любят подслушивать чужую боль.

А утро воскресенья началось с катастрофы.

Домовые слышат дома иначе, чем люди. Мы чувствуем напряжение дерева, усталость камня и порой — тихое, почти неуловимое предупреждение, которое дом подаёт задолго до беды.

Я проснулся от глухого щелчка в толще стены.

Старый дом постоянно разговаривает с тем, кто умеет слушать: то оседает после оттепели, то шевелит стропилами на ветру, то вздыхает трубами. Но сейчас под потолком тянулся сухой, натянутый звук.

Накануне Петрович выбил из перегородки несколько кирпичей, уверяя Антона, что она не несущая - по старому плану так оно и было, но планы не стареют вместе с домами - за десятилетия балка прогнулась и легла на кладку, которой прежде вовсе не касалась. Работы остановили до понедельника: Антон настоял, чтобы пригласили инженера, и Марина, хотя и сердилась из-за задержки, согласилась. Но сделанного оказалось достаточно - в ночь перекрытие просело и самостоятельно двигалось без всякого Петровича.

Я метнулся в коридор и заставил третью половицу вскрикнуть так, как она не скрипела даже при купце Еремееве - но за закрытой дверью спальни никто не пошевелился. Я повторил скрип, а потом изо всех сил ударил дверцей шкафа и сбросил с полки книги.

Марина что-то пробормотала во сне.

Я понял, что времени почти не осталось - дом медленно, тяжело вздыхал, в балках нарастало напряжение, и если люди сейчас не проснутся, то могут не проснуться уже никогда.

— Вставай! - я бросился к Соне, — Разбуди родителей!

— Что случилось? - девочка открыла глаза.

— Дом! Ему больно! И он сейчас не выдержит!

Соня вскочила, в тот же миг где-то над нами раздался треск, я почувствовал, как по стене пошла дрожь.

— Беги! — заорал я.

Девочка выскочила в коридор, я ринулся следом, и тут потолок в маленькой комнате начал осыпаться, а затем раздался протяжный стон - так кричит дом, когда ему ломают кости.

И мне пришлось сделать то, чего я боялся больше всего - я отдал дому часть собственной силы, вошёл в стены, в старый известковый раствор, стал частью дома и смог удержать его, чтобы Соня успела добежать до спальни и закричать:

— Мама! Папа! Беда!

Антон и Марина вскочили, схватили дочь и бросились к выходу, а я остался, потому что домовой не может покинуть дом, когда тот умирает, даже если понимает, что сам может исчезнуть вместе с ним. Я держал старые балки, чувствуя, как они давят и думал только об одном - лишь бы успели.

Потом что-то хрустнуло, мир наполнился пылью.

И наступила темнота.

Глава восьмая. О том, как меня едва не похоронили

Смерть домового — дело сложное и до конца не изученное.

Люди в этом отношении устроены удобнее: умер человек — и всё, можно составлять соответствующие документы и делить имущество. У нас же всё зависит от обстоятельств: если дом сгорает, дух иногда успевает переселиться в уцелевшую печную трубу, если дом разбирают по кирпичику — может уйти вместе с последним камнем, а если рушится только часть здания, то домовому грозит состояние, которое в старину называли застенным забытьём. Сознание остаётся, память тоже, даже способность сердиться никуда не девается, но тело теряет очертания, расползается, и ты уже не понимаешь, где заканчивается твоя борода и начинается штукатурка.

Со мной случилось именно это.

Я лежал — хотя слово «лежал» здесь не вполне уместно — где-то между потолочной балкой и северной стеной, вокруг было темно, пыльно и до омерзения тихо.

Я попытался пошевелить рукой - руки не оказалось. Нога обнаружилась где-то возле дымохода, метрах в трёх от предполагаемого местонахождения головы.

— Безобразие, — хотел сказать я.

Но вместо голоса из стены высыпалась щепотка известковой крошки.

Но кое-что я всё-таки слышал.

— Не подходите! — кричал кто-то.

—У меня там вещи! — отвечал женский голос.

—Марина, отойди! — послышался голос Антона. — Сначала пусть специалисты посмотрят!

— А если всё обрушится?

— Папа, Тихон там остался, - услышал я Соню.

— Сонечка, — осторожно произнёс Антон, — мы сейчас не можем туда войти.

— Но он держал потолок!

Я почувствовал, как где-то в районе бывшей груди шевельнулось нечто тёплое, и тут Соня заплакала.

— Сонечка, — сказал Антон, — мы обязательно всё проверим, я обещаю.

— Ты всегда обещаешь! Ты обещал, что у меня будет комната! И что мы поедем к морю! И что вы с мамой перестанете ругаться! А теперь Тихон пропал, — сквозь слезы кричала Соня, — а вы даже не хотите его искать.

