Пока есть наблюдатель. Том 3.

Глава 1. Анекдот.

***

Дед Петро жил на отшибе, в деревне, где из благ цивилизации был только столб с лампочкой, да и та горела через раз. Дом — бревенчатый, крепкий, с русской печью и банькой на заднем дворе. Петро был мужик простой: работал в совхозе, пока тот не закрылся, потом держал пару коз, кур и огород. Жена умерла лет пять назад, дети в город подались, звонили раз в месяц. Петро не жаловался. Ему хватало водки, телевизора, который ловил три канала, и тишины.

В тот вечер он сидел на крыльце, курил «Беломор» и смотрел, как солнце садится за лес. Настроение было философское. Он как раз размышлял о том, что жизнь — она как репа: тянешь-тянешь, а вытащишь — одна ботва.

— Эй, хозяин! — раздалось от калитки.

Петро прищурился. У забора стояли трое. Мужики как мужики — в куртках, шапках-ушанках, с красными носами. Один высокий, двое пониже. Все трое переминались с ноги на ногу, будто замерзли, хотя сентябрь стоял тёплый.

— Чего надо? — буркнул Петро, не вставая.

— Да вот, — высокий шагнул вперёд, — ехали мы по делам, да колымага наша заглохла. Отремонтировали бы, да темнеть уже начинает. А тут деревня, огонёк горит. Может, пустишь переночевать? Или хотя бы погреться?

— А вы откуда?

— Издалека, — быстро сказал второй. — Дальняя даль.

Петро окинул их взглядом. Вид у мужиков был какой-то странный. Одежда вроде наша, а сидит не так. И лица — правильные слишком, будто нарисованные. Но водкой от них пахло за версту, а Петро в водке понимал.

— Эх, городские, что ли? Ну проходите, — сказал он, слезая с крыльца. — Только без фокусов. У меня тут ружьё.

— Какие фокусы, отец, — улыбнулся третий, самый низкий. — Мы мирные.

Давно у Петро не было собутыльников. Так что, как только гости зашли в дом, он тут же рассадил их за стол и достал из буфета початую бутылку, нарезал сала, хлеба, солёных огурцов. Мужики расселись, сняли шапки. Петро заметил, что у них странные уши — островатые, с лёгким синим отливом. Но он списал это на плохое освещение.

— Ну, будем знакомы, — сказал высокий, поднимая стакан. — Меня звать Тракс Идитович, это — Вектор Лумарович, а это — Квант.

— Петро, — кивнул хозяин. — Странные у вас имена.

— Родители такие были, — хмыкнул Вектор.

Выпили. Закусили. Петро разлил по второй. Мужики оживились, начали травить анекдоты. Тракс рассказывал про то, как они «на трассе заглохли», и Петро заметил, что его язык иногда заплетается, будто акцент какой. Но водка делала своё.

— Слушайте, а может, баньку? — предложил Петро, когда бутылка опустела. — У меня банька знатная. Пар — кости не гнёт, а лечит.

— Баньку? — переглянулись мужики. — А это как — «в баньку»?

Петро вытаращил глаза.

— Вы чего, мужики, с луны свалились? Баня — это святое! Веники, пар, пиво холодное. Пойдёмте, я покажу.

Баня топилась по-чёрному, но Петро знал своё дело. Через час они уже парились, хлестали друг друга берёзовыми вениками и орали песни. Петро поддал пару — жара поднялась такая, что пот градом лился.

И тут Вектор, который сидел на верхней полке, уже заметно подпитый, пошатываясь, сказал:

— Знаешь, Петро, а ведь мы не просто издалека приехали…

— А откуда? — пьяно крякнул Петро, поддавая ещё воды на камни.

— Из системы Альфа Центавра, — спокойно ответил Тракс заплетающимся языком.

Петро замер. Повернулся к ним. Все трое смотрели на него вполне серьёзно, хоть и окосело.

— Чего? — переспросил он.

— Мы это-ик — прилетели по делу, — добавил Квант, икая. — Задание такое. Только тс-с! — прижал он палец к губам. — Никому-ик не говори. Планета ваша давно подлежит утилизации. Экология, войны, дураки — всё в комплекте. Вот мы её — ик — закрывать прилетели.

— Но мы поломались, — вздохнул Тракс. — Двигатель на подлёте чихнул. Ждём запчасти. А пока решили с местным населением познакомиться.

Петро выпустил ковш. Тот с грохотом покатился по деревянному полу.

— Вы... вы инопланетяне? — неуверенно воскликнул старик.

— Ну да, — кивнул Вектор. — А ты думал, кто? По нам же видно.

— Да как так-то? Как закрыть Землю?! — затараторил пьяный дед. — По какому праву! — воскликнул он, подскочив.

— Ну так по межгалактическому, — ответил Тракс. — Ну не могут вас больше финансировать. Всё вон — махнул рукой пришелец, — всё в нефть да газ переводите. Не выгодно. Новый проект хотят заводить… Марс вновь населять попробуют.

— Да ёк макарёк! Какая нахрен нефть? Я её и в глаза не видывал! — ругался Петро. — Вы чего удумали, ироды?!

Петро выскочил из бани голышом, пробежал через двор, влетел в дом и схватил ружьё. Мужики вышли следом, накинув простыни.

— Не кипятись, мужик, — сказал Тракс. — Мы ж тебя не трогаем.

— А как же Земля? — заорал Петро, наставляя ружьё.

— Так поломались же. Не можем мы сейчас её закрыть. Ждём техподдержку. Месяца два, может, три.

— Два месяца?! — Петро опустил ружьё. — А потом что?..

— А потом потоп, или, может, опять метеоритом шарахнут. Стандартная процедура. Только маячок указательный поставить надо.

Петро посмотрел на них. На их странные лица, синеватые уши, на то, как они держали простыни — не как люди, а как-то угловато. И вдруг его прорвало.

— Ах вы, гады! — закричал он, размахивая ружьём. — Я вас водкой поил, салом подчивал, а вы, ироды, вон как! Прилетели тут! Землю закрывать! А кто эту землю пахал? Кто хлеб растил? Кто жизнь тут живёт? Вы о людях подумали? Не позволю! Вы со своей Альфа-Центаврой! Валите нахрен, пока целы!

Он начал палить в воздух. Мужики-инопланетяне заверещали, побросали простыни и бросились к лесу. Петро стрелял им вслед, пока не кончились патроны.

Он стоял посреди двора, голый, с дымящимся ружьём, и орал в ночь:

— Не дам закрыть! Не позволю! Русские не сдаются!

А вдалеке из-за леса в воздух поднялась самая настоящая тарелка, прямо как в книжках их рисуют.

Петро аж икнул от неожиданности.

Тарелка покрутилась вокруг себя и в секунду улетела к звёздам.

Соседи вызвали полицию. Приехали наряд, скорая, даже священника притащили, потому что Петро нёс такую ахинею, что обычные участковые не знали, как этот бред оформлять.

— Они прилетели! — кричал Петро, когда его укутывали в одеяло. — С Альфа-Центавры! Хотят Землю закрыть! Я в них стрелял!

— В кого стреляли? — устало спросил участковый.

— Инопланетянинов! Их трое: Тракс, Вектор и Квант! У них уши синие!

Врач из психиатрической бригады вздохнул, покачал головой и сделал укол.

— Алкогольный психоз, — сказал он участковому. — Острая форма. Бред контакта с внеземными цивилизациями. Надо везти в областную.

— Да ну, — махнул рукой участковый. — Допился старый до белочки.

Петро увезли в жёлтой машине с мигалкой. Он всю дорогу пел «Вставай, страна огромная» и требовал встречи с президентом.

Палата была белая, мягкая, с кнопкой вызова медсестры. Петро лежал на койке, пристёгнутый за одно запястье — для его же безопасности. Голова гудела, во рту было сухо, и он уже начал сомневаться, а не приснилась ли ему вся эта баня с синеухими.

— Ну и дурак же я, — пробормотал он, глядя в потолок. — Водки пережрал. Привидится же такое.

— Не привидилось, — раздался голос из угла.

Петро дёрнулся, насколько позволяли ремни. В кресле у окна сидел молодой человек. Высокий, красивый, в дорогом тёмно-синем костюме, белой рубашке и с серебряными запонками. Глаза его поблёскивали жёлтым в полумраке.

— Ты ещё кто? — прошептал Петро.

— Я извиниться пришёл, — сказал незнакомец, вставая и подходя к койке. — За моих подчинённых. Устроили без моего ведома весь этот цирк инопланетный. У них такие заскоки бывают — от скуки, — пожал плечами парень. — Любят разыгрывать людей, притворяясь то почтальонами, то гаишниками. А тут — инопланетяне. Что-то новенькое.

— Так это не пришельцы окаянные были? — Петро прищурился.

Молодой человек усмехнулся, но не ответил прямо.

— Скажем так, — он чуть наклонился, — некоторые из нашего… ведомства любят над людьми пошалить. Особенно над теми, кто много пьёт. Уж очень забавно получается.

Петро замолк, переваривая услышанное. Хмель из головы давно выветрился, мысли стали цепкими.

— А ты сам-то кем будешь? — спросил он наконец. — И почему извиняешься за них?

— Я? — парень поправил запонку. — Считай меня их боссом. Моя работа — обычно просто смотреть, наблюдать. А они по мелким поручениям бегают. — Он помолчал. — В защиту ведомства скажу, что не все у нас такие юмористы и шалуны. В основном мы очень серьёзная организация. Но тут… мой просчёт, не уследил. За это приношу извинения.

— Шалуны, говоришь, — Петро покачал головой. — Хороши, етить их, юмористы. А я в психушке! И соседей перепугал почём зря!

— И за это прошу прощения, — повторил желтоглазый, и в голосе его промелькнуло что-то похожее на усталость. — Они получат по заслугам. Обещаю.

Он повернулся и пошёл к двери. Петро смотрел ему вслед, и вдруг в голове что-то щёлкнуло.

— Погоди! — крикнул он.

Парень обернулся.

— А тарелка? — вспомнил Петро. — Я же видел тарелку в небе! Настоящую!

— А ты уверен, что видел? — жёлтые глаза блеснули. — После третьей бутылки-то? Может, луна так отразилась? Может, облако? А может, тебе просто показали то, что ты хотел увидеть? Бесы на иллюзии мастера.

Он взялся за ручку двери, намереваясь открыть её.

Старик же, выпучив глаза, смотрел на незнакомца. Но тут моргнул.

И парень исчез, словно его тут и не было.

Петро сглотнул. Полежал, обдумывая разговор. Потом перевёл взгляд на дверь.

И замер.

— Так ведь заперто же, — прошептал он. — Снаружи заперто. А он… вышел. Да и зашёл как?

Он вспомнил взгляд этих страшных, словно жёлтых глаз. Пронизывающий, леденящий. Старик поёжился.

— Господи помилуй, — Петро перекрестился широко, размашисто. — Чур меня, чур. Бесы окаянные.

Он закрыл глаза, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. В голове крутились обрывки: синеухие мужики, тарелка, жёлтые глаза, «шалуны», «наше ведомство». И тихий, едкий смешок, который, как ему показалось, донёсся из-за двери уже после того, как стихли шаги.

— Надо завязывать пить, — сказал Петро твердо, глядя в белый потолок. — Ни капли. Ни в праздник, ни в будни. Ни под каким видом.

Он повторил это три раза, словно заклинание.

А под утро ему приснилось, что он сидит на крыльце трезвый, пьёт чай с мятой, а за забором трое в шапках-ушанках машут ему рукой и улыбаются. Он не ответил, только перекрестился. Те усмехнулись и исчезли, оставив после себя лёгкий запах серы.

Петро проснулся в холодном поту, но с ясной головой.

— Слава тебе, Господи, — прошептал он. — Пронесло.

Перекрестился.

Больше он не пил никогда. Даже в баню ходил только с молитвой. И каждую ночь, прежде чем заснуть, проверял, заперта ли дверь.

Иногда ему казалось, что в углу комнаты кто-то есть — высокий, в дорогом костюме, с жёлтыми глазами. Но стоило присмотреться — никого.

Только лёгкий запах серы, который быстро выветривался, как только Петро начинал читать «Отче наш».

***

Глава 2. Последний клиент.

***

Кабинет Аркадия Борисовича Золотарёва находился на третьем этаже старого особняка в центре города. Комната была обставлена с претензией на мистический шик: тяжёлые тёмные шторы, индийские благовония, хрустальный шар на столе, подсвеченный снизу, и десятки дипломов на стенах — часть распечатанных лично Аркадием в типографии за тысячу рублей, часть из не менее сомнительных мест. Есть даже диплом участника телепроекта «Битва экстрасенсов», правда ни в одном сезоне этого популярного шоу его не видели. Но Золотарёв утверждает, что его участие вырезали из-за «слишком пугающих способностей».

Сам Аркадий Борисович, или просто «Арк — ясновидящий» (как значилось на табличке), сидел в кожаном кресле, поправляя на груди увесистый амулет. Ему было под сорок, но выглядел он старше: нарисованные мешки под глазами, подкрашенная в седину борода, натренированный «мудрый» взгляд. Образ «мудрого мага» требовался. Клиенты любят, когда маг выглядит загадочным — значит, опытный в общении с тонкими материями.

Сегодня он принимал с десяти утра. Две женщины с вопросами о верности мужей, мужчина с больной спиной, одна старушка с историей про больного внука — всё как обычно. Скука смертная, но деньги капают. Сорок тысяч за сеанс, и ни копейкой меньше. Люди платят. Люди верят. Сам Аркадий прекрасно понимал, что дурит этих людей; он не из тех психов, кто реально считает себя «просветлённым». Но и зла, по его мнению, не делает. Да, люди платят ему непомерно много. Но ведь сколько может стоить спокойствие? А надежда на будущее? Он дарит людям то, что невозможно оценить деньгами, так что он ещё скромничает. Его известные коллеги и того больше с людей сдирают.

