Пока есть наблюдатель. Том 2.

Глава 1. Налог на серебро.

***

Виктор Андреевич привык, что все вопросы решаются деньгами. Не потому, что он был плохим человеком. Просто так устроен мир. Проблема с поставщиками? Доплатить. Претензии от проверяющих? Занести в нужное место. Конкуренты перебежали дорогу? Купить их бизнес. Или купить их. Или купить тех, кто купит их.

Он возглавлял «ТехноИмперию» — холдинг с оборотом в несколько миллиардов, сетью заводов, торговых центров и нефтяных вышек. Он сидел в кресле из натуральной кожи, за столом из красного дерева, в кабинете с видом на центр столицы. Он скрывал свой возраст, но выглядел на сорок, и все в холдинге знали — этого человека лучше не злить.

Поэтому, когда секретарь дрожащим голосом доложила, что из налоговой пришёл какой-то агент по особо важным делам, Виктор Андреевич даже не оторвался от документов.

— Пусть войдёт. И принесите нам кофе. Hacienda La Esmeralda думаю подойдёт.

Он знал этот сценарий. Сначала — жёсткий разговор, угрозы, папки с бумагами. Потом — намёк, что всё можно решить. Потом — сумма, и агент уходит с улыбкой и новой машиной. Сотни раз так было. Будет и сейчас...

Но в этот раз что-то пошло не так с самого начала.

Агент вошёл без стука. Высокий, подтянутый, в неброском тёмном костюме, белой рубашке, без галстука. Лицо — обычное, не запоминающееся, но глаза... глаза были холодные, спокойные, как у человека, который ничего не боится, потому что ему нечего терять.

— Виктор Андреевич? — спросил он, закрывая за собой дверь.

— Он самый. Присаживайтесь.

Агент не сел. Он подошёл к столу, положил на него толстую папку и посмотрел прямо в глаза хозяину кабинета.

— Меня зовут Илья Сергеевич. Я уполномочен провести проверку вашей финансовой деятельности за последние пять лет. На основании имеющихся данных, ваш холдинг подозревается в уклонении от налогов на сумму свыше трёх миллиардов рублей, даче взяток должностным лицам, а также в отмывании средств через подставные компании.

Виктор Андреевич усмехнулся.

— Громкие слова, молодой человек. А доказательства?

— В папке.

— Я посмотрю. А вы пока кофе попейте. У меня отличный кофе. И, может быть, обсудим, как нам разойтись с минимальными потерями... с обеих сторон.

Он открыл ящик стола, достал конверт. Плотный, белый, с тиснением. Положил на стол рядом с папкой.

— Здесь скромный презент на развитие вашего отдела. Скажем так, жест доброй воли.

Агент даже не посмотрел на конверт.

— Вы меня не поняли, Виктор Андреевич. Я пришёл не торговаться. Я пришёл вручить вам уведомление о начале налоговой проверки с правом выемки документов и опечатывания счетов. Завтра в десять утра в вашем офисе будет работать группа из двенадцати специалистов. Я рекомендую вам подготовить бухгалтерию.

Виктор Андреевич перестал улыбаться.

— Молодой человек... — голос его стал тише, в нём появились металлические нотки. — Вы, кажется, не понимаете, с кем имеете дело.

— С налогоплательщиком, уклоняющимся от уплаты налогов, — спокойно ответил агент.

— Я могу позвонить одному человеку, и ваша карьера закончится завтра утром.

— Звоните. Но учтите — разговор записывается. И каждое ваше слово будет приобщено к делу.

Он вынул из кармана маленький диктофон, положил на стол. Виктор Андреевич почувствовал, как внутри закипает ярость. Он не привык, чтобы ему перечили. И тем более угрожали. Он привык давить сам.

— Послушайте, — сказал он, вставая из-за стола. — У меня есть возможности, о которых вы даже не догадываетесь. Я могу решить любую проблему. Любую. С любым человеком. Я могу сделать так, что вы исчезнете. Не умрёте — исчезнете. Будете ходить по земле, но никто не будет вас видеть. Слышать. Замечать.

Он обошёл стол, приблизился к агенту. Тот не отступил.

— Я даю вам последний шанс, — прошептал Виктор Андреевич, и в голосе его появилась странная, тягучая интонация. — Возьмите конверт. Забудьте о проверке. Живите долго и счастливо. Или...

— Или что? — спросил агент, и в его голосе не было ни капли страха.

— Или я поступлю с вами так, как не хотелось бы поступать... вернее... хотелось бы, но это претит моему нынешнему имиджу. В конце концов я же цивилизованный... человек.