К полудню в доме появились люди в касках, ходили по квартире, стучали по стенам, фотографировали трещины, один из них, мужчина с седыми усами и тяжёлым портфелем, долго изучал повреждённую перегородку.

— Кто разрешил демонтаж? — спросил он.

— Рабочие сказали, что можно, — оправдывался Антон.

— Понятно, - усатый снял очки, - первоначально перегородка не была несущей, но за два века конструкция изменилась, балки деформировались, часть нагрузки перераспределилась, убирать её было нельзя.

Именно это я пытался объяснить людям с самого начала! Нельзя хватать молоток и ломать стены только потому, что они не соответствуют представлениям Марины о современном интерьере.

— А теперь? — спросила Марина.

—Теперь придётся устанавливать временные опоры и разрабатывать решение по усилению, хорошо ещё, что обошлось без пострадавших. Все можно восстановить, но быстро не получится.

Марина закрыла лицо руками, Антон обнял её за плечи, и впервые за несколько дней она не отстранилась.

Я наблюдал за ними из стены, ощущая странное удовлетворение.

Разумеется, случившееся было ужасно - мой дом пострадал, я сам пребывал в состоянии строительной смеси, а дальнейшее существование зависело от решений неизвестного усатого человека. Но эти двое обнимались, и меня это отчего-то радовало.

К вечеру Беляевы уехали к Марининой матери, дом затих. Ещё неделю назад я отдал бы за такую тишину половину своих сокровищ, а теперь она казалась невыносимой.

На вторую ночь после обрушения я услышал знакомое хлюпанье, сначала в подвале а затем возле повреждённой стены.

— Тихошенька-а-а! - звала Агафья, — Ты где, старый хрыч?

Я попытался ответить, из стены выпал кусочек штукатурки.

— Ага, понятно, - прислушалась Агафья и просочилась через щель между полом и плинтусом, растеклась по комнате зеленоватым туманом, а потом собралась в привычную отвратительную фигуру.

— Ох ты ж батюшки, — сказала она, оглядев разрушения, и приложила длинное ухо к стене. — Красиво тебя размазало, живой?

Я заставил кирпич тихонько щёлкнуть.

— Значит, живой. Уже хорошо, - Агафья обошла комнату, потрогала балку, понюхала известь, — Силу всю отдал?

Я щёлкнул ещё раз.

— Дурак, — заключила кикимора с той заботой, на которую только была способна, — Людей спасал, а теперь в кладке сидишь, как таракан в янтаре?

Я хотел напомнить ей, что сравнение с тараканом оскорбительно, но не сумел.

— Слушай сюда, - Агафья уселась на обломок кирпича, - сам ты не выберешься, дом тебя держит, надо, чтобы тебя позвали. Не просто по имени, а по-хозяйски, чтобы признали тебя.

Я замер. Признали?

— Домовой силу получает не только от стен, — продолжала Агафья. — От людей тоже. Пока они считают дом своим, а тебя чужим, ты для них только стук да скрип. А когда примут — другое дело, раньше - то знали, при переезде хлеб - соль ставили, хозяина звали. Девчонка тебя зовёт, только одной ее мало, надо, чтобы все признали.

Я слабо щёлкнул кирпичом, Агафья ухмыльнулась.

— А вот как заставить их понять — сам придумывай, это тебе не носок в кастрюлю прятать. Ладно, пойду я.

Она поднялась, я заставил половицу едва слышно скрипнуть. Агафья долго смотрела на меня, потом вдруг перестала ухмыляться.

— Вернусь, — сказала она. — Только ты, старый пень, держись за что-нибудь крепкое, хотя бы за собственное упрямство.

Кикимора исчезла, впервые за сто пятьдесят лет я был рад её видеть, хотя никогда, разумеется, в этом не признался бы.

Глава девятая. О том, как Марина познакомилась с невозможным

Беляевы вернулись после того, как инженер осмотрел перекрытие, распорядился поставить временные подпорки и разрешил ненадолго войти в безопасную часть дома. Я услышал на лестнице незнакомые шаги, сухой шорох бумаг и голос Антона, который впервые за всё наше знакомство не пытался никого успокоить пустым «как-нибудь разберёмся».

Соня вошла первой и остановилась посреди комнаты.

— Тихон?

Я попытался ответить, но ничего не получилось.

— Тихон, ты здесь?

Я собрал остатки сил, в стене тихонько щёлкнуло, девочка обернулась.

— Я знала! - она шагнула к перегородке, но остановилась у натянутой строителями ленты. Взрослые запретили подходить ближе, и на этот раз девочка послушалась — хотя я чувствовал, каких усилий ей это стоило.

— Ты там? - Соня приложила ладонь к стене, - Я тебя вытащу.