Аркадий уже подумывал закончить на сегодня и вызвал секретаршу Леночку по интеркому.

— Есть там ещё кто, Леночка?

— Нету, Аркадий Борисович, последний только что ушёл.

Леночка просунула голову в дверь.

— Тогда закругляемся на сегодня, — вздохнул маг. — Только принеси мне чаю. Зелёного.

Но стоило экстрасенсу отпустить кнопку интеркома, как прозвучал стук в дверь.

Аркадий вздёрнул бровь.

Не дожидаясь разрешения, дверь открылась, и в кабинет вошёл мужчина.

Первое, что отметил Аркадий, — странная одежда. Старый, выцветший плащ, какие носили лет двадцать назад. Ботинки — разношенные, со стоптанными каблуками. И лицо — бледное, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами. Лет сорок, наверное. Или пятьдесят. Трудно сказать.

«С такого много не сдерёшь», — про себя подчеркнул экстрасенс, оценив незнакомца опытным взглядом.

— Простите, вы кто? — спросил Аркадий, подобравшись. — Секретарша сказала, что больше никого нет по записи.

Нежданный гость не ответил. Он, пошатываясь, окинул помещение рассеянным взглядом, словно пытаясь понять, откуда звук.

— По какому вы вопросу, товарищ? — недовольно буркнул Аркадий.

— П-о-м-ощь, — процедил незнакомец хриплым, но при этом каким-то гулким голосом, наконец сфокусировав взгляд на хозяине кабинета.

«Какой неприятный кадр, — подумал Аркадий. — Надо побыстрее его спровадить, пока дебош какой не устроил».

— Проходите, присаживайтесь, — Аркадий указал на стул напротив, накрытый бархатной тканью. — Раз вам помощь нужна, то помогу чем смогу. В чём ваша проблема?

Клиент сел. Но сел как-то странно — неловко, будто не рассчитал расстояние, и его таз ударился о край сиденья, прежде чем он поправился. Глаза его блуждали по комнате — без фокуса, без интереса.

— Я… — начал он, запнулся, посмотрел на свои руки. — Я не помню.

— Что именно не помните? — Аркадий включил «проницательный» режим: сощурился, наклонил голову, положил пальцы на хрустальный шар. — Потеряли что-то важное? Это частое явление. Бывает, тонкие тела путаются после стресса, а может, духи-проказники что-то стащили.

— Нет, — клиент дёрнул плечом. — Я помню… помню, что мне нужно к вам. Мне сказали. Кто-то сказал. Или я где-то прочёл… Что вы… — он замер, будто слово застряло в горле. — Вы помогаете. Поможете?

— Помогу, — горделиво кивнул Аркадий. — С любыми проблемами: проклятия, порча, венец безбрачия, бизнес-консультации, выход на связь с духами ушедших. У вас, я вижу, тяжёлый случай. Ваша аура… ммм… нестабильна.

Это была его стандартная «вода в уши». «Аура нестабильна» — работает в девяноста процентах случаев.

Клиент не отреагировал. Он смотрел на хрустальный шар, потом перевёл взгляд на свечи, горящие на подсвечнике слева от стола. Дёрнулся. Посмотрел на свои руки снова.

— Я хочу вернуться домой, — сказал он. Голос был тихим, в нём звучала растерянность. — Я не знаю, где мой дом. Я помню… крыльцо. Жёлтые обои. И дверь. Скрипучую дверь. А где это — не помню. Потерял. Понимаете?

— Потеряли дом? — переспросил Аркадий. — В прямом или переносном смысле?

— В прямом. Я иду, иду, а дом не находится. Люди меня не замечают. Я к ним обращаюсь — а они словно не слышат, — клиент внезапно оживился. Он подался вперёд, и Аркадий почувствовал, как с кресла пахнуло холодом. Настоящим, морозным холодом. — Я захожу в знакомый двор, а там чужие люди. Я говорю: «Здравствуйте», а они смотрят сквозь меня. Один мужчина даже дверь прямо перед носом закрыл — я пройти в парадную хотел, а он зашёл и закрыл дверь. Закрыл! Словно меня там и не было! — он почти кричал. — Но я же был! Я живой!

Аркадий поёжился. Кондиционер, что ли, переклинило?

— Конечно, живой, — сказал он успокаивающе. — Давайте я посмотрю ваше прошлое. Может, найдём зацепку. Назовите своё имя.

— Имя? — клиент задумался. Поморгал. — Я… знаю, что оно у меня есть. Я его помню… оно начинается на «А»? Или на «К»? Нет, не… не вспомню.

— Дата рождения? Адрес? Номер телефона?

— Всё забыл, — прошептал клиент. И добавил с неожиданной злостью: — Вы должны помочь. Вы же экстрасенс. Знаменитый. Я… я заплачу.

Он полез в карман плаща, вытащил потёртый бумажник, открыл — внутри была мятая купюра и пустота. Клиент разглядывал деньги, будто видел их впервые. Замер.

— Я даже не знаю, сколько здесь, — пробормотал он. — Я… я не помню, сколько.

Аркадий смотрел на него и впервые за долгое время чувствовал дискомфорт. Не тот дежурный страх, когда клиент начинает сомневаться, — нет, что-то другое. Словно в комнате стало тесно. Словно воздух стал тяжелее.

— Давайте я проведу диагностику, — предложил он, чтобы хоть что-то сделать. — Смотрите на свечу. Не отвлекайтесь.

Клиент послушно уставился на огонёк. Аркадий встал с кресла и зашёл клиенту за спину. Поднял руки, начал водить ими вокруг его головы, изображая «сканирование». Пламя свечи колыхалось — но не от движения рук. Оно клонилось в сторону, где сидел клиент, как будто его тянуло невидимым сквозняком.

Аркадий знал этот трюк. Он сам так делал, когда хотел создать «эффект присутствия» — капал чуть-чуть ментолового масла на батарею, и от перепада температур воздух начинал двигаться. Но сейчас он ничего не делал.

— Странно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ваше биополе… оно очень холодное.

— Я мёрзну, — подтвердил клиент. — Постоянно. С того самого дня. Я как… как лёд.

Он поднял руку и провёл по столу. Аркадий отшатнулся — потому что там, где пальцы клиента коснулись деревянной столешницы, остались не следы, а иней. Тонкая, белая, исчезающая через секунду корочка льда.

— Что за… — начал было Аркадий.

В дверь постучали.

— Аркадий Борисович? — Леночка просунула голову. — Чай принесла. Зелёный с жасмином.

Она замолчала. Зайдя в кабинет, она увидела своего работодателя, стоящего возле кресла с поднятыми руками. Девушка поставила поднос на комод. Оглядела комнату. Оглядела ещё раз. И спросила тихо, с недоумением:

— А чего это вы тут делаете?

Аркадий замер.

— Как — чего? — он кивнул на стул напротив. — С клиентом. Работаю…

Он повернулся к стулу.

И почувствовал, как кровь отливает от лица.

Потому что на бархатной ткани — той самой, которой был покрыт стул, — не было ни одной складки. Ни вмятины. Ни намёка на то, что на нём только что сидел человек весом под восемьдесят килограммов.

А клиент стоял у стены. Он просто там возник — Аркадий готов был поклясться, что незнакомец не двигался. Просто сидел — и вдруг оказался в углу, у старинного книжного шкафа. И свет из окна падал сквозь него. Не на него — сквозь.

— Леночка, — голос Аркадия сел. — Ты… ты ничего в комнате необычного не замечаешь?

Девушка побледнела. Покачала головой.

— Н-нет. А должна? Я слышала, как вы говорили, и подумала, что вы… ну, что вы по телефону. А вы…

— Выйди, — сказал он хрипло. — Выйди, душенька моя, дверь прикрой, только не запирай, пожалуйста… М-можешь, наверное, домой идти… Спасибо.

Леночка застыла. Она не понимала, что происходит, но в таком состоянии своего босса видела впервые. Но в итоге нерешительно вышла, прикрыв дверь за собой.

Аркадий остался в комнате один — с тем, кто стоял в углу и смотрел на него стеклянными, ничего не выражающими глазами.

— Вы… вы видите меня? — спросил клиент. Голос его был таким же, как прежде, но теперь он звучал глухо, будто из-под воды. И лёгкие, едва заметные полосы света проходили сквозь его плечо, сквозь рукав плаща, оставляя на стене шкафа бледные блики.

Он просвечивался.

Аркадий хотел закричать. Но вместо этого он сделал то, чему научился за двадцать лет шарлатанства: взял себя в руки. Если это галлюцинация — надо перетерпеть. Если розыгрыш — в доме есть охрана. А если…

— Вы… вы настоящий призрак, — сказал он вслух, и собственный голос показался ему чужим.

— Я не призрак! — клиент дёрнулся, и от этого движения дверца шкафа заходила ходуном, будто сквозняк прошёлся. — Я не… я не могу быть призраком. Я живой! Я помню, что дышал! Как сердце билось!

— Когда? — спросил Аркадий, чувствуя, как немеют ноги. — Когда вы последний раз дышали?

Клиент замер. Приоткрыл рот. Потом закрыл.

— Не помню, — прошептал он. — Но это… это ничего не значит.

— Вы не отбрасываете тени, — Аркадий кивнул на пол. — Посмотрите.

Призрак (а в этом уже не оставалось сомнений) опустил взгляд. Под ним на паркете было пусто. Свет от окна падал на пол ровно, без тёмного пятна, которое обязательно оставляет любое физическое тело.

— Это… это просто… — голос его прервался. — Просто неправильный свет. Просто угол падения.

— Вы проходите сквозь предметы, — продолжал Аркадий, чувствуя, как страх сменяется странной, истерической убеждённостью. — Вы забыли своё имя. Вы не помните, где живёте. Вы источаете холод. Потому что вы мёртвый, — он выпалил это, как бросают гранату. — Вы уже умерли. Я не смогу вам помочь. Я — я просто шарлатан, который берёт деньги за выдумки. Но вы пришли ко мне. Почему? Почему вы пришли ко мне?

Призрак стоял, не двигаясь. Его прозрачное лицо исказилось — но не в гневе, а в чём-то похожем на отчаяние. Или на узнавание.

— Я… хотел найти дорогу домой, — сказал он тихо. — А вы… вы тот, кто показывает дорогу. Мне сказали. Я точно помню, мне сказали: «Иди к нему, он увидит».

— Кто сказал? — прошептал Аркадий.

— Не помню, — призрак покачал головой, и его волосы колыхнулись без ветра. — Может, тот, кто встретил меня после, в синем пиджаке… а может… газета. Нет. Не газета…

— Послушайте, — Аркадий сделал шаг к двери. Ноги дрожали, но он заставил себя улыбнуться — той самой «доброй» улыбкой, которую использовал на сеансах. — Вы… вы ошиблись дверью. Я не провожаю души. Я только… ну, даю советы. По бытовым вопросам. Любовь, карьера, проклятия. А с призраками — это не ко мне. Это к священникам. К настоящим магам. Или к тем, кто работает с переходом. Я просто… я просто человек.

— Вы маг, — сказал призрак. — Ваша реклама по городу так говорит. На объявлениях написано: «Аркадий — ясновидящий. Решение любых проблем». Вот моя проблема. Я не знаю, куда мне идти. Помогите.

— Я не могу! — голос Аркадия сорвался на фальцет. Он ещё отступил к двери. — Мне жаль, правда жаль, но это выше моей компетенции. Я… я запишу вас на… на консультацию к другому специалисту. У меня есть знакомый батюшка, он…

— Ты обещал! — призрак вдруг заговорил громче. Комнату заполнил холод — такой, что изо рта Аркадия пошёл пар. — Ты обещал помочь. Я пришёл к тебе! Я поверил! А ты… ты просто шарлатан. Ты такой же, как все. Ты не видишь. Ты не слышишь. Ты просто берёшь деньги и лжёшь, лжёшь, лжёшь…

Каждое слово было громче предыдущего. Вместе с голосом рос и призрак — или это игра воображения? — его фигура становилась выше, шире, заполняла собой комнату. Пламя свечей заметалось, погасло, зажглось снова, но уже синим, неживым светом.

— Я не лгу! — закричал Аркадий в ответ. Его грудь сдавило. Жгучее неприятное чувство растеклось по грудной клетке. — Я даю людям надежду! Это моя работа! А ты… ты нарушаешь правила! Ты должен был уйти! А не пугать невинных людей!

— Я никуда не уйду! — рявкнул призрак, и в его голосе зазвучало что-то древнее, тяжёлое, как могильная плита. — Ты меня призвал. Твоя ложь меня притянула. Ты обещал людям видеть суть — вот и смотри. Увидишь её хотя бы в последний раз.

Он шагнул вперёд. Тени на стенах — от книг, от шкафа, от хрустального шара — дёрнулись и начали сплетаться в один тёмный клубок, который тянулся к Аркадию. Свечи погасли окончательно. В комнате остался только слабый, синеватый свет — от самого призрака.

— Нет! — заорал Аркадий, заслоняясь руками; грудь жгло, но он продолжал кричать. — Я не хочу! Я не умею! Я вообще не маг! — Его голос сорвался на всхлип. — Я просто… просто артист! Я ничего не вижу! Я обычный человек! Обычный!

Призрак замер. Его синее свечение пульсировало, как больное сердце.

— Обычный, — повторил он. — Ты — обычный. А я — мёртвый. И мы оба… врём сами себе. Ты врал, что помогаешь людям, я — что ещё могу вернуться домой…

Он не кричал больше. Он стоял, глядя на Аркадия — и в его прозрачных глазах читалось нечто похожее на жалость. Или на усталость.

— Ты мне не поможешь. А я тебе — тем более.

Он поднял руку. И тени, что сплелись в клубок, расступились.

— Ты хотел видеть, — прошептал призрак, сливаясь с этой тьмой. — Смотри.

Аркадий уже не мог ему ответить.

Комната опустела. Синее свечение погасло. Тени разгладились по стенам. Полупрозрачная фигура исчезла, растворилась в воздухе — будто её и не было.

