Пока мы помним

Глава 1

Боль в повреждённом колене не даёт уснуть. Я стараюсь не потревожить спящую супругу, чтобы не нарваться на очередной обезболивающий укол. После этих уколов голова становится похожей на кокон. Вместе с мыслями из неё улетают все намеченные планы, оставляя после себя засасывающую трясину, в которой я тону надолго и бестолково. Ну уж нет! Мне есть чем заняться. Только надо бы поспать немного...

Я стискиваю зубы, сжимаю ладонями виски и задерживаю дыхание. Через пол минуты тело начинает паниковать от нехватки кислорода, забывая о боли. Продержавшись ещё немного, я расслабляюсь и дышу. Воздух наполняет лёгкие. Ликующий организм, опьянев от щедрого потока, отпускает сознание в сон. Или не в сон?...

***

Я стою около развалюшки Михалыча и не решаюсь постучать. Мы - малышня все его побаивались, точнее, не его самого, а чёрный протез.

Каких только «страшных» историй я не наслушался от местной детворы. Иногда страшилка была особо впечатляющей. Что- то типа:

«Чёрная-чёрная рука

тянется чёрными-чёрными пальцами

и открывает форточку.

Чёрная-чёрная рука

летает по комнате и ищет того, кто не спит». (с)

После очередного «сеанса» ужастиков на завалинке, я с неделю засыпал, с головой накрывшись одеялом. Малейший шорох тут же рисовал в моём воображении чёрную руку, летающую по дому с целью отыскать именно меня. Не удивительно, что едва завидев на горизонте Михалыча, я бежал куда понесёт, лишь бы подальше. Его жена – тётя Галя частенько приходила к моей бабушке «погонять» чайку. Они грели большой самовар, ставили на стол шоколадные конфеты и блюдце с белыми, искрящимися кусками колотого сахара. Всем сладостям тётя Галя предпочитала именно его. А бабушка – шоколадные конфеты. Как же отчётливо я всё помню… До мельчайших подробностей…

***

Мне семь лет…

Я мастерю бумажного змея. Тётя Галя поправляет на плечах лёгкую, серебристого цвета косынку и улыбается.

- Меня мой Михалыч именно сахаром завлёк.

Бабушка наливает в красивую фарфоровую чашку розовый липовый чай, пододвигает ближе к собеседнице блюдце с сахаром и с интересом слушает.

- Столько парней вокруг крутилось: здоровых, весёлых. И этот бирюк, тоже. Придёт на танцы, сядет в углу и смотрит, смотрит на меня. А потом подойдёт, сунет кусок сахара и уходит.

Бабушка дует на чай в блюдце и удивлённо спрашивает.

- И что? Так ни разу домой не проводил?

- Ни разу! – смеётся тётя Галя. – Мне сын нашего председателя уже сватов засылать собрался, а он всё молчит и только сахар приносит.

- Ну сказал же что-то, раз ты за него замуж пошла?

Тётя Галя с хрустом откусывает сахар крепкими, белыми зубами, несколько секунд смакует его, зажмурившись от удовольствия, и только потом продолжает, отхлебнув чай из чашки.

- Я ему сказала! " Что, - говорю, - так и будешь потом мне, замужней женщине, молча сахар носить?»

- А он?

- А чего он? Кивнул головой и говорит: « Всегда буду, пока живой».

Тётя Галя кладёт сахар на стол и смотрит, как вспыхивая маленькими искрами, играет солнечный луч в его сколах.

- Разозлилась я, Андревна. Взяла и запустила в него сахаром. А кусок большой был. В лоб попал и до крови кожу рассёк.

Бабушка укоризненно качает головой.

- Ох, и взбалмошная ты, Галинка.

- Это истинная правда, - соглашается собеседница, - иногда сама себя не понимаю. Вот и тогда не поняла: почему мне так больно стало, словно я не ему, а себе лоб разбила. Подбежала к нему, кровь ладонями вытираю, сама плачу… А он мне в глаза смотрит и говорит: « Выходи за меня. Только вот… Руки у меня нет, и сватов тоже нет.» А зачем мне сваты? Так и поженились …

На другой день я стою, прижимая к себе нового змея, с твёрдым намерением умереть на месте, но не отдать его подросткам, которые окружили меня возле речки. За речкой начиналось поле, куда я и бежал, чтобы запустить змея в полёт. Я отбиваюсь ногами, потому что руки заняты, понимаю, что проигрываю и падаю на змея всем телом. Первым я слышу хруст тонких реек в каркасе, вторым – спокойный, но жёсткий голос.