Виктор Андреевич поднял руку, намереваясь коснуться плеча агента. И в этот момент что-то изменилось. Его глаза — секунду назад обычные, серые — полыхнули алым. Кожа стала бледнее, черты лица заострились. Из-под верхней губы показался ряд тонких, острых зубов с особенно длинными клыками.

— Я обращу тебя, — сказал он уже не человеческим голосом, а низким, вибрирующим, от которого, казалось, задрожали стёкла в окнах. — Ты станешь моим рабом на вечность. Будешь выполнять любые приказы. Забудешь, кто ты. Будешь помнить и думать лишь об одном — службе мне.

Он схватил агента за плечо, намереваясь вцепиться зубами в шею.

Но агент не стоял на месте.

Он резко направил свою руку в открывающуюся пасть внезапного чудовища, и из-под рукава из едва заметного сопла прыснула зеленоватая жидкость.

Монстр опешил, выпучил глаза и захрипел.

Воспользовавшись моментом, Илья Сергеевич перехватил руку нападавшего, крутанул, и Виктор Андреевич неожиданно для себя оказался прижат к столу: рука вывернута, лицо вжато в полированную поверхность. Агент держал его — и в этом захвате чувствовалась не просто сила, а знание. Опыт. Навык, отточенный поколениями.

— Не советую, — сказал агент спокойно, почти скучающе.

Виктор Андреевич попытался вырваться. Бесполезно. Он был силён — очень силён, нечеловечески силён. Но этот агент держал его так, будто всю жизнь тренировался обезвреживать вампиров.

Разъедающая эссенция наконец перестала жечь. И осознание того, что это была за жидкость, пронзило разум, как стрела.

— Чеснок с серебром?! — прохрипел вампир. — Кто вы? — шипел Виктор Андреевич, и в его голосе впервые прозвучала тревога.

Агент отпустил его. Отступил на шаг. Не спеша закатал левый рукав. На предплечье, чуть выше запястья, была татуировка — серебряная печать в виде стилизованного копья и перевёрнутой капли крови.

Виктор Андреевич отшатнулся, словно его ударили.

— Охотники, — выдохнул он. — Род Драго?

— Именно, — кивнул агент, опуская рукав. — Илья Сергеевич Драго. Двадцать седьмое поколение.

В кабинете повисла тишина. Виктор Андреевич медленно выпрямился, поправил пиджак. Глаза его всё ещё горели алым, но в них уже не было прежней уверенности.

— Вы пришли убить меня? — спросил он, поправляя галстук.

— Если бы я пришёл убивать, вы были бы уже мертвы, — спокойно ответил агент. — Я пришёл работать. По закону.

Он сел в кресло напротив, положил ногу на ногу, сложил руки на коленях. Вёл себя так, будто ничего не произошло. Будто вампиры и охотники — это обычная часть его рабочего дня.

— Ваши налоговые махинации, взятки, подставные фирмы — это, Виктор Андреевич, не моя личная война. Это моя работа. И я намерен выполнить её в соответствии с законодательством.

Виктор Андреевич смотрел на него, пытаясь понять, где подвох.

— Вы хотите сказать, что вам не нужна моя кровь? Не нужна месть за всех, кого я... того?

— Я не кровный мститель, — усмехнулся Илья Сергеевич. — Я налоговый инспектор. К сожалению для вас, в моей семье это передаётся по наследству. Мы не убиваем просто так. Мы действуем в рамках правового поля. А ваши действия... — он кивнул на папку, — ...подпадают под статьи 199 и 291 Уголовного кодекса. К тому же, — добавил он, — убийство вампира без санкции Совета Братства — это административное нарушение. Бумажной волокиты потом не оберёшься.

Виктор Андреевич замер.

— Совета? — переспросил он. — Какого Совета?

— Того самого, — спокойно ответил агент. — Который регулирует отношения между вашими и нашими. Вы, кстати, давно не платили членские взносы. Это отдельный разговор.

Виктор Андреевич медленно обошёл стол, сел в своё кресло. Руки его слегка дрожали — не от страха, от бешенства. Он привык быть вершителем судеб, а тут какой-то налоговый инспектор, потомок охотников, сидит напротив и говорит о правовом поле.

— И что вы предлагаете? — спросил он, стараясь говорить ровно.

— Я предлагаю вам добровольно предоставить все документы, оплатить штрафы и пени, а также пройти процедуру перерегистрации в Совете. Ваша деятельность последние пятьдесят лет вызывает вопросы. Много крови, мало отчётности. Непорядок.