И тишина.

Через три дня в дверь особняка позвонили.

Леночка открыла. На пороге стоял высокий, статный мужчина — дорогой тёмно-синий костюм, белая рубашка, серебряные запонки. Лицо красивое, молодое, но какое-то слишком… правильное. И глаза — в полумраке подъезда они, кажется, светились тусклым жёлтым.

— Здравствуйте, — его голос был низким, с лёгкой хрипотцой. — Я к Аркадию Борисовичу.

Леночка сглотнула. Ей вдруг стало душно. Или холодно? Она не поняла.

— Аркадия Борисовича… больше нет, — сказала она, и голос дрогнул. — Он скончался. Несколько дней назад. Прямо в кабинете, во время сеанса. Врачи сказали — остановка сердца. Странно всё это…

Гость не выразил ни удивления, ни сочувствия. Он просто стоял, глядя на неё, и ждал.

— Вы… вы хотели записаться? — спросила Леночка, вытирая непрошеную слезу. — Я могу… я сама немного умею. Он меня учил. Карты Таро, астрология, снятие порчи. Могу вам погадать. В память о нём. Со скидкой, — наигранно мило улыбнулась девушка.

Гость улыбнулся в ответ. Улыбка была вежливой, но в ней не чувствовалось тепла. Скорее любопытство коллекционера, который увидел знакомый экспонат.

— Не стоит, — сказал он. — Я, пожалуй, в другой раз.

И тут его взгляд переместился — не на Леночку, а куда-то за её спину. В глубь прихожей. В сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Туда, где, если прищуриться, можно было разглядеть в проёме двери кабинета смутный силуэт. Человек в мятом пиджаке, с седой бородкой, с безумными глазами — он стоял, прислонившись к косяку, и отчаянно, беззвучно махал руками.

Леночка ничего не видела. Она смотрела на гостя и чувствовала, как по спине бегут мурашки.

Гость же кивнул в сторону лестницы. Коротко, будто поздоровавшись со знакомым.

— Передавайте привет, — сказал он Леночке, развернулся и вышел на лестничную клетку.

Девушка разочарованно цокнула языком и захлопнула дверь. Прижалась к ней спиной и долго не могла отдышаться от странного ощущения.

А за дверью, на лестнице, желтоглазый поправил манжет. Запонка блеснула.

— Ну что, бедолага, — произнёс он негромко, обращаясь к пустоте перед собой, — пойдём. Ты, видимо, заблудился. Провожу тебя к одному старому знакомому. Он таким, как ты, показывает правильную дорогу.

Тень за ним колыхнулась. Воздух стал холоднее на пару градусов. На полу перед ним проступил иней в форме отпечатков ботинок. И в этой пустоте проступил прозрачный, едва заметный силуэт — высокий мужчина в старом плаще, с лицом, искажённым растерянной надеждой.

Они пошли вниз по лестнице. Два шага — и призрак растворился в воздухе. Парень спускался медленно, и за его спиной, складываясь в причудливые узоры, шевелились тени.

В особняке, на втором этаже, Леночка подошла к большому зеркалу в прихожей. Поправила волосы. Подвела глаза — тушь потекла от слёз. Она смотрела на своё отражение и не замечала того, кто стоял у неё за спиной. Прозрачный, почти невидимый, в мятом пиджаке, с дурацким амулетом на груди.

Аркадий Борисович Золотарёв, бывший участник «Битвы экстрасенсов», а ныне просто призрак, привязанный к собственному кабинету, отчаянно махал руками. Он пытался крикнуть: «Лена! Лена, я здесь! Я здесь, дура! Посмотри на меня!»

Она не слышала. Не видела. Она смотрела в зеркало — и видела только себя.

А когда она на секунду отвела взгляд, чтобы промокнуть салфеткой размазанную тушь, краем глаза уловила движение. Что-то мелькнуло за её спиной. Но обернулась — и никого.

Девушка вздохнула, подумав: «Нервы».

И пошла на кухню ставить чайник.

А в тусклой глубине зеркала, едва различимый, как пятно на старой фотографии, силуэт человека в пиджаке, схватившись за голову, плакал. Без звука. Без слёз. Потому что у призраков нет слёз — есть только холод и вечное, бесконечное ожидание.

Кто-нибудь другой, может быть, его заметил бы. Тот, кто умеет видеть.

Но он только что спустился по лестнице, провожая другого заблудшего, и даже не обернулся.

Жёлтые глаза, которые могли бы его заметить, уже растворились в ночи, оставив после себя только запах серы и смятую, никому не нужную бумажку на ступеньках. На бумажке было что-то написано — какой-то пункт плана, вероятно. Но дорожная сырость размыла чернила, и надпись исчезла.

Как и сам план.

Как и иллюзия, что кто-то действительно мог видеть.

***

Глава 3. Глубина звука.

***

Студия номер четыре располагалась в подвале. Не потому, что здесь было плохое оборудование — наоборот, лучшее в центре. Просто звук любит тишину, а тишина любит бетонные стены и отсутствие окон. Артур Соболев, лучший настройщик «Вокс-Реконструкции», предпочитал эту комнату всем остальным. Здесь он чувствовал себя рыбой в толще воды — отрезанным от мира, окружённым только частотами.

На потолке висели акустические панели — серые, пористые, как губка. Они поглощали даже отражения звуков дыхания. В углах — низкочастотные ловушки, которые гасили гул вентиляции. Мониторы — трёхполосные, калиброванные до состояния хирургических инструментов. Кресло — кожаное, с регулировкой, чтобы спина не напоминала о себе через шесть часов непрерывного прослушивания.

Артур сидел в кресле с закрытыми глазами. Погрузившись в атмосферу тишины, он включил систему.

Аналоговые усилители загудели — чистое, ровное «мммм», пятьдесят герц, без биений. Процессоры моргнули синими огоньками. Нейросеть «Фоно-3» загрузила базовые профили. Главный экран засветился спектрограммой — пустой, серой, готовой принять в себя чужой голос.

Он открыл заказ.

— Заказчик — Колесников Борис Алексеевич, — прочитал он вслух, проверяя связки. Собственный голос прозвучал глухо, быстро съеденный панелями. — Объект реставрации — Архипова Елена Владимировна, 1975 года рождения. Источник — магнитная лента, бытовая запись, 2003 год. Состояние — плёнка деградировала, наблюдаются выпадения магнитного слоя, фоновые шумы, искажения скорости.

Он вздохнул. Бытовая запись — это всегда боль. Профессиональные студии оставляют чистый сигнал, а дома люди пишут на дешёвые аппараты, среди шума холодильников, уличного движения и собственного дыхания. Потом эти плёнки двадцать лет лежат в коробках на антресолях, расслаиваются, намагничиваются друг на друга. И нейросеть должна из этого мусора вытащить живой, чистый, человеческий голос.

Но Артур любил эту работу. Он профессионал.

— Поехали, — сказал он и надел референсные наушники — тяжёлые, с прижимом, отсекающие внешний мир.

Он запустил оцифровку.

Первый час он чистил шумы. Вырезал постоянный гул сети — 50 Гц, отфильтровал узкополосным режектором. Убрал треск — плёнка крошилась, и каждый кусочек давал микроскопический щелчок. Артур прогонял файл через алгоритм заново, подбирая пороги срабатывания. Слишком высокий порог — останутся щелчки. Слишком низкий — срежутся тонкие согласные, голос станет ватным.

Он искал баланс.

Через два часа пришло время для спектральной правки. На экране развернулась сонограмма — частота по вертикали, время по горизонтали. Голос Елены Архиповой выглядел как плотное жёлто-оранжевое пятно в области средних частот. Артур работал «скальпелем»: выделял проблемные участки, приглушал резонансы, поднимал провалы.

— Ты где записывала это? — пробормотал он. — На кухне? Стёкла дребезжат. Много отражений.

Он наложил подавитель реверберации, оставив только прямой сигнал.

Третий час.

Артур включил «транспорт» — медленное воспроизведение полученного промежуточного слоя. Из динамиков послышался хриплый, искажённый, но уже узнаваемый женский голос. Где-то между старым радио и живым человеком.

«…а Борис говорит, что я слишком много работаю. Но я люблю свою клинику. И вообще, он сам…»

Обрыв. Плёнка расслоилась на этом месте.

Артур склеил фрагмент вручную, вбивая маркеры в спектрограмме. Выровнял тональность — запись плыла, движок диктофона подсаживался на севших батарейках. Он растягивал и сжимал звук как гармошку, добиваясь ровного шага.

Семь часов вечера. Он не заметил, как мигнул свет — или показалось?

— Ладно, хватит на сегодня, — сказал он себе.

Но не ушёл.

Потому что на одном из фрагментов — самом чистом, где Елена говорила прямо в микрофон, тихо и доверительно, — в паузе между словами он услышал кое-что.

Фоновый шум. Ничего особенного. Шипение плёнки, свист головки, далёкий звук проезжающей машины.

Но что-то было не так.

Артур прокрутил назад. Прослушал ещё раз. Перевёл в моно-режим, выключил левый канал, оставил правый. Потом — наоборот.

И сердце пропустило удар.

Под шумом, на грани слышимости, кто-то был.

Артур полез в настройки, поднял уровень на +24 децибела. Шипение взорвалось, заполнило студию белым океаном. А внутри него, как голос из-под воды, пробился звук.

Его собственный голос.

Он бы узнал его где угодно. Три года работы в этой комнате, десятки часов записи своих комментариев, калибровочных фраз — «раз, два, три, проверка микрофона». Это был его тембр, его частота основного тона — 124 герца, его специфическая хрипотца на «р».

Но слова были другими.

— …ты меня слышишь? — сказал голос с плёнки. — Ты меня слышишь, Артур? Я здесь.

Артур резко обернулся.

В студии никого. Мониторы тускло светятся. Надпись на стене: «Тишина — это не отсутствие звука, а отсутствие ошибок».

Он повернулся обратно к экрану. Спектрограмма пульсировала — голос Елены, его голос, наложенные друг на друга.

— Галлюцинации, — сказал он вслух. — Переутомление. Восемь часов без перерыва…

Он снял наушники. В комнате стало тихо — неестественно тихо, даже вентиляция заглохла. Артур постучал пальцем по консоли — звук был тупым, словно стучали не по пластику, а по вате.

— Что за… — начал он.

Наушники на столе ожили.

Из них, без подключения к системе, раздался голос. Женский. Чистый, отреставрированный, такой, каким он ещё не успел его сделать — без шумов, без искажений. Идеальный.

— Ты меня слышишь, — сказала Елена Архипова. — Я не умерла. Я здесь. Ты можешь меня выпустить?

Артур вскочил, опрокинув кресло. Оно упало с глухим, неправильным звуком — без эха, без резонанса. Словно картонное.

— Кто здесь? — крикнул он.

Наушники ответили неестественно чистым и громким голосом, словно все звуки в пространстве сконцентрировались именно в них:

— Это ты. Ты — настройщик. Ты можешь меня вытащить. Очистить. Доведи работу до конца. Убери все шумы. Оставь только меня.

Он стоял посреди студии, слушая собственное сердцебиение — единственный звук, который не исчез. Оно колотилось где-то в горле, ровно и громко.

— Этого не может быть, — прошептал он.

На экране монитора, на спектрограмме, его голос — его собственные слова, произнесённые сейчас — отпечатались на дорожке двадцатилетней давности. Зелёные, жёлтые, красные частоты выстроились в чёткую фразу.

«Я здесь. Я здесь. Я здесь».

А потом из всех динамиков одновременно ударил синхронный шёпот, многоголосый, как хор:

— Выпусти меня… выпусти нас… мы все здесь… в паузах… между частотами… ты можешь, ты — лучший…

Артур схватился за голову, зажал уши. Но шёпот был не снаружи — он звучал внутри, в костях, в зубах, в позвоночнике.

Он рухнул на колени, потом на пол. Лбом прижался к холодному линолеуму. Дышать стало трудно — воздух в комнате превратился в вязкую, густую частоту, которую нельзя вдохнуть.

Последнее, что он услышал, прежде чем потерять сознание, был его собственный голос — весёлый, спокойный, каким он обычно разговаривал с коллегами. Но слова были чужими.

— Я здесь. Я здесь. И это прекрасно-о-о…

А потом — тишина.

Наутро его нашли младшие техники. Артур лежал на полу студии, в луже собственной слюны. Глаза открыты, зрачки расширены, пульс — сто двадцать. Он не реагировал на голоса, на прикосновения.

— Током шибануло? — предположил один, пытаясь растормошить Артура.

— Вряд ли. Скорее приступ. Кофе перепил, — ответил второй. — Надо бы скорую вызвать.

Артура уложили на диван в подсобке, дали воды. Через час он очнулся, но взгляд остался стеклянным. На вопросы он отвечал односложно, а потом и вовсе замолчал.

Проект по реставрации голоса Елены Архиповой передали другому специалисту. Тот доработал запись за три дня. В отличие от Артура, он не заморачивался слишком глубокой настройкой и чисткой звука. По его мнению, Артур — помешанный перфекционист. Голос и так получился чистым, тёплым, без единого шума. Заказчик, старик Колесников, плакал, слушая в записи слова «Я люблю тебя». В общем, он был доволен.

Артур уволился по собственному желанию. Он перестал разговаривать совсем. Поселился в комнате, которую звукоизолировал сам — матрасы на стенах, ковры на полу. Он не выходил на улицу. Он слушал.

Говорили, что он слышит то, чего никто не слышит. Голоса в проводах, в водопроводных трубах, в шелесте жёсткого диска.

Через три месяца его нашли мёртвым. В петле из наушников — старых, тяжёлых, референсных. На столе лежала записка, написанная ровным, спокойным почерком:

«Они там. Везде. Между словами. Я пойду к ним. Не ищите».

Через неделю после похорон в комнату, заставленную всяческим звуковым оборудованием, на которое Артур истратил все оставшиеся у него деньги, зашёл мужчина в тёмно-синем костюме. Консьерж не видел его в камеры — записи почему-то засбоили. Уборщица не заметила, как он прошёл по коридору.