- Скопом на одного? Не... Так не пойдёт. Брысь!

Подростки разбегаются. Михалыч ставит меня на ноги, осматривает и удовлетворённо кивает, а потом поднимает змея.

- Пошли, сынок, починим.

В его покосившейся сараюшке змей получает прочный и более лёгкий каркас, красивый хвост из старого банта и красные звезды на крыльях. Михалыч восхищённо цокает языком.

- Дашь поводить?

Почти до самого вечера с ним и кучей набежавшей ребятни мы запускаем змея. Я больше не боюсь чёрную руку, поддерживающую меня, пока я бегу, не глядя под ноги.

Утром на рыбалке я дремлю. Клёва нет, и усталость после забегов со змеем даёт о себе знать.

- Пошли со мной к трём вётлам. Там у меня место прикормленное.

Я открываю глаза и вижу улыбающегося Михалыча.

***

Мне четырнадцать…

Я еду на автобусе к бабушке. Две пожилые женщины сидят впереди меня и рассуждают.

- Кто бы мог подумать, что она вперёд него уйдёт? Без руки мужик, осколок в лёгком… А она за один день убралась.

- Сердце, Матвевна… Сердце…, - вздыхает её попутчица, убирая с прохода сумки, чтобы дать войти новым пассажирам. Остановка напротив кладбища. Оглушённый новостью, я вскакиваю, расталкиваю всех локтями и выхожу.... Нет, я вылетаю из автобуса. Жёлтый ПАЗ-ик чихает, со скрипом расправляет «гармошку» дверей и отъезжает. Ветер толкает меня в грудь. «Отстань! – мысленно отвечаю я на нелюбезное приветствие, - Мне нужно найти её». Я срываю несколько ромашек и направляюсь к свежему холмику. Да… Это она. Ветер шуршит бумажными цветами венков и теребит ромашки.

- Они с нами, пока мы помним…

Я оборачиваюсь и вижу Михалыча. Он заметно сдал: сгорбился и поседел полностью. Из нагрудного кармана рубашки Михалыч достаёт кусок сахара и кладёт на могилу.

- Давай-ка отойдём немного, - обнимает он меня за плечи, - сейчас она прилетит.

- Кто? – переспрашиваю я, делая несколько шагов назад.

- Тс-ссс….

Михалыч прикладывает к губам палец и улыбается. Через пару минут на крест садится небольшая чёрная птица. Хитро поблёскивая круглыми, умными глазками, галка вертит головой по сторонам, и серые перья на её шее очень похожи на косынку, в которой частенько приходила к нам тётя Галя. Птица слетает на землю и колет сахар клювом. Всякий раз, заглатывая отколотый кусочек, она поднимает вверх голову и прикрывает глаза от удовольствия.

***

Мне двадцать четыре…

Возле могилы погибшего друга я достаю бутылку. Наливаю водку в рюмку, что стоит за памятником, в пластиковый стакан - себе.

- Нехорошо без закуски.

Михалыч подходит, крепко обнимает и, отстранив, смотрит на наградную планку. Уважительно покачав головой, он довольно кивает.

- Добро, сынок, - и протягивает кусок сахара, - На-ка вот. Как знал, что два куска понадобится.

***

Мне тридцать семь…

Молодые Михалыч и тётя Галя смотрят с фотографии на памятнике. Я ставлю на холмик пластиковый стакан со спиртом, потом кладу большой кусок колотого сахара и отхожу в сторону. Две птицы через минуту присаживаются рядом. Одна с удовольствием долбит сахар, а вторая сидит, изредка поглядывая то на стакан, то на меня умными, чёрными глазами.

***

Так сон или не сон?...

Я стою около развалюшки Михалыча и не решаюсь постучать. Дверь покосившейся избушки распахивается. Михалыч улыбается и говорит:

- Мы с вами, пока вы помните….

Я открываю глаза и осторожно встаю. Пять часов утра. Зеленоглазый кот сфинкс приподнимает голову и наблюдает за моими действиями. Я прикладываю палец к губам, подмигиваю ему и шепчу:

- Побудь с ней, я быстро.

Сфинкс согласно прикрывает глаза и снова сворачивается калачиком. Я достаю из кухонного пенала большой кусок колотого сахара, бутылку спирта и три одноразовых стакана, из вазы беру две шоколадные конфеты. На улице по-весеннему свежо. Ветер срывается с черешни:

- К ним?

- К ним, друже, - мысленно отвечаю я. – Они ждут, пока мы помним…