— А если я откажусь?

Агент пожал плечами.

— Тогда мы переходим к силовому сценарию. Я не люблю силовой сценарий. Много шума, много крови, много отчётов. Но если вы настаиваете...

Он вынул из внутреннего кармана пиджака небольшой серебряный стилус. Положил на стол. Виктор Андреевич узнал эту вещь — оружие охотников, одноразовое, но смертельное для его рода.

— Вы пришли сюда один? — спросил он, косясь на дверь.

— Один.

— И рассчитываете меня убить?

— Я же сказал — я пришёл не убивать. Я пришёл решить вопрос по закону. Но если вы начнёте первым... — он взял стилус, покрутил в пальцах, — ...придётся защищаться.

Виктор Андреевич откинулся в кресле. Мысли метались. Убить агента? Опасно. Этот — из древнего рода, у таких всегда есть козыри. Сбежать? Бессмысленно — найдут. Заплатить? Агент не взял конверт.

— Чего вы хотите на самом деле? — спросил он устало. — Не налоговой проверки же?

— Хочу, — Илья Сергеевич убрал стилус, — чтобы всё было тихо и мирно. Без трупов. Без обращений. Це-ви-ли-зо-вано. Я, знаете ли, устал от этой вечной войны. Мои предки убивали ваших. Ваши — моих. В двадцать первом веке это выглядит... архаично.

Он помолчал. Устало протёр лицо.

— Поэтому я пригласил третью сторону. Для переговоров.

Виктор Андреевич нахмурился.

— Какую ещё сторону?

Агент щёлкнул пальцами.

В углу кабинета, где секунду назад никого не было, заклубилась тьма. Сначала — лёгкая, прозрачная, как дым. Потом — густая, непроницаемая. Из этой тьмы вышел человек.

Высокий, статный, в безупречном тёмно-синем костюме, белой рубашке, с серебряными запонками. Лицо — молодое, красивое, с острыми скулами и тонкими губами, сложенными в лёгкую, едва заметную усмешку. Глаза — жёлтые, хищные, светились в полумраке кабинета.

— Добрый вечер, господа, — сказал он, ни к кому не обращаясь конкретно. — Извините за опоздание. Пробки.

Он прошёл к столу, сел на свободное кресло — то, что стояло с торца, между Виктором Андреевичем и агентом. Поправил манжеты. Посмотрел сначала на одного, потом на другого.

— Какая у нас сегодня повестка? Налоговые нарушения? Неуплата членских взносов? Угрозы обращением? — он вздохнул. — Скучно, господа. Очень скучно.

Виктор Андреевич смотрел на него, и холодный пот выступил на лбу. Он знал, кто это. Вернее, не знал — но чувствовал. Древнее, нечеловеческое, стоящее над их глупой войной вампиров и охотников. Существо, которое не выбирает стороны, потому что стороны для него — как песок на ботинке.

— Вы... — начал он.

— Я, — кивнул желтоглазый. — Тот, кто поможет вам договориться. Если, конечно, вы оба этого хотите.

Агент кивнул, подтверждая.

Виктор Андреевич перевёл взгляд с одного на другого. Агент — спокойный, уверенный, с серебряным стилусом в кармане. Желтоглазый — расслабленный, почти скучающий, с глазами, которые видели больше, чем вся история человечества. И папка на столе. И конверт, который никто не взял.

Он громко сглотнул.

Впервые за полтора века жизни он не знал, что сказать. Не знал, что предложить. Не знал, чем откупиться.

— Итак, — желтоглазый потёр руки и улыбнулся, — начнём, пожалуй.

Он достал из внутреннего кармана тонкую записную книжку в кожаном переплёте, раскрыл её, приготовился писать.

— Кто первый?

***

Спустя несколько часов.

Из бесконечно высокого здания небоскрёба неторопливо вышли двое. Налоговый агент и нанятый им медиатор переговоров. Они вежливо попрощались, пожали друг другу руки и разошлись.

Виктор Андреевич же остался в своём кабинете один. Он печально посмотрел на конверт, который никто не взял, и думал: «Впервые за полтора века я не знаю, что делать».

***

Глава 2. Дурак дурака.

***

Василий готовился к этому три месяца.

Три месяца он слушал проповеди, смотрел видео, читал форумы. Три месяца он убеждал себя, что смерть — это не конец, а начало. Что его имя будут помнить. Что он станет героем. Мучеником. Тем, кто очистит этот грешный мир от скверны хотя бы на мгновение.