Он сел в кожаное кресло — то самое, в котором Артур провёл последние месяцы. Поправил серебряные запонки. Посмотрел на экраны. Спектрограмма пульсировала — тихо, едва заметно, как дыхание спящего.

— Ну вот, — сказал он в пустоту. Жёлтые глаза блеснули в свете приборов. — Ещё один. Думал, что звук — это просто физика. Что голос можно почистить, как грязную рубашку. И погрузился слишком глубоко, куда соваться не стоило.

Он положил на консоль небольшую записную книжку в кожаном переплёте, раскрыл, что-то чиркнул.

— Порой голос — это отпечаток души. И мало кто имеет право вмешиваться в души и уж тем более её очищать. Душу либо принимают целиком, либо не трогают. Она сама должна очищаться… смирением или страданием… но никак не техникой.

Он убрал книжку, встал. Подошёл к акустической панели на стене — серой, пористой, похожей на губку. Провёл пальцем по поверхности. Из динамиков — всех шести — раздался приглушённый, многоголосый шёпот. Сотни голосов, запертых между частотами, застрявших в спектрах, в обертонах, в шумах квантования. Шум начал нарастать, словно злясь на сказанное, словно желая возразить.

— Тихо, — сказал парень, и голос его зазвенел, словно отражаясь от всех стен одновременно, несмотря на все глушилки и звуковые ловушки.

Шёпот тут же затих. Словно стая мелких хищных рыб разбежалась при появлении хищника куда более крупного.

Мужчина развернулся и вышел из самодельной студии. Дверь за ним закрылась с мягким, ватным стуком — без эха, без отражения.

Консьерж, смотревший за камерами, моргнул: ему показалось, что кто-то идёт по коридору мимо его каморки и на секунду датчики зажгли свет. Но когда он выглянул — всё было темно и пусто.

Только запах серы остался в коридоре.

И чуть слышный, на грани слышимости, женский голос: «Спасибо, Артур… что попытался…»

Люди же, что пришли разбирать вещи в квартире покойного, не нашли ни одной звукозаписи. Все диски, винчестеры, кассеты… всё было пусто. Словно Артур и не занимался ничем последние месяцы, просто слушал белый шум… И больше ничего.

Никакой записки.

Никаких следов, кроме звука, который можно услышать, только если очень долго вслушиваться в шум пустой комнаты. Там, на глубине -96 децибел, кто-то шепчет. Шепчет, что стал самим звуком — и это хорошо.

***

Глава 4. Процент неудач.

***

Восемнадцатый этаж. Край крыши. Ветер срывает с перил ржавую крошку и швыряет её вниз, в чёрную ленту проспекта. Где-то там, внизу, уже собралась толпа зевак, синие маячки мигают без звука — отсюда не слышно. Только ветер. И голоса.

— Не подходи. Я серьёзно.

Парень стоял на парапете, балансируя на носках кроссовок. Ему было лет двадцать пять — или все сорок, трудно понять. Лицо опухшее, глаза красные, взгляд направлен внутрь себя. Он не смотрел на того, кто пришёл его спасать. Не хотел видеть.

— Меня зовут Андрей, — сказал переговорщик. Он был в штатском, без жилета, без громкоговорителя, просто человек в сером пальто. — Я не буду к тебе подходить. Я просто постою здесь, у двери, ладно?

— Делай что хочешь.

Андрей сделал шаг вперёд. Второй. Остановился в трёх метрах от парапета. Руки держал на виду, пустые. Он видел таких сотни. Отчаявшихся, злых, затравленных. Каждый раз он искал ту самую ниточку — страх, боль, любовь, что угодно, за что можно зацепиться и вытащить человека обратно.

— Как тебя зовут?

— Какая разница.

— Мне важно знать. Ты же личность. Ты же человек.

Парень усмехнулся. Усмешка вышла кривой, истеричной.

— Человек. Да. Я — человек, который испортил столько жизней, что их не пересчитать. Я — вирус. Я — чума. Мне не место среди живых.

— Расскажи мне.

— Зачем?

— Затем, что, может, станет легче. Сейчас на самом краю ты можешь рассказать вообще всё, что хочешь. Всё, что никогда бы не стал говорить в обычной жизни. Ну а если не станет легче — я хотя бы узнаю, почему ты ушёл. И кому потом передать, что ты не просто сумасшедший.

Парень замолчал. Ветер трепал его рваную куртку. Андрей ждал. Секунды складывались в минуты.

— Меня зовут Лёня, — наконец сказал парень. — Лёня Савицких. Два года назад я сбил человека. На «зебре». Тёмный вечер, дождь, я был трезвый, просто отвлёкся на телефон. Одну секунду. Он — пешеход — вылетел из-за автобуса, я не успел затормозить. Его увезли в реанимацию. Он выжил, но остался парализованным. Навсегда. У него двое детей. Жена подала на развод через полгода. — он залпом проговорил всё это. — А я отделался штрафом и ограничением свободы на два года. Два года я спал и видел его лицо. Он не кричал. Он просто лежал на асфальте и смотрел на меня. Без ненависти. С вопросом: «За что?»

Парень говорил ровно, как заученный монолог. Андрей слушал, не перебивая.

— Это ещё не всё, — продолжий Лёня. — После аварии меня выгнали с работы. Не потому, что я преступник. Просто сократили. Представляете? — он говорил, не переставая смотреть вниз. — И моя девушка — Катя — она была беременна. Три месяца. Когда меня посадили под домашний арест, она сказала: «Я не рожу ребёнка от убийцы». И сделала аборт. Без меня, без моего согласия. Она просто пришла и сказала: «Всё, Лёня. Ты свободен». Я не видел её с тех пор. — он сжал кулаки.

Андрей сглотнул. У него пересохло в горле. Он видел такие истории каждый день, но каждый раз они били в одну точку — в центр груди, где пряталось то, что он называл совестью.

— После этого я запил. Полгода. Потерял квартиру — снимал, не платил. Жил у мамы, в двушке на окраине. Мама — она меня любила. Всегда. Даже когда я сбил человека, она сказала: «Ты не виноват, это случайность». Я знал, что она врёт. Но мне было легче.

Он замолчал. Ветер стих, будто тоже слушал.

— Мама умерла полтора месяца назад. Её застрелил какой-то урод, вломившийся в магазин. Она погибла прямо у меня на глазах. И перед смертью сказала: «Лёнечка, ты хороший. Ты справишься». А я… я ничего не мог сделать, чтобы спасти её.

Парень всхлипнул. По щеке скатилась слеза, но он не вытер.

— Она умерла из-за меня. Я убил её своей никчёмностью.

Андрей хотел сказать что-то успокаивающее, но слова застряли в горле. Потому что имя «Савицких» что-то ему напомнило. Лёня. Мама. И вдруг — картинка из недалёкого прошлого, яркая, как удар тока.

— Твоя мама… её звали Галина? Галина Савицких?

Лёня повернул голову. Впервые посмотрел на Андрея. В глазах — удивление.

— Откуда вы знаете?

Андрею стало трудно дышать. Он узнал не только имя. Он узнал случай. Полтора месяца назад. Заложница. Бандит, который забаррикадировался в магазине. Он, будучи опытным переговорщиком, уверенным в своих методах, считал дело плёвым. Да, процент неудач был, но он был незначительным. Он уговаривал бандита сдаться, обещал лёгкий приговор, а потом — ошибка. Он сказал не те слова: «Иди сюда. Не бойся. Подойди. Тебе станет легче». Бандит взбесился. Его взбесило, что какой-то коротышка-полицай говорит ему «не бойся». А дальше — крики и выстрел. Женщина упала.

Её звали Галина Савицких.

У неё остался сын. Только из рехаба. Лечился от алкоголизма.

— Боже, — прошептал Андрей. — Это был ты. Тот мальчик. Ты стоял у подъезда, когда её выносили. Ты смотрел на меня.

Лёня не ответил. Но в его глазах что-то зажглось — не надежда, не гнев, а… узнавание.

— Вы тот самый, — сказал он. — Психолог. Который обещал, что всё будет хорошо.

— Я ошибся. Я не…

— Вы спровоцировали того ублюдка. Вы торопились закончить это дело поскорее. А он застрелил её. Прямо при вас. Прямо при мне — я слышал выстрел. Вы не смогли. Может, вы вообще не умеете говорить с людьми? Может, вы всегда ошибаетесь?

Андрей отступил на шаг. Ноги стали ватными. Он вдруг понял, что стоит на крыше — без ограждения, в трёх метрах от парапета. И что он не помнит, как оказался так близко к краю.

— Лёня, послушай…

— Нет, это вы послушайте, — голос парня стал твёрже. — Вы виноваты не меньше меня. Может, даже больше. Вы не спасли её. Вы не спасли и других. Сколько их было — тех, кто прыгнул, сделал шаг, спустил курок, потому что вы не нашли правильных слов? Вы ведёте счёт? Для вас же это всё проценты неудач… циферки. Не люди.

Андрей молчал. Потому что парень был прав. Для него все эти десятки потерянных лиц и навсегда забытых имён — лишь доли процентов в отчётности. Но каждую ночь перед сном что-то заставляло его на секунду задуматься… вспомнить. Но лишь на секунду.

— Вы считаете себя лучше их? — продолжил Лёня. — Тех, кто не может так же, как вы, заболтать, отговорить, заговорить любого? Так и вы на это не способны. Ваш процент неудач — это кладбище. Тех, кто надеялся на ваш навык. Они не понимали, что ты — фальшивка.

— Откуда ты вообще знаешь… — выдохнул Андрей. — А впрочем, не важно…

Он сделал ещё шаг. К краю. К парапету. Лёня напрягся, но не остановил.

— Я помню каждую душу, — сказал Андрей. — Каждого, кого не спас. Мальчика, который выпал из окна, пока я разговаривал с его отцом. Девушку, которая бросилась под поезд через час после того, как я сказал ей: «Возьми паузу». Я — убийца. Такая же мразь, какой я тебе кажусь. И я стараюсь об этом не вспоминать.

Он перелез через парапет. Встал рядом с Лёней на узком выступе.

— Что вы делаете? — Лёня растерялся. — Стойте. Я не… я не хотел.

— А я хочу, — Андрей посмотрел вниз. Огни города расплывались в мокрых пятнах. — Ты прав. Я не заслуживаю прощения. Ты лишь мальчишка, который не мог бы ни на что повлиять. А у меня за спиной — двадцать лет трупов.

— Не надо!

Лёня потянулся к нему, но Андрей уже отклеился от бетона.

Он не закричал. Он просто шагнул в пустоту, как входят в тёплую воду.

Парень остался на выступе один. Рука его застыла в воздухе. Он смотрел вниз, туда, где через несколько секунд должно было что-то шлёпнуться. Или не шлёпнуться — звук не долетел.

Он смотрел долго. Минуту. Две. Потом медленно спустился с парапета, сел на холодный бетон, обхватил колени руками.

В глазах — лишь безразличие и пустота.

Из тени, от двери, раздались медленные, насмешливые хлопки.

— Браво, — произнёс голос. — Браво, Лёня. Ты превзошёл мои ожидания.

Парень поднял голову. Из темноты вышел высокий мужчина в тёмно-синем костюме. Серебряные запонки блеснули. Глаза — жёлтые, хищные — светились в темноте собственным, грязно-жёлтым светом.

— Кто вы? — Лёня вскочил, попятился к краю.

— Не бойся, я не кусаюсь. И ты уже мёртв, так что бояться тебе нечего.

— Что? Я… я живой.

— Живой? — желтоглазый усмехнулся. — А ты проверь. Ты когда последний раз дышал? Вот прямо сейчас — чувствуешь лёгкие?

Лёня открыл рот. Вдохнул. Воздух прошёл свободно, но… не было ощущения. Ни наполнения, ни пустоты. Ни движения воздуха.

— Месяц назад, — сказал желтоглазый. — Ты прыгнул с этого же места. После поминок матери. Только тогда никто не пришёл тебя отговаривать. Ты разбился.

— Этого не может быть…

— Может, может. Я предложил тебе выбор. Спокойно уйти туда, куда тебе суждено, или отомстить тому, кто, как тебе кажется, сломал тебе жизнь. Ты же хотел справедливости? Вот она. Ты доволен?

Лёня смотрел на свои руки. Они были бледными, почти прозрачными в свете луны.

— Нет… — прошептал он. — Холод и жажда мести так и продолжают разрывать мне грудь. Что со мной не так?

— Охо-хо… — Желтоглазый заложил руки в карманы, покачал головой. — А ты что думал? Мстительный дух не способен упокоиться сам. Даже если позволить ему свершить месть. Считай, что это теперь твоя работа. Не оплачиваемая, без отпусков и больничных. Но постоянная. Я бы даже сказал — вечная. Пока тебя не изгонят.

— Ты не говорил мне, что будет так! — Лёня закричал. Вокруг него заклубились тени — не настоящие, а какие-то жидкие, дымные, они стекались к ногам, обвивали руки. — Ты обманул меня! Лживый обманщик!

Дух взревел, и тьма вокруг взорвалась сотней шёпотов.

Желтоглазый даже не шелохнулся. Он посмотрел на парня как старый волк — на бесящегося щенка. Устало. Свысока.

— Я. Никогда. Не. Лгу, — произнёс он, и каждое слово словно забивало в грудь призрака невидимый гвоздь.

Лёня рухнул на колени, голова его склонилась. Тени разжали хватку.

— Не забывай, жалкий смертный, с кем говоришь, — продолжил желтоглазый спокойно, как учитель, объясняющий урок. — Сделка выполнена. Ты смог отомстить после смерти. Неужели ты думал, что такое не повлечёт последствий? Вы, смертные, всегда такие неосмотрительные… легкомысленные… жалкие. За всё во Вселенной приходится платить. И за силу — тем более.

Он повернулся, поправил манжету, блеснул запонкой.