И, знаете, я ей поверил, хотя не имел для этого никаких оснований.

— Соня, не подходи к стене! — окликнула Марина из коридора.

— Мама, Тихон живой! Он мне отвечает!

За последние дни Марина заметно изменилась, под глазами появились тени, волосы были собраны кое-как, движения потеряли прежнюю решительность.

— Пойдём, — сказала она дочери.

— Нет, ты сначала послушай.

— Хорошо, слушаю, - Марина присела возле Сони.

Девочка подняла ладонь и дотронулась до стены.

— Тихон, если ты меня слышишь, стукни один раз.

Я собрался и щёлкнул.

— Это дом трещит, - вздрогнула Марина.

— А теперь два раза, - скомандовала Соня.

Я напрягся и выдал два щелчка.

— Совпадение, - Марина медленно поднялась.

— А теперь три!

Я хотел выполнить просьбу, но сил не хватило, и вместо трёх щелчков из стены выпал кусочек штукатурки и угодил Марине прямо на туфлю.

— Господи! - отскочила она, - Кто здесь?!

— Видишь?! - обрадовалась Соня.

Я попытался ответить и впервые за несколько дней сумел выдавить из кладки слабый, хриплый звук.

Марина побледнела.

— Антон! - Марина побледнела, - здесь кто-то есть!

— Это Тихон, - Соня взяла мать за руку.

— Не... трогайте... сундук... - раздался из стены мой голос, похожий на скрип старой двери, которой давно не смазывали петли.

Повисла тишина, пришедший на крик жены Антон открыл рот, а я испытал мрачное удовлетворение - наконец-то удалось произвести впечатление.

— Я, кажется, схожу с ума, - Антон прислонился к дверному косяку.

— Нет, папа, — радостно сказала Соня, — это Тихон.

Дальнейшие события развивались самым нелепым образом.

Антон, как человек современный и привыкший искать ответы в светящемся ящике, немедленно достал телефон:

— Надо разобраться.

— Антон, у нас в стене кто-то разговаривает, а ты собираешься искать про это в интернете?

— Здесь пишут, надо оставить угощение, - Антон быстро водил пальцем по экрану, — молоко, хлеб, кашу...

— Кашу, — прохрипел я.

— Я же говорила! Он кашу любит! - рассмеялась Соня.

— С маслом, — добавил я и потерял сознание, если, конечно, можно потерять сознание, находясь одновременно в трёх кирпичах, одной балке и небольшом участке штукатурки.

Очнулся я от запаха гречки, горячей, с растопленным сливочным маслом. Запах проникал в щели, обволакивал кирпичи, пробуждал память о старой кухне, о медном самоваре и кухарке Авдотье.

Я попытался пошевелиться, где-то в глубине стены возникло слабое тепло. На чистом участке пола, у самой границы ограждения, стояло блюдце с кашей.

— Тихон, — осторожно сказала Марина, — если вы нас слышите...

Вы! Она назвала меня на «вы»! Я почувствовал себя значительно лучше.

— Мы... — Марина запнулась, оглянулась на старую нишу и наконец посмотрела туда, откуда доносился мой голос. — Мы не знали, что вы здесь живёте. Соня говорит, что вы спасли нас, спасибо! И простите, что мы так с домом, я всё хотела сделать как лучше и в какой-то момент перестала замечать то хорошее, что уже было.

— Мы действительно многое сделали неправильно, — сказал Антон. — И больше не будем ничего разбирать, пока инженер не скажет, что это безопасно.

Я попытался приподняться, из стены высыпалась горсть пыли.

— Живой, — прохрипел я. — Не дождётесь...

Я медленно собрал руки, потом ноги, а после бороду, часть которой по непонятной причине оказалась замурована возле потолка. Домовой без бороды — всё равно что купец без живота: формально возможно, но вызывает обоснованные сомнения.

Наконец я вывалился и, не удержавшись на собственных ногах, шлёпнулся прямо в блюдце. Соня завизжала от радости, Антон отступил, Марина схватилась за сердце, а я сидел посреди гречки, покрытый пылью, известью и думал, что за двести лет не переживал большего унижения.

— Ах ты ж батюшки-ухватушки, — сказал я, отряхивая бороду и выбираясь из каши, — ну, познакомились.

Глава десятая. О мирном договоре

После моего возвращения отношения между нами приняли характер дипломатического сближения. Марина, прежде считавшая всякое необъяснимое явление либо неисправностью электропроводки, либо результатом усталости, теперь вынуждена была признать существование домашнего духа, и признание далось ей нелегко.

А я постепенно привыкал к тому, что меня видят.