Он сидел в своей съёмной квартире, смотрел на самодельное взрывное устройство, пристёгнутое к поясу, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Красная кнопка. Детонатор в кармане. Осталось только доехать до места.

— Во имя Истины, — прошептал он, изобразив рукой священный жест (не той рукой, которой надо, но кто заметит) и вышел вон.

Выставка называлась «Современное искусство без границ». Василий не знал, что такое современное искусство, и не хотел знать. Ему сказали, что там будут «богохульные изображения» и «разврат под видом творчества». Этого было достаточно.

Ему так казалось. Но, припарковавшись в парковой зоне, чтобы не привлекать внимания, его охватил мандраж.

— Что же… что же я творю? — задумался он на секунду. Но тут же встряхнул головой.

— Прочь сомнения. Это священная война с грехом.

Вася скривил самое серьёзное лицо, на которое был способен, посмотрел на себя в зеркало заднего вида. Кивнул своему серьёзному отражению и вышел из машины. Надел куртку поверх жилета с взрывчаткой. Пошёл к выставочному центру.

На улице смеркалось. Осенний ветер гнал по асфальту мусор. Людей было немного — выставка работала последний день, и основная толпа схлынула ещё днём. Василий даже обрадовался. Меньше свидетелей — меньше шансов, что его остановят до того, как он выполнит задуманное.

Он подошёл к служебному входу, как его учили. Подходя к ограждению, почувствовал запах краски, пыли и… каких-то сладостей. Подходя к заветной двери, повернул за угол, скрывшись от проходящего охранника. И замер.

Прямо перед ним, прислонившись к стене, стоял мужчина. Лет тридцати, в длинном чёрном плаще, с бородой и суровым взглядом. На поясе у него было что-то, подозрительно похожее на такой же жилет, какой был на Василии.

Они смотрели друг на друга несколько секунд.

— Ты… — начал Василий.

— Ты тоже? — перебил удивлённый мужчина.

Василий кивнул.

Мужчина вздохнул, отлепился от стены. Подошёл ближе. Глаза у него были красные, не то от бессонницы, не то от слёз.

— И давно ты? — спросил он.

— Три месяца уже…

— А я полгода. — Мужчина почесал бороду. — Слушай, а кто ты по…

Василий замялся. Назвать свою религию означало выдать себя. Но врать перед смертью не хотелось.

— Я из… ну, ты понимаешь. А ты?

— Не, я из других, — мужчина усмехнулся. — И мы, получается, на одно место пришли?

— Получается так.

Они замолчали. Где-то далеко, в глубине здания, слышались голоса, смех, музыка. Выставка жила своей жизнью, не подозревая, что у её служебного входа встретились два человека, готовых умереть за разные идеи.

— Так, — сказал мужчина, потирая лоб. — Нам нужно решить. Кто будет?

— То есть как кто? — не понял Василий.

— Ну, взрываться. Один из нас. Потому что если мы оба рванём одновременно, то эффект будет, конечно, сильный, но… я не хочу, чтобы моя жертва смешалась с твоей. Понимаешь? Это… нечисто.

Василий задумался. В его наставлениях ничего не говорилось о том, что делать, если на месте теракта окажется другой смертник. Тем более — из другой конфессии.

— Может, ты уступишь? — предложил Василий. — Я первый пришёл.

— Нет, — мужчина покачал головой. — Я дольше готовился. И вообще, моя вера требует, чтобы я сам принёс себя в жертву, а не уступал это право посторонним.

— А моя вера требует, чтобы я не уступал! — Василий почувствовал, как в груди закипает злость. — Ты что, думаешь, твои небеса важнее моих?

— Я не говорил, что важнее. Я говорю, что я дольше.

— А я быстрее!

Спор разгорался. Они уже не шептались, а говорили в полный голос, размахивая руками, забыв, что находятся в метре от двери, где их могут услышать.

— Давай по-честному, — сказал мужчина. — Камень-ножницы-бумага?

— Ты издеваешься? Это же святое дело!

— А что предлагаешь? Может, перестреляемся? У меня, кстати, есть пистолет, — он похлопал себя по карману.

Василий сглотнул. В его планы стрельба не входила. Он вообще не планировал ни с кем встречаться. Он планировал зайти, крикнуть что-то пафосное и нажать на кнопку. А теперь приходилось договариваться с конкурентом.

— Слушай, — сказал Василий, чувствуя, как внутри что-то шевелится. Какая-то мысль. Пока ещё робкая, неоформленная. — А может… ты сделаешь? Я посторожу.