— Работай, Лёня. У тебя тут скоро очередь выстроится. Вон, уже новенький в лифте поднимается.

Желтоглазый шагнул в тень и растворился, как дым. Остался только запах серы — и тихий, едва слышный смех на границе слуха.

Лёня остался один. На коленях, на холодной крыше.

Внизу, за дверью, послышались шаги. Кто-то поднимался. Кто-то с болью в глазах и пустотой в груди.

— Ещё один, — прошептал дух, поднимаясь на ноги. — Ещё один.

Время для духа текло совершенно иначе. С момента совершённой им мести прошло несколько дней, для него же — как один разговор.

Он стряхнул с себя пыль, поправил рукава рваной куртки — и его лицо стало спокойным, почти человеческим. Слёз не было. Боли не было. Только работа.

С тех пор в газетах стали иногда появляться короткие заметки об очередном самоубийце, сбросившемся с той самой крыши. Место приобрело мистический статус и многими верящими в сверхъестественное горожанами стало называться проклятым.

Социологи писали о «кластерных суицидах», полиция усиливала патрули, управляющая компания установила решётки. Но решётки не помогали.

Люди всё равно приходили. Люди всё равно прыгали.

А на краю крыши, невидимый для камер, стоял молодой человек в рваной куртке. И ждал следующего.

— Иди сюда, — говорил он мягко, как когда-то говорил бандиту переговорщик, который не справился. — Подойди, поговорим. Тебе станет легче.

И тому, кто подходил, легче, может, и становилось… но уже навсегда.

А где-то в городе, в баре при гостинице, высокий мужчина в синем костюме пил виски и смотрел на ночные огни. На его лице застыла лёгкая, усталая улыбка.

— Какой усердный молодой человек, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Так через век-другой и на повышение пойдёт.

Он допил виски, поставил стакан на стойку и исчез, оставив официанту щедрые чаевые и лёгкий запах серы.

За окном бара на землю с мокрым неприятным звуком на асфальт приземлился ещё один прыгун.

Наблюдатель не обернулся. Он уже всё видел. И не раз.

***

Глава 5. Цветы жизни.

***

Марина добилась всего сама — и напоминала себе об этом каждый раз, когда садилась в свой серый «фольксваген», когда подписывала контракты, когда получала премию. Менеджер по проектам в крупной девелоперской компании. Своя квартира. Дочка в частной школе. Машина. Всё — своё, нажитое непосильным трудом.

Она была нарасхват. Переговоры с клиентами, корпоративные поездки, банкеты с руководством. Везде требовалось внимание умной и пробивной женщины.

Её внимание требовалось и маленькой семилетней дочке — Лиле. И она его получала, если Марина возвращалась с работы или мероприятия не слишком поздно.

Сегодня был очередной банкет. Белое вино, коллеги с пластиковыми улыбками, начальник, который намекал на повышение. Марина смотрела на часы. Восемь. Девять. Десять. Она набрала номер дочки.

— Привет, зайка. Ты поужинала?

— Угу, — голос Лили был тихим, каким-то отстранённым.

— Пельмени разогрела?

— Да. Я не голодная.

— Молодец. Я скоро буду. Смотри мультики и ложись спать, хорошо?

— Хорошо, мам.

Марина отключилась и тут же поймала взгляд Светки из отдела маркетинга.

— Дочке звонила? — усмехнулась та. — Вечно ты с ней. Отдала бы бабушке, а сама бы жила нормально.

— Её бабушка — это отцовская мать, — отрезала Марина. — Я не хочу, чтобы Лиля общалась с этой семьёй.

— Ну-ну, — поджала губы Светка.

Марина вспомнила последний разговор со свекровью — или, точнее, бывшей свекровью. Та позвонила месяц назад, мягким, вкрадчивым голосом:

— Мариночка, может, Лилю ко мне на недельку? А то она одна целыми днями. Скучно ей. Я бы с ней и в парк сходила, и пирожков напекла.

— Спасибо, не надо, — ответила Марина холодно. — У нас всё хорошо.

Она не хотела, чтобы мать бывшего мужа лезла в их жизнь. Этот человек когда-то назвал её «недостойной партией для их сына». А теперь, когда сын сбежал за границу с двадцатилетней любовницей, свекровь вдруг вспомнила про внучку. Марина не считала себя злопамятной. Она просто знает себе цену.

Но Лиле и правда было одиноко.

Марина вернулась в двенадцать. Снова. Банкет с партнёрами затянулся, начальник был в ударе, и она не могла уйти раньше. В прихожей она скинула туфли, повесила пальто и прислушалась. Тишина. Лиля, наверное, уже спит.

Она заглянула в детскую. Девочка лежала в кровати, отвернувшись к стене. На тумбочке — нетронутый ужин. Марина вздохнула, поправила одеяло, поцеловала дочку в макушку и вышла.

Она не заметила, что комната была слишком холодной. И что у изголовья кровати, на обоях, прямо под потолком, кто-то нарисовал смайлик. Глаза — две жирные точки, рот — кривая улыбка.

— Мама опять на работе задержалась, — прошептала Лиля в темноту, закутавшись в одеялко. — Но мне было весело. Ты здесь?

Никто не ответил. Но угол комнаты, там, где стоял старый шкаф, вдруг стал чернее, чем обычно. И воздух там колыхнулся, будто кто-то дышал.

Лиля улыбнулась и закрыла глаза.

Со временем в доме начались странности.

Сначала Марина списала всё на усталость. Ну, скрипнула половица — старая квартира. Хлопнула дверца шкафа — сквозняк. Но когда она утром обнаружила, что все её рабочие бумаги переложены с места на место — причём в полном беспорядке, словно кто-то играл с ними в карты, — она разозлилась.

— Лиля! Ты рылась в моём столе?

— Нет, мам, — ответила девочка, не отрываясь от планшета.

— Не ври мне!

— Я не вру, мамуль.

Марина хотела накричать, но позвонил телефон, и она выбежала из дома, оставив разбирательства на потом.

Через день исчезли ключи. Она перерыла всю квартиру, опоздала на встречу. Ключи нашлись вечером — в холодильнике, между пакетом молока и вчерашним супом. Лиля клялась, что не трогала.

— Может, у тебя домовой завёлся? — усмехнулась коллега.

Марина не смеялась. Она стала замечать, что вещи двигаются сами. Книга, которую она оставила на диване, оказывалась на полке. Телефон, заряжавшийся на кухне, лежал в ванной. Ночевать одной стало страшно.

Однажды в три часа ночи её разбудил детский смех — но не Лилин. Тонкий, звенящий, как стеклянные шарики. Марина вскочила, выбежала в коридор. Лиля спала. Но свет в её комнате горел — хотя Марина точно его выключала.

На стенах были рисунки. Не каляки-маляки — странные фигуры, похожие на людей с длинными руками в пол и рожками на голове. Лиля не хотела признаваться.

— Это мой друг, — сказала девочка, когда Марина в сотый раз потребовала объяснений.

— Какой ещё друг? В квартире, кроме тебя, никого не было.

— Был, — Лиля посмотрела на пустой угол. — Ты просто его не видишь.

Марине стало не по себе. Она запретила рисовать на стенах. Но рисунки появлялись снова. На обоях, на зеркале, однажды — на потолке.

Она решила, что в квартире завелась плесень, или газ, или ещё что-то, от чего у неё могут быть галлюцинации. Вызвала санэпидемстанцию — ничего не нашли. Посоветовалась с психологом — та сказала, что у Лили, возможно, развивается буйная фантазия из-за недостатка внимания.

— Уделяйте ей больше времени, и всё пройдёт.

Марина попробовала. Целый выходной она провела с дочкой — водила в кино, в парк, купила мороженое. Лиля была счастлива. Ночью Марина спала спокойно.

Но на следующий день снова работа. Сроки горели. Она ушла в восемь утра, вернулась в двенадцать ночи. Она зашла на кухню сделать себе успокаивающий чай, как вдруг все висевшие на крючках над столом плошки, кастрюли и сковородки одновременно сорвались и с грохотом рухнули на стол. Марина от испуга чуть сама на пол не грохнулась. Она понадеялась списать на старые крючки и совпадение. Но на следующий день, когда она опять вернулась за полночь, на кухонном столе её ждал сюрприз: все кухонные ножи были воткнуты в разделочную доску в форме звезды. Лежали ровно, словно кто-то старался.

Марина закричала. Лиля проснулась, вышла, сонно потирая глаза.

— Мам, что случилось?

— Это ты сделала?

— Нет. Это Шуршик опять балуется.

— Кто?

— Шуршик. Мой друг, он домовой.

Марина решила переезжать. Продала квартиру, сняла другую — на другом конце города, в новостройке, с чистыми стенами и свежим ремонтом. Риелтор удивился спешке, но деньги есть деньги.

— Никакой мистики, — сказала себе Марина, занося коробки. — Там были проблемы с проводкой, электромагнитное поле, а здесь всё по-новому.

Первые две недели было тихо. Марина выдохнула. Лиля ходила мрачная, почти не разговаривала, но это лучше, чем рисовать на стенах.

На третьей неделе вещи снова начали двигаться. Телефон Марины упал в унитаз. Её любимое платье оказалось изрезанным на лоскуты — аккуратно, по швам, будто кто-то снимал мерку. Документы исчезали и появлялись в микроволновке.

Однажды ночью она услышала шаги. Тяжёлые, взрослые шаги по коридору. Она выскочила с ножом — никого. Лиля спала. Дверь заперта. Но на коврике у входной двери были мокрые следы. Босых ног. Маленьких.

Она поняла, что сходит с ума. Позвонила бывшей свекрови, но та не взяла трубку — Марина сама её заблокировала год назад. Подруг, которым можно рассказать такое, не было. Коллеги посочувствуют и посмеются за глаза.

Оставалась только Лиля. И её «друг».

В ту ночь, после банкета, когда Марина вернулась в час ночи, что-то сломалось.

Она вошла в квартиру. Везде горел свет. Телевизор в гостиной показывал «Спокойной ночи, малыши» — без звука. На кухонном столе был накрыт чайник, две чашки и вазочка с печеньем — для двоих.

— Лиля! — крикнула Марина.

Девочка вышла из своей комнаты. На ней было надето мамино платье — слишком большое, волочилось по полу. Волосы растрёпаны. И она улыбалась. Не по-детски — как кукла, у которой нет эмоций, только приклеенная улыбка.

— Мама, ты пришла. А мы чай пьём.

— Кто — мы?

— Мы с Шуршиком.

Марина прошла в комнату дочери. Там горела только ночная лампа. На кровати, на подушке, лежал отпечаток маленькой головы — второй. Рядом на простыне — вмятина, будто кто-то сидел. Но никого не было.

— Хватит! — заорала Марина. — Хватит этих игр! Нет никакого Шуршика! Хватит выдумывать! Ты всё делаешь сама! Ты прячешь вещи, ты портишь мои платья, шумишь и пугаешь меня! Зачем?

Лиля перестала улыбаться.

— Он есть, — сказала она твёрдо. — Он меня защищает. Потому что тебя никогда нет.

— Я работаю для тебя! Для нас! Чтобы ты ни в чём не нуждалась!

— Мне не нужно ничего, — голос Лили стал тихим, как шёпот. — Мне нужна моя мама. Но тебя нет... А ты есть, — она посмотрела в угол. — Правда?

Марина задохнулась от злости. У неё разрывалось сердце. Она схватила дочку за плечи, встряхнула.

— Хватит! Ты! Ты испортила мне жизнь! — закричала она. — Из-за тебя я не вышла замуж, из-за тебя я вкалываю как лошадь, из-за тебя у меня ни друзей, ни нормального отдыха! Если бы не ты, я бы…

Она подняла руку. Замахнулась.

И замерла.

Потому что в этот момент Лиля изменилась.

Её глаза закатились — остались только белки. Голос стал низким, вибрирующим, будто говорили десятки людей одновременно.

— Не смей, — сказала девочка, и воздух в комнате стал тяжёлым, как перед грозой. — Не смей меня обвинять, мамочка.

Марина отшатнулась. Лиля поплыла вверх. Отклеилась от пола, поднялась на полметра, раскинув руки в стороны, как распятие. Волосы её встали дыбом. Из углов комнаты, из щелей, из розеток поползла чернота — не дым, не тень, а сама тьма, живая и голодная.

— Это ты, — прошептала Марина. — Это всё была ты…

— Я хотела, чтобы ты заметила меня, — голос Лили сочился обидой, древней, как мир. — Я играла. Прятала ключи, рисовала на стенах. Это было весело. Но ты не замечала. Ты злилась на меня. Ты хотела уехать. Ты ненавидишь меня.

— Нет! Я не…

— Ненавидишь! — перебил чужой голос, и стены задрожали. — А я просто хотела любить свою мамочку.

Марина упала на колени, закрыла голову руками. Она пыталась сказать «прости», но слова не шли. Тьма обвивала её, холодила кожу, забирала дыхание.

— Лилечка, пожалуйста…

— Поздно, — сказала девочка, и в этом «поздно» слышался приговор. — Ты хотела ударить меня. Ты хотела сделать мне больно. Теперь я сделаю больно тебе.

Марина закричала.

Крик был долгим, надрывным — и оборвался, когда тьма сомкнулась вокруг её горла.

А потом — тишина.

Лиля медленно опустилась на пол. Глаза её стали обычными. Она посмотрела на мать, которая лежала на полу не двигаясь, подошла, потрогала за плечо.

— Мама?

Марина не ответила.

— Мама, прости, — прошептала девочка. — Я не хотела по-настоящему. Я просто… я просто хотела, чтобы ты меня обняла.

Никто не обнял её.

Только из угла, из тени, выскользнул маленький лохматый комок с синими ушами. Обнял её за ногу — насколько мог.

— Не плачь, хозяйка, — сказал он. — Ты не виновата. Она сама.

Через несколько дней девочка сидела в полицейском участке на продавленном диванчике. За окном кабинета она видел бабушку — ту самую, которую мама не пускала в их жизнь. Бабушка разговаривала с полицейским, размахивала руками, вытирала слёзы.