Раньше я мог спокойно сидеть на столе, пока люди ужинали, заглядывать в кастрюли, проверять содержимое шкафов и слушать разговоры, не опасаясь, что кто-нибудь обратит на меня внимание. Теперь же стоило мне появиться на кухне, как Соня немедленно кричала:

— Тихон пришёл!

Марина ставила четвёртую тарелку, Антон спрашивал, не хочу ли я чаю, а я ощущал себя гостем в собственном доме.

Но настоящие переговоры состоялись через неделю.

— Итак, — сказала как-то вечером Марина, — нам надо договориться, мы хотим закончить ремонт.

К полуночи договор был готов и состоял из одиннадцати пунктов.

Сундук оставался в доме, печную нишу сохраняли, старые кирпичи на одной из стен решили очистить и оставить открытыми, а дубовые половицы — восстановить там, где это было возможно и безопасно. Взамен я обязался не прятать инструменты, не открывать краны по ночам, не перемещать носки в кухонную посуду и не пугать рабочих без уважительной причины. Кроме того, мне предоставлялось право на отдельное место в печной нише, еженедельную порцию гречневой каши с маслом и беспрепятственный доступ на чердак.

— А еще Тихон должен каждый вечер рассказывать мне одну историю, - внесла свою лепту в договор Соня.

Я хотел возразить, но потом подумал и согласился.

К осени ремонт закончился, дом преобразился. Старые кирпичные стены соседствовали с новыми деревянными полками, окна перестали пропускать холодный ветер, а в кухне появилась новая плита, которая, к моему удивлению, готовила кашу значительно быстрее. Третья половица в коридоре продолжала скрипеть, сундук стоял в гостиной, у окна, на нём лежала мягкая подушка, а рядом — Сонина тетрадь, в которую девочка записывала мои истории. Почерк её постепенно становился ровнее, буквы перестали напоминать пьяных человечков, а некоторые рассказы она даже иллюстрировала.

Осенние дожди успели вымыть строительную пыль из двора, в окнах напротив зажглись зимние гирлянды, а я, к собственному удивлению, привык к новой жизни.

Не сразу, разумеется, некоторые человеческие изобретения до сих пор вызывают у меня глубокое недоверие.

Например, робот-пылесос.

Эту круглую, самодовольную штуку Антон приобрёл перед Новым годом, заявив, что теперь в доме будет чисто без лишних усилий. В первый же день робот попытался проникнуть в мою печную нишу, я предупредительно скрипнул половицей, он не отреагировал. Я стукнул наглеца по корпусу, и перевернул вверх колёсами, а вечером Антон обнаружил устройство посреди гостиной и долго недоумевал, как оно оказалось в таком положении.

Я не признался.

Пусть знает, что не всякую технику следует пускать в дом без согласования с местными властями.

Агафья иногда навещала меня, приходила из колодца, оставляя за собой мокрые следы, садилась на подоконник и осматривала комнату.

— Обуржуазился, — говорила она, - мисочка у него, подушечка, скоро тапки подарят.

— Уже подарили, — ответил я и тотчас пожалел об излишней откровенности.

Но однажды она пришла, села возле сундука и долго молчала.

— Чего? — спросил я.

—Хорошо у тебя, — сказала кикимора, — а у меня колодец совсем развалился.

— И что? - вздохнул я.

— Да ничего, холодно.

Я посмотрел на её редкие зелёные волосы, мокрое платье, длинные худые руки, и вдруг вспомнил, как она пришла ко мне, когда я лежал в стене, беспомощный и почти исчезнувший, и объяснила, как выбраться.

— В подвале есть сухая ниша, — сказал я неохотно.

— Чего? - Агафья подняла голову.

— Ниша, говорю, возле старого фундамента.

— Ты это к чему? - Она посмотрела на меня и медленно улыбнулась, улыбка у неё была ужасная, но на этот раз она не показалась мне неприятной.

—Просто сообщаю.

— Спасибо, муженёк, - кикимора захохотала и исчезла в темноте.

— АГАФЬЯ!

На следующее утро Марина обнаружила возле подвальной двери мокрые следы.

— Тихон, — спросила она, — у нас что, кто-то завёлся?

— Дом старый, мало ли, - я невинно пожал плечами. Марина подозрительно посмотрела на меня, но расспрашивать не стала - умная женщина.

А ночью, когда все уснули, я спрятал Антонов носок для поддержания традиций, потому что дом, в котором ничего не пропадает, — это уже не дом, а склад, а я, при всём уважении к человеческому прогрессу, складским работником становиться не собираюсь. По пути я осторожно наступил на третью половицу, она откликнулась знакомым, чуть хриплым голосом, и из детской, не просыпаясь, Соня пробормотала:

—Спокойной ночи, Тихон.

Я постоял в темноте, прислушиваясь к ровному дыханию дома, и впервые в жизни не нашёл на что поворчать.