Лиля болтала ногами — вперёд-назад, вперёд-назад. Рядом с ней сидел Шуршик. Его лохматая шерсть была взъерошена, острые синие уши торчали в стороны, на макушке поблёскивали маленькие рожки. Он был невидим для всех, кроме девочки.

— Вот видишь, Лиличка, к чему приводит агрессия, — сказал он с заумным видом. — Менты загребли. Ладно, ты ещё ребёнок, на тебя не подумают… но всё же…

— Мама говорила, что плохих девочек наказывают, — пробубнила Лиля. — Мама вела себя плохо. Я её наказала.

— Да я ж не спорю… только бы мне теперь от начальства не влетело.

— У домовых начальники есть? — удивилась девочка. — Домовые из больших домов?

— Ага… типа того, — пробурчал Шуршик и понизил голос: — Один, например, как своими страшнючими жёлтыми глазами зыркнет — так сразу сердце в пятки уходит. Бр-р.

— Ой-ёй, — вздёрнула брови девочка, но в этот момент дверь кабинета открылась, и вошла бабушка. Сухонькая, седая, в застиранном пальто. Она посмотрела на внучку — и на её лице появилась горькая, печальная улыбка.

— А с кем это ты разговариваешь? — поинтересовалась бабушка.

Лиля тыкнула пальцем в сидящего рядом домового.

— Опять играешься, — печально улыбнулась бабушка. — Эх. Ладно, собирайся. Теперь будешь у меня жить.

Девочка тут же подскочила с дивана, радостно похлопав в ладоши. А бабушка смотрела на неё и продолжала печально улыбаться — не понимая, как маленькая девочка, пережившая такое страшное событие, может так непосредственно радоваться.

За уходящими из участка женщиной с девочкой и незримым для всех существом, плетущимся сзади, наблюдал высокий мужчина в дорогом тёмно-синем костюме. Его глаза то и дело поблёскивали жёлтым светом. Он покачал головой и что-то записал в своём блокноте, после чего положил его во внутренний карман и произнёс:

— Мда. Дети — цветы жизни. Только люди порой забывают, что их нужно выращивать под присмотром, чтобы не выросли цветы на могилы.

Плетущееся за девочкой существо вздрогнуло от пронзивших спину мурашек. Оно обернулось. Но там уже никого не было. Шуршик облегчённо выдохнул, но поёжился и, ускорив шаг, догнал девочку и взял её за руку — как за спасительный круг, который обещает ему безопасность, пока он находится на её стороне.

— Значит, притворился домовым... Ну-ну. Я подчистил всё за вами, — неслышно для других прозвучал голос, пробирающий до костей. — Но не забывайте, что рано или поздно вам двоим придётся выплатить мне долг.

Глаза, растворяясь в воздухе, погасли последними — двумя жёлтыми точками, которые ещё секунду горели там, где только что стоял человек в костюме.

А потом исчезли и они. Остался только мокрый асфальт, редкий снег и маленькая девочка, которая крепко держала бабушку за руку.

— Ба, а мама скоро придёт? — спросила Лиля, глядя в небо.

Бабушка не ответила. Она еле сдержала трясущимися губами накатывающие слёзы.

И Шуршик, семенящий сзади, сжал её маленькую ладошку крепче. Он ничего не сказал. Он просто шёл рядом.

Потому что иногда это всё, что может воображаемый друг для своей хозяйки — просто быть рядом. Даже если весь мир считает его игрой воображения.

***

Глава 6. Авто.Н.А.З.И.А.

***

Кабинет номер 317 — отделение «Автоматической Нормализации Аффективных Зависимостей и Индивидуальной Апатии» — находился в подвале городской больницы. Почему в подвале? Потому что всё это фикция. По бумагам экспериментальное отделение создано для исследования и внедрения новых способов борьбы с психологическими причинами и зависимостями, приводящими к апатии. А по сути — просто отмыв денег. Но никому это не мешало. Все, кто нужно, прикормлены. И по сути, это была комната с ржавыми шкафами, старым кулером и табличкой на двери, которую прикрутили криво — так, что слово «Авто.Н.А.З.И.А.» клонилось влево, будто под градусом.

Внутри, за столом, сидел единственный в этом отделении человек с медицинским образованием — Сергей Иванович, хирург с сорокалетним стажем, когда-то оперировавший министров, а теперь числившийся здесь «для галочки». Ему давно пора было на пенсию, но внуки учились в платном вузе, и Сергей Иванович тянул лямку, раз в неделю приходя в кабинет 317, чтобы пить чай с сушками и иногда подписывать бумаги, смысла которых не понимал.

— Автоназия, — пробормотал он, глядя на очередную накладную. — Надо же так отделение обозвать. Обормоты, даже тут придумать что-то внятное поленились. Экспериментальное отделение, блин. Одна электрическая кофеварка на весь этаж, и та полгода назад сломалась. — Подписав ещё один документ, он поправил стоящую на столе рамку с фотографией и взял кружку.

И только недовольно бурчащий себе под нос мужчина налил себе кипятку из кулера, как дверь с грохотом распахнулась, и в кабинет ввалился ОН.

Парню было лет двадцать пять. Может, двадцать семь. Внешность — самая заурядная: джинсы в катышках, худи с надписью «Я у мамы инженер», кроссовки, которые видели лучшие времена. Лицо — бледное, с чёрными кругами под глазами, будто он неделю не спал. Или плакал. Или и то и другое.

— Здрасте, — сказал парень и тут же добавил, не дожидаясь ответа: — Я к вам насчёт афтоназии.

Сергей Иванович поперхнулся чаем.

— Чего?

— Ну, афтоназия. Эвтаназия. Добровольный уход. Я хочу, — парень выдохнул, будто сбрасывая груз, — умереть. Официально. Без боли. По закону. У вас же тут экспериментальное отделение, я читал в интернете.

— В интернете, — повторил хирург, аккуратно ставя кружку на стол. — Сынок, в интернете пишут, что земля плоская, а прививки делают ради чипирования. С какого перепугу ты вообще сюда припёрся?

— Я не сынок, — парень нахмурился. — Меня Лёша зовут. Алексей. Можно просто Алёша, но лучше Лёша. И я припёрся, потому что у меня всё плохо. Настолько плохо, что дальше некуда. Но сам себя... я не могу — рука не поднимается. Боюсь. Больно будет. А вдруг не умру, а инвалидом останусь? — он говорил быстро, сбивчиво, как человек, который прокручивал этот монолог в голове сотни раз. — А тут вы — профессионалы. Вкололи что-нибудь — и всё. Как в кино. Заснул и не проснулся. Красота.

— В кино, — снова повторил Сергей Иванович, массируя переносицу. — Слушай, Лёша. Я тебя, конечно, понимаю. Молодёжь сейчас… стрессы, депрессии, лайки не те поставили. Но эвтаназия — это для неизлечимо больных. С документами, с комиссией, с подтверждённым диагнозом. Да и нет у нас в стране такой практики... Ты умираешь от чего-нибудь?

Лёша задумался.

— Ну… от безнадёги, — сказал он наконец. — Я страдаю. Это считается?

— Нет, — отрезал хирург. — Безнадёга в МКБ-10 не входит. Иди к психологу. Или просто выйди на свежий воздух. Оно само пройдёт.

— Не пройдёт! — Лёша шагнул вперёд и опёрся руками о стол. Кружка подпрыгнула. — Я вам сейчас всё расскажу, вы поймёте. Я — неудачник. С детства. В школе я был двоечник, училка даже отказалась мне репетитором быть, говорила, что бесполезно. В универ поступил только на платное, отчислили через год. Думал в армию пойти, так тамошний психолог чуть в дурку не оформил. Работы нет — потому что я ничего не умею. Корочки есть — корочки об окончании курсов по таргету. Вот только оказалось, что эти корочки сам автор курсов печатал на принтере... Брали в одно агентство — там что-то про исполнение желаний, запускали шарики в небо и т.д. Уволили через месяц, сказали: «глядя на тебя, клиенты сомневаются, что их желания исполнятся». Девушки надо мной смеются. Последняя так и сказала: «Лёша, ты хороший, но с тобой скучно. И страшновато». Страшновато! — он ткнул пальцем в своё лицо. — Я, по-вашему, страшный?

Сергей Иванович честно осмотрел его.

— Нормальный, — сказал он. — Бледный немного, но это поправимо. Ты на улицу выходишь? Спорт, может какой?

— При чём тут улица! — Лёша заходил по кабинету, размахивая руками. — Я про другое: я никчёмный. Ноль без палочки. Друзья — кто уехал, кто женился, кто просто перестал звонить. Мама говорит: «Лёшенька, ты у меня такой способный». Какой способный? В чём способный? Я даже вещи постирать без приключений не могу — всё время то ключи в штанах забуду, то вообще всё в розовое перекрасится. Розовый, Карл! — он посмотрел на потолок, будто там была ответная инстанция. — Я не хочу так жить. Я хочу закончить это недоразумение под названием «моя жизнь». Пожалуйста.

Он остановился, тяжело дыша. Глаза его блестели — то ли от слёз, то ли от бессонницы.

Сергей Иванович выдержал паузу, подвинул к себе кружку, сделал глоток. Чай остыл, но он не заметил.

— Сынок, — сказал он мягко, — я, конечно, не психолог. Я хирург. Я режу людей. В прямом смысле. И я видел много всякого. Но то, что ты описываешь, — это не повод для эвтаназии. Это повод для того, чтобы внимательнее смотреть, что в стиралку пихаешь, и записаться на приём к психиатру.

— Та-а-ак, — Лёша сел на стул для посетителей и закинул ногу на ногу. — Значит, вы не хотите меня слушать. Как и все. Я пришёл к вам как к врачу, рассчитывал на понимание, на профессиональную этику… а вы меня посылаете к психиатру.

— Потому что психиатр — это тот, кто может выписать антидепрессанты, — терпеливо объяснил Сергей Иванович, чувствуя, как в груди закипает раздражение. — А я могу выписать только направление на колоноскопию. Хочешь колоноскопию? Много новых ощущений... может, даже жить захочется.

— Не хочу, — буркнул Лёша.

— Ну и отлично. Значит, расходимся.

— Не расходимся! — Лёша вскочил. — Вы издеваетесь надо мной! Я пришёл умирать, а вы надо мной смеётесь! У вас что, совсем совести нет?

— А у тебя есть? — внезапно рявкнул хирург так громко, что за окном — точнее, за маленькой форточкой под самым потолком — что-то звякнуло. — Что у вас за мода пошла у молодёжи? Чуть что — сразу в петлю. А вы о родных своих подумали? — Врач бросил печальный взгляд на стоящую на столе фотографию. — О матери своей ты думал? Ты пришёл в больницу, где люди реально страдают, и ноешь про розовые трусы? Про то, что девушка назвала тебя страшным? Да ты посмотри на себя! Ты здоров! У тебя все конечности на месте! Ты ходишь, говоришь, можешь жрать, пить, дышать! И ты хочешь это выбросить? Потому что грустно стало?

Лёша замер. Губы его задрожали.

— Вы не понимаете, — прошептал он. — Это не из-за трусов. Это… внутри. Пустота. Такая, знаете, когда ты смотришь в будущее и не видишь там ничего. Ничего хорошего. Ничего вообще. Только серое небо и асфальт. И так каждый день. И нет никакого «станет лучше». Потому что это я. Я такой.

Сергей Иванович вдруг почувствовал, как его злость уходит. Остаётся только усталость. Долгая, выматывающая усталость врача, который за сорок лет насмотрелся на смерть — и на жизнь, которая иногда хуже смерти.

— Послушай, Лёша, — сказал он тихо, — я тебя не выгоняю. Я просто пытаюсь до тебя достучаться. Ты не болен. Ты — молод. И ты можешь сделать так, чтобы жизнь изменилась. Но для этого нужно… ну, не знаю. Сделать первый шаг. Самому. Без всякой эвтаназии.

— Какой первый шаг? — Лёша поднял на него красные глаза. — Сдать анализы? Устроиться на работу? Накачать мышцы? Всё это бесполезно. Я пробовал.

— А ты пробовал не пробовать, а реально делать? — устало усмехнулся Сергей Иванович. — Ладно. Давай так. На худой конец… — он замялся, сам не веря, что говорит это вслух. — На худой конец, сходи в отделение смертельно больных. Третье крыло, второй этаж. Там лежат люди, у которых действительно всё плохо. Не «девушка меня бросила», а смертельно плохо. Посмотри на них. А потом возвращайся. И скажи мне, что ты всё ещё хочешь умереть.

Лёша молчал несколько секунд.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно. Иди. Только не мешай никому и ничего не трогай. И, ради бога, если увидишь медсестру — сделай вид, что ты на процедуры. А то влетит мне.

Лёша встал, поправил капюшон. Взялся за дверную ручку.

— А если я не вернусь?

— Вернёшься, — вздохнул хирург. — Куда ты денешься.

Лёша вышел.

Сергей Иванович посидел минуту, потом налил себе новый чай. Сушка хрустнула, обломилась, упала в кружку.

— Дурак малолетний, — пробормотал он. — Придумал тоже — эвтаназию ему подавай.

Старый хирург задумался, молча глядя на стоящую на столе фотографию молодой девушки, а может, и гораздо дальше, в своё прошлое....

Третье крыло, второй этаж.

Лёша ожидал увидеть охрану, посты, может быть, даже турникеты. Но не было ничего. Никто его не остановил, не спросил документов, не поинтересовался, куда он прётся. Медсестры в регистратуре о чём-то болтали и даже не подняли голов. Врач в белом халате прошёл мимо, уткнувшись в планшет, и растворился за углом.

— Странно, — прошептал Лёша.

Коридор был длинным, с люминесцентными лампами под потолком, которые почти не мигали. Пахло здесь не так, как в обычной больнице: не хлоркой и лекарствами, а чем-то сладковатым, приторным — Лёша замечал такой запах однажды в цветочном магазине, когда партия роз простояла слишком долго. Запах увядания. Медленного, но неотвратимого.

Он пошёл по коридору. Слева были палаты — двери открыты, занавески задёрнуты. Лёша замедлил шаг, заглядывая внутрь.

В первой палате лежал старик. Кожа — жёлтая, натянутая на скулах, будто пергамент. Капельница в руке. Он не спал — смотрел в потолок и улыбался. Чему? Лёша не понял.

Во второй — женщина, молодая, лет тридцати. Гладко выбритая голова, вокруг кровати — стойки с капельницами, какие-то приборы. Она читала книгу. Переворачивала страницы медленно, будто растягивая этот переход. На тумбочке стояла ваза с живыми цветами.

В третьей — мужчина, который пытался поесть самостоятельно. Трясущимися руками подносил пюре ко рту, промахивался, вытирал подбородок салфеткой. И снова. И снова. Рядом на стуле сидела женщина — видимо, жена — и смотрела на него с такой любовью, что у Лёши защемило в груди.

Он пошёл дальше. Четвёртая палата. Пятая. Шестая.

Везде были люди, которые умирали. Не «может быть, через пятьдесят лет», а прямо сейчас, на этой неделе, в этом месяце. И они… они не плакали. Не кричали. Они жили. Кто-то читал, кто-то спал, кто-то тихо переговаривался с родственниками, кто-то просто сидел у единственного окна, из которого было видно не стоящие друг на друге многоэтажки и магазины, а промозглое осеннее небо.

Лёша дошёл до скамейки у окна. Сел. Поставил локти на колени, опустил голову и вцепился руками за волосы.

Сердце колотилось где-то в горле. Не от страха — от стыда.

Он вспомнил, как ныл у врача про стиральную машину. Про розовые вещи. Про девушку, которая сказала «страшновато». Ему вдруг стало невыносимо противно от самого себя.

— Идиот, — прошептал он. — Какой же идиот.

— Это вы о себе? — раздался голос сбоку.

Лёша поднял голову.

Рядом с ним, на той же скамейке, сидел молодой человек. Высокий, статный, в дорогом тёмно-синем костюме. Белая рубашка, серебряные запонки. Волосы зачёсаны назад, лицо — красивое, но какое-то… неживое, что ли? Как у восковой фигуры.

И глаза. В полумраке коридора они отливали жёлтым — не обычным, а светящимся, как у кошки в темноте.

— Приветствую, — сказал незнакомец. Вид у него был расслабленный, почти скучающий. — Сергей Иванович правильно поступил, что вас сюда отправил. Впечатляющее место. Не то что его кабинет — там только чаи гоняют да о прошлом прокрастинируют, а здесь настоящая жизнь. И смерть, — добавил он, помолчав. — Тоже настоящая.

Лёша хотел спросить, кто он такой, но язык не повернулся. Что-то в этом человеке заставляло молчать и слушать.

— Вы, наверное, думаете: откуда знаю, — продолжил желтоглазый. — Оттуда. Я много где бываю. Особенно в местах, где люди принимают решения. Это моя работа — наблюдать. Иногда — предлагать.

— Предлагать что? — выдохнул Лёша.

— Выбор, — улыбнулся незнакомец, и в улыбке его было что-то древнее, бесконечно усталое. — Посмотри на этих людей? — он кивнул в сторону палат. — Они здесь, потому что у них нет выбора. Их тела сдаются. И им это известно. Но вот что интересно: я прихожу к ним время от времени и предлагаю… выход. Без боли, без мучений. Одно мгновение — и всё. Красиво, как в кино. Заснул и не проснулся. И знаешь, что они отвечают?

— Что?

— Большинство — отказываются. Кто-то оптимистично хранит надежду. Кто-то, наоборот, смирился и хочет прожить всё, что осталось. Даже те, кому осталось два-три дня, и те цепляются за это размытое понятие — жизнь. Смирение и надежда, вот что отличает их от тех, с кем я обычно имею дело. Странные создания, правда?

Лёша смотрел на него, не моргая.

— А с кем вы обычно имеете дело? — спросил он.

— С теми, кто не заслужил ни надежды, ни мира, — пожал плечами незнакомец. — Я принципиально честный... «человек». В отличие от некоторых, — он усмехнулся, и от этой усмешки Лёша почему-то вспомнил свой разговор с Сергеем Ивановичем. — Я порой прихожу к тем, кто сделал в жизни неправильный выбор... Но сюда я прихожу предложить выбор сам.

— А вы кто? — прошептал Лёша.

— Я — тот, кто наблюдает, — ответил незнакомец. — И о-очень редко — тот, кто вмешивается. Но сейчас я тот, кто знает, где выход.

Он повернулся к Лёше, посмотрел ему прямо в глаза. Жёлтый блеск в глазах стал ярче.

— А ты, Лёша, — сказал он, и имя прозвучало так, будто он знал его вечность, — ты хочешь выйти? Выйти по-настоящему? Насовсем. Или ты просто устал от того, что не знаешь, как жить дальше?

Лёша открыл рот. Закрыл.

— Я…

— Не отвечай сейчас, — перебил парень. — Я и так вижу. Ты — не тот случай. Ты не хочешь умирать. Ты хочешь перестать страдать. Это разные вещи.

Он полез во внутренний карман пиджака и вытащил маленький стеклянный флакон. Тёмное стекло, тусклая этикетка без надписей. Внутри переливалась какая-то жидкость — то синяя, то чёрная, то прозрачная, словно она отражала свет неправильно.

— Дарю, — сказал он, протягивая флакон Лёше. — Решай сам. Один глоток — и ты засыпаешь. Без боли, без страха, без сожалений. Красиво, как в кино.

Лёша взял флакон. Стекло было холодным — ледяным, будто из морозилки.

— А если я не выпью?

— Тогда, возможно, завтра начнётся что-то новое, — желтоглазый улыбнулся, и в этой улыбке вдруг проступило что-то почти человеческое. — Или не начнётся. Не знаю. Ты тут босс. Тебе решать. Я просто наблюдатель.

Он встал. Поправил манжеты. Запонки блеснули.

— Подумай, Лёша. Решение за тобой. Я не тороплю.

Лёша моргнул. И желтоглазого не стало. Скамейка снова стала пустой — только он, мерцающий свет ламп и запах серы, который уже растворялся в воздухе.

Лёша сидел на скамейке до вечера.

Флакон он зажал в кулаке и не выпускал. Смотрел на умирающих, которые заходили в палаты, выходили из палат, проходили мимо по коридору. Кто-то улыбнулся ему — старушка с палочкой. Кто-то покачал головой, заметив — а может, и не заметив — его красные глаза.

Парень думал.

О своей жизни. О том, сколько раз он говорил «у меня ничего не получится», даже не попробовав. О том, сколько раз он обвинял других в своей неудачливости — девушку, начальника, маму, случай, карму, звёзды. О том, сколько раз он просто лежал на диване и ждал, что кто-то придёт и сделает его счастливым.

А потом он посмотрел на флакон. На тёмное стекло, на этикетку без слов.

— Дурак, — сказал он себе вслух. — Какой же я дурак.

За окном садилось солнце. Осеннее, низкое, рыжее. Оно пробивалось сквозь грязное стекло и падало на пол длинными полосами — тёплыми, почти ласковыми.

Лёша встал. Потянулся — хрустнули позвонки. Подошёл к мусорной корзине, стоящей в углу. Он ещё раз поднёс флакон к глазам, повертел, разглядывая игру света на стекле.

— Не сегодня, — сказал он и разжал пальцы.

Флакон упал в корзину. Булькнул, ударившись об какие-то бумажки, и затих.

Лёша выдохнул. Постоял секунду. Потом развернулся и пошёл к выходу.

На лестнице он столкнулся с Сергеем Ивановичем — тот поднимался на второй этаж с кружкой в руке, видимо, решил проведать.

— Ну что, — спросил хирург, — надумал чего?

— Надумал, — кивнул Лёша. — Завтра бегать по утрам начну.

Сергей Иванович посмотрел на него долгим взглядом. Потом хмыкнул.

— Ну, бегать полезно, — сказал он. — Только кроссовки возьми нормальные, а то эти… — он кивнул на стоптанные кеды, — …ты в них до первого поворота не добежишь.

— Разберусь, — усмехнулся Лёша.

— Спортсмен, — буркнул хирург, но в голосе его не было скепсиса.

Лёша вышел из больницы. Вечер был прохладным, ветреным. На небе — ни звезды, только низкие тучи. Но ему вдруг показалось, что они не такие уж тяжёлые.

Он зашёл в круглосуточный магазин, купил бутылку воды, пачку творога и новые кроссовки — дешёвые, китайские, но хотя бы целые.

Дома он положил творог в холодильник, выпил воды и лёг спать. До утра.

Где-то в больнице, в пустом коридоре третьего крыла, медсестра выносила мусор. Флакон с тёмной жидкостью звякнул о край пластикового бака — и упал вниз, в общую кучу, где благополучно разбился.

Высокий молодой человек в костюме сидел на скамейке у окна. Жёлтые глаза смотрели на затухающий закат.

— Ну что ж, — сказал он в пустоту. — Сегодня — никого. Завтра — может быть, повезёт. А может и нет. Инфантильные людишки готовы разбрасываться своей жизнью из-за каждого пустяка, в то время как другие готовы жилы рвать, выгрызая себе ещё хоть денёк существования. Какие же всё-таки это сложные существа.

Он усмехнулся своим мыслям, и скамейка опустела. Только запах серы и чей-то тихий смех — за стеной, под потолком, в отражении мутного стекла.

А в подвале, в кабинете 317, Сергей Иванович аккуратно поправил стоящую на столе фотографию и, допивая остывший чай, думал о том, что пора бы уже на пенсию.

И о том, что завтра обязательно надо купить свежих сушек.

***

Глава 7. Жертва.

паганаяf***

Мне было семь лет, когда я впервые увидел тьму.

Не ту, что наступает с приходом ночи, когда выключают свет. Не ту, что кроется в подвале, куда боишься спускаться, будучи ребёнком. Я говорю про Настоящую. Живую. Ту, что дышит холодом и пахнет серой.

Я запомнил этот запах на всю жизнь.

Тот вечер начинался как обычно.

Мы всей семьёй жили в частном доме, доставшемся отцу по наследству. Отец вернулся с работы пораньше, мама работала в ночную смену, я сидел в гостиной, рисовал дурацкий самолёт фломастерами.

Отец спустился в свой подвал. Он никогда меня не пускал туда, да я и сам не хотел. Всегда дрожь пробивала, стоило пройти мимо двери.

Чуть позже запахло чем-то странным. Дымом или гарью. И тянуло как раз из подвала. Но стоило мне обратить на это внимание, как в дверь позвонили. Отец пошёл открывать, а я даже головы не поднял — подумал, что пришёл кто-то из его коллег.

Но потом стены дрогнули.

Во всём доме разом погас свет.

Я испуганно подскочил и увидел силуэт. Высокий, слишком высокий для прихожей. Он стоял на пороге, заслоняя свет уличных фонарей, пробивавшихся сквозь распахнутую входную дверь, и от него исходило… не знаю, как объяснить. Такое чувство, будто кто-то открыл дверцу морозилки на всю кухню. Холод, от которого заныли зубы. И воздух начал тяжелеть с каждой секундой.

— Не надо, — услышал я голос отца. Он звучал странно. Не так, как обычно, не уверенно и басовито, а с надрывом. С мольбой. Отец бахнулся на задницу и, продолжая бормотать мольбы, отползал в глубь дома.

Я, шокированный увиденным, застыл как вкопанный, не в силах пошевелиться.

Силуэт шагнул вслед за отцом. Я увидел костюм — тёмный, дорогой. Увидел блеск запонок. И глаза, горящие в полумраке прихожей, как два желтых нагретых угля.

— Ты принял условия, — сказал силуэт. Голос был низким, спокойным, почти скучающим. — Ты подписал договор.

— Я сменил оплату! — отец продолжал тщедушно пятиться. Я видел его испуганные глаза, видел его дрожащие руки. — Есть другие способы! Лучше изначальных!

— Нет, — жёлтые глаза блеснули. — Цена оговорена. Конкретная. И не тебе, поганая душонка, менять что-то в договоре.

Отец закричал. Не так, как кричат от боли, — а так, как кричат от отчаяния, когда понимают, что выхода нет. Он бросился в сторону — может быть, ко мне, может быть, к двери. Силуэт двинулся — я даже не увидел как, просто размытое пятно — и отец отлетел к дальней стене. С глухим, мокрым ударом. Тело сползло по обоям, оставляя тёмную полосу.

Я не помню, как оказался в своей комнате. Помню только, что бежал на четвереньках, что сердце колотилось где-то в горле, что я вжался в стенку под кровать, забился в самый угол, туда, где пыль и старые носки. И замер.

Из гостиной доносились звуки. Голос силуэта — теперь громче, раскатистый, как гром. И голос отца — сначала уговаривающий, потом умоляющий, потом… потом крик. Жуткий ор. Такой, что я зажал уши ладонями, но он всё равно просачивался, резал по нервам, оставлял рубцы на всю жизнь.

А потом — тишина.

Абсолютная. Ни скрипа половиц, ни дыхания, ни шороха. Только моё сердце — тук-тук-тук — и запах серы, который не выветривался, казалось, никогда.

Я просидел под кроватью до утра. Вылез, когда солнце заглянуло в окно. Вышел в гостиную.

Никого. Ни отца. Ни его тела. Ни пятен на стене, которые мне запомнились. Только пустая комната, открытая входная дверь и лёгкий, едва уловимый запах, от которого меня до сих пор тошнит.

Мать пришла с работы поздним утром. Мы обзвонили больницы, морги, друзей. Отец исчез. Как сквозь землю провалился.

Через месяц мать перестала плакать. Через год — перестала ждать. А я не перестал. Только я стал ждать не возвращения отца. Уже тогда я понимал, что его скорее всего уже нет в живых. Я стал ждать момента, когда смогу отомстить.

Я найду того урода с жёлтыми глазами. И заставлю его ответить.

*Двадцать три года спустя. *

Я сидел в засаде за мусорными баками бара «Последний причал». О месте я узнал, перебрав сотни рассказов, обрывков разговоров, слухов, которые собирал по крупицам. Архивы, полицейские сводки, форумы уфологов и охотников за привидениями. Интервью с бомжами, которые видели «высокого парня в костюме». Расспросы старух у подъездов, где он появлялся и исчезал.

Я стал одержим поисками желтоглазого парня. Любое свидетельство его появления я откладывал у себя в подкорке. Я знал, где он бывал, знал о его свершениях. О мифах и легендах, что успели сложиться вокруг этой персоны. Я так же уже понял, что он не человек. Не бывает таких людей. Но что он такое, я так выяснить и не смог. Но я подготовился. Подготовился ко всему. Чем бы он ни оказался, я к этому готов, и я это уничтожу.

Да, это существо чрезвычайно опасно. Но мне было плевать.

Армия. Спецназ. Разведка. Два контракта в горячих точках. Потом гражданка, но не отдых — ещё более интенсивная подготовка. Рукопашный бой, стрельба, тактика. Я учился убивать не дыша, двигаться без звука, исчезать из поля зрения. Я изучал трактаты о нечисти и о том, как с ней бороться. Книги по изгнанию духов и демонов. Магия и древние руны. Я стал охотником на нечисть. Тенью. Тенью, которая охотится за другой тенью.

И вот — финал. Я выследил его. Вычислил, что каждые несколько лет он приходит в этот бар. Выходит через чёрный ход, когда ему надоедает компания. Обычно около полуночи.

Было без десяти двенадцать.

Я затаил дыхание. Предвкушение, адреналин. Все подавляемые многие годы чувства взыграли не на шутку, но я профи. Я умею быть хладнокровным.

Дверь скрипнула.

Он вышел. Высокий. Статный. Костюм — тёмно-синий, безупречный. Запонки блеснули под тусклым фонарём. Волосы зачёсаны назад, лицо молодое — ему нельзя было дать больше двадцати пяти. Хотя с той ночи прошло двадцать три года.

Он не изменился. Ни на день.

Я выждал, пока он пройдёт мимо. Шаг из тени. Удар в основание черепа — шаманским кинжалом, со всей силы, с вложением веса.

Он должен был упасть. Мгновенная смерть. Но шаманский кинжал, напитанный силой духов, разбился словно стеклянный. Парень же просто… повернул голову. Посмотрел на меня. Жёлтые глаза блеснули в темноте.

— Осторожнее, — сказал он. — Костюм не мни.

Я не стал отвечать. Серия ударов — корпус, голова, солнечное сплетение. Он уходил. Легко, почти небрежно. Я, не останавливая напор, выхватывал один припасённый козырь за другим. Сыпал на него каменную соль, брызгал из заготовленных склянок святой водой. Ничего не помогало. Ему было всё равно. Он либо уворачивался, либо напрочь игнорировал всё, что я на него выбрасывал.

Я начал выдыхаться. Рыча от собственного бессилия, я выхватил серебряный стилус охотников на вампиров рода Драго и с выкриком ударил им противника прямо в сердце.

Но опаснейшее оружие, которого боялись древние лорды вампиров, просто погнулось о тёмно-синий пиджак.

Я был обескуражен. За минуту, что длилось моё нападение, я истратил буквально всё, что способно ранить, изгнать, убить любую сверхъестественную тварь.

Я тут же отскочил назад, разорвав дистанцию, и встал в боевую стойку, параллельно обдумывая план дальнейших действий.

Желтоглазый ублюдок же лёгким движением отряхнул то место, о которое погнулся серебряный стилус, и хищно улыбнулся.

— Теперь моя очередь, полагаю?

И, не дожидаясь ответа, в следующее мгновение уже стоял напротив меня. На меня посыпался настоящий вал бесконечных серий ударов, от которых я едва успевал закрываться. Удары по болевым точкам, из слепых зон, в обход блокам. Он буквально давил меня своим неистовым напором. Он не применял никаких магических ухищрений, не путал мне разум, не создавал иллюзий. Нет. Он лупил меня чистой физической силой и техникой.

Мы дрались… Он избивал меня минут пять — для меня это была вечность. Я выложил всё: армейский рукопашный, ножевой бой (нож он выбил на десятой секунде), приёмы из самообороны, которые учил у каких-то гуру из Тибета.

Он смеялся.

Не громко, нет. Тихо, почти про себя.

В какой-то момент он поймал мою руку, дёрнул — и я пролетел три метра, приложившись спиной о стену бара. Воздух вышел из лёгких. Я сполз вниз, пытаясь встать, но ноги не слушались.

— Всё? — спросил он, поправляя галстук. — Или ещё потанцуем? Я всё же больше предпочитаю слабый пол в качестве партнёра по танцам.

Я выплюнул кровь. Встал. Зашатался, но устоял.

— Ты ведь меня даже не помнишь? — спросил я. — Вряд ли такое чудище, убивающее сотни и сотни людей, способно запомнить какого-то недобитого мальчишку.

Он склонил голову набок. Жёлтые глаза сузились.

— Тот зеленоглазый мальчик? С Кутузовского? В синей пижаме с динозавром? — он улыбнулся. — Помню. Ты ещё под кроватью спрятался. Хорошее место. Монстры под кровать ведь не заглядывают. Пыльное, правда.

Меня затрясло. Не от страха — от ярости. Он помнил. Он помнил ту ночь, помнил мой страх, помнил, как я трясся под кроватью, пока он убивал моего отца. И ему было весело.

— Зачем ты убил моего отца? — спросил я, и голос сорвался на хрип. — Что он тебе сделал?

— Убил? — жёлтоглазый поднял бровь. — Твой отец жив.

Я замер.

— Что?

— Жив. Если это можно назвать жизнью. Сидит в подвале какой-то научной лаборатории, стучит головой об стену. Без сознания, правда, большую часть времени. Но дышит.

— Чушь, — прошептал я. — Какая ещё к чертям лаборатория? Я искал его двадцать три года.

— Ну так лаборатория-то секретная. Государственная. — Он достал из кармана запонку — серебряную, с узором — и начал крутить её в пальцах. — С чего бы, хоть и хорошему, но вполне обычному разведчику знать о таких местах. Но не в этом дело.

— В чём же? — полный сомнений в услышанном, спросил я.

Он вздохнул, убрал запонку.

— Ты же за него мстить пришёл? А ты хоть знаешь… в чём главный грех твоего папаши, мститель? Знаешь, за что был наказан твой родитель? — жёлтые глаза вспыхнули. — Спроси себя, что он делал в тот вечер? Чем занимался в своём вонючем подвале, пока ты рисовал свой самолётик, а твоя мама отрабатывала ночную смену.

Я молчал. Я не знал.

— Хочешь узнать? — он в ту же секунду оказался возле меня, протягивая руку. — Могу показать. Это не больно.

Я не стал брать его за руку. Он пожал плечами, щёлкнул пальцами — и мир исчез.

Я стоял в гостиной нашего дома. Своими глазами, своими ногами. Но меня не было — я был как призрак. И видел всё со стороны.

За окном был день. Вот отец. Он сидит в кресле, смотрит на маленького меня, рисующего за столом. На лице отца — странное выражение. Не любовь, не забота. Расчёт. Холодный, спокойный расчёт.

— Скоро, — шепчет он в телефон, который держит под ухом. — Всё готово. Я нашёл ритуал. Плата тоже подготовлена. Сын — идеальный вариант.

У меня подкосились ноги. Я упал на колени — призрачные, неосязаемые — и продолжал смотреть.

— Я призову его ночью, — продолжает отец. — Я отдам ему мальчика, а получу… всё, что захочу. Жалко? Сына-то? Какая жалость, если можно жить вечно?

Он кладёт трубку, смотрит на меня — маленького, семилетнего — и улыбается. Та же улыбка, которой он дарил мне игрушки на день рождения. Только теперь я вижу её суть.

Время ускорилось. Словно в быстрой перемотке. И вот тот самый вечер. Отец спустился в свой подвал. Я призраком отправился за ним. В ненавистный мне до сих пор подвал.

Я застыл. Я не хотел, не мог поверить в то, что увидел. Пустое помещение. Нигде не было ни полок, ни мебели. Только разрисованные различными кругами и пентаграммами стены. Чадили дымом свечи по углам и алтарю. И кости, целые горы различных костей. Кости животных: кошек, собак, даже голубей. Но вон там, вдали, лежал человеческий череп.

Время вновь ускорилось. И я наблюдал, как тот, кого я называл отцом, месть за которого стала смыслом моей жизни, в ускоренной перемотке чертил новый круг призыва, используя кровь вместо краски. Потом, порезав руку, зачитывал что-то. И только он ехидно потёр руки, хотел отправиться наверх… видимо, за мной маленьким, как раздался дверной звонок.

Время нормализовалось.

Отец идёт открывать. На пороге — жёлтоглазый. Высокий, в костюме.

— Ты принял условия, — говорит он. Голос был низким, спокойным, почти скучающим. — Ты подписал договор.

— Я сменил оплату! — отец испуганно пятится. — Есть другие способы! Лучше изначальных!

— Нет, — жёлтые глаза блеснули. — Цена оговорена. Конкретная. И не тебе, поганая душонка, менять что-то в договоре.

— Но это мой сын! — орёт отец. — Я имею право!

— Право, — голос жёлтоглазого становится тише, но от этого ещё страшнее, — никто. Слышишь? Никто не имеет таких прав. Тебе никто не давал право распоряжаться чужой чистой душой, червяк.

Он делает шаг.

— Ты хотел обмануть меня. Подсунуть вместо себя невинного ребёнка. Это нарушение договора.

Отец бросается в сторону — туда, где стоял маленький я, ещё ничего не понимающий. Жёлтоглазый оказывается быстрее. Удар — и отец летит в стену. Я вижу, как он сползает, вижу кровь на губах. А потом — темнота. Картинка гаснет, и я снова в переулке за баром, стою на коленях, дрожа всем телом.

— Он хотел принести тебя в жертву, — говорит жёлтоглазый. Голос его теперь не насмешливый, а почти нейтральный. — За бессмертие и власть или другие свои тщедушные мечты. А я таких вещей не люблю. Не потому, что я добрый. Не переношу хитрожопых червяков, что пытаются обмануть договор.

Он замолкает.

— Как я уже сказал. Твой отец жив. Заперт в лаборатории. Ваши учёные пытаются выяснить причины его бессмертия. Ведь он его получил. Вместе с постоянной нестерпимой болью от каждого движения, которая в итоге и свела бедолагу с ума.

Теперь ты в курсе. Теперь тебе и решать… хочешь, можешь забрать его. Правда, там уже мало что от человека осталось.

Я сижу на грязном асфальте и смотрю в одну точку. Двадцать три года. Двадцать три года я тренировался, убивал, рисковал, жертвовал всем. Двадцать три года я мечтал о мести. О том, как найду того урода с жёлтыми глазами — и заставлю испытать тот же ужас, что и я, маленький, прячущийся под кроватью.

А оказалось…

— Это какая-то плохая шутка, — шепчу я. — Вся моя жизнь. Бессмысленная. Пустая.

Жёлтоглазый смотрит на меня сверху вниз. Потом вдруг смеётся. Не зло, не насмешливо — так смеются, когда видят что-то нелепое, абсурдное, до слёз смешное.

— Ох, мальчик, — говорит он, вытирая выступившую слезу. — Ты идиот.

Я поднимаю голову.

— Тебе смешно?

— Ты идиот, — повторяет он. — Только что ты узнал, что твой отец — мразь, которая хотела скормить тебя мне на ужин. Что я, по сути, спас тебе жизнь. Что вся твоя жажда мести была основана на лжи. Вот только страдать-то не о чем.

Он наклоняется ко мне. Жёлтые глаза горят в темноте.

— Это же лучший день в твоей жизни, придурок! Считай, ты родился заново. Все эти годы ты не жил — ты существовал. Посвятил свою жизнь охоте на призрака. А цель-то оказалась ложной. Груз ответственности, что ты на себя возложил, спал. И ты можешь наконец начать жить по-настоящему. Теперь-то, мститель, ты можешь быть кем пожелаешь.

Он выпрямляется, поправляет манжеты.

— Так что хватит ныть, как тряпка. Встань. И начни жить. — Он сделал несколько шагов. — Можешь начать с кружки пива в лучшем баре города… — указал желтоглазый головой в сторону бара.

— Я тебя не приглашаю, — бросает через плечо. — Просто советую.

И исчезает. Просто — один шаг, и вот его нет. Только запах серы, как в детстве, и тишина.

А я сижу на асфальте, смотрю на стену и чувствую, как внутри рушится что-то тяжёлое, громоздкое и прочное. И на его месте появляется… пустота. А потом — облегчение. Такое, что даже дух захватило.

И я плачу. Впервые за двадцать три года. Не долго. Но для меня — целую вечность.

Потом встаю. Отряхиваюсь. Иду в бар.

— Кружку светлого нефильтрованного, — говорю бармену.

— Сейчас будет, — кивает тот.

Я сажусь за столик. Оглядываюсь. Такое ощущение, что делаю это впервые. Словно я впервые гляжу на мир, окружающий меня, своими глазами.

Официант ставит на столик бокал золотистого напитка.

Я словно заворожённый беру бокал в руку. По-новому ощущаю холод стекла. И делаю глубокий глоток. Горьковатая, холодная, но живая жидкость растеклась по моему рту и дальше. И она была такой… вкусной.

И впервые за долгое время я чувствую, что не знаю, чем буду заниматься завтра. И от этого мне так хорошо, что даже хочется улыбнуться. Хочется увидеть это самое завтра. Не для того, чтобы мстить. А просто — чтобы жить.

***