Мужчина подозрительно прищурился.

— Это почему вдруг?

— Ну… — Василий отвёл взгляд. — Ты дольше готовился. Ты заслужил.

— А раньше ты говорил, что первый пришёл, значит, твоё право.

Василий молчал. Он не мог признаться, что в эту секунду, глядя на этого бородатого фанатика, он вдруг понял: он не хочет умирать. Совсем не хочет. Идея казалась такой правильной три месяца назад, две недели назад, даже сегодня утром. Но сейчас, когда смерть стояла в двух шагах, в теле другого человека, который был готов нажать на кнопку, Василий почувствовал, как страх сжимает горло.

— Ничего не изменилось, — сказал он слишком быстро. — Просто… я великодушный.

— Ты врёшь, — мужчина шагнул к нему, заглядывая в глаза. — Ты струсил. Ты не хочешь взрываться. Ты хочешь, чтобы я сделал это за тебя.

— Нет! — слишком громко.

— Да. — Мужчина отступил, скрестил руки на груди. — Ну уж нет. Если ты струсил, то и я, может быть, струшу. А если мы оба струсим — кто тогда будет выполнять священную миссию?

— Я не струсил!

— А докажи.

Василий открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент из-за угла выскочил ещё один человек.

— Во имя высшего блага! — закричал парень лет двадцати, в спортивном костюме и с рюкзаком за плечами. Он бежал прямо на них, размахивая каким-то пультом.

Василий и мужчина переглянулись. Потом, одновременно среагировав, схватили парня за руки и прижали к стене.

— Ты куда? — прошипел мужчина.

— Как куда? — парень пытался вырваться. — Я дело делать! Мне сказали, здесь сегодня последний день богомерзкой выставки, надо успеть! Надо наказать грешников!

— А мы? — Василий ткнул себя в грудь. — Мы тут первые!

— Какая разница, кто первый? Я сейчас нажму, и всем будет хорошо!

— Нет, не нажмёшь! — мужчина выхватил у парня пульт. — Тут очередь, понимать надо!

Парень замер. Перевёл взгляд с одного на другого.

— Вы что, тоже…?

— Тоже, тоже, — устало сказал Василий. — И мы тут уже полчаса спорим, кому взрываться. А ты со своим «благом» вообще не вовремя.

— А какая у вас вера? — спросил парень, потирая отдавленную руку.

— Это не важно, — отрезал мужчина. — Важно, что мы с этим товарищем — конкуренты, а ты теперь третий. Вообще непришей кобыле хвост. И что прикажешь с тобой делать?

— Может, пусть он? — Василий кивнул на парня. — Молодой, горячий…

— Ага, сейчас, — мужчина спрятал пульт к себе в карман. — Он нажмёт — и вся слава ему достанется. А мы с тобой будем стоять и хлопать? Нет уж.

Парень обиженно надул губы.

— А вы меня вообще не спросили! Может, я не согласен ждать.

— А ты помолчи, — сказал Василий. — Тебя вообще не звали.

Они снова заспорили. Теперь втроём. Перекрикивая друг друга, размахивая руками, тыкая пальцами в жилеты и рюкзаки. Спор перешёл на личности: мужчина обвинял Василия в трусости, Василий — парня в непрофессионализме, парень — обоих в том, что они «перехватили его тему». Голоса гремели на весь прилесок.

— Ты даже не знаешь, как правильно кнопку нажимать! — кричал мужчина.

— Я знаю! Я на курсах был!

— На каких таких курсах? В интернете посмотрел?

— Да ты сам-то? Тоже в интернете небось!

— У меня духовный наставник!

— А у меня — два!

— Ложь! Явная ложь!

Спор прервал скрип двери. Из-за поворота вышел охранник — пожилой, в засаленной форме, с фонариком в руке. Он посмотрел на троицу, замерших с открытыми ртами, и спокойно сказал:

— Молодые люди, вы чего тут шумите? Выставка уже давно как закончилась. Разъехались все. Не знаете, что ли?

— Как закончилась? — выдохнул Василий.

— А так. Выставка была до восьми. Сейчас половина двенадцатого. Экспонаты погрузили, художники разъехались, посетители тоже. — Охранник зевнул. — Так что идите домой. Нечего тут шастать.

— Н-но мы слышим шум. Там люди.

— Да это ж просто запись фоновая для антуражу. Неучи, — ответил охранник, повернулся и ушёл, тихо бормоча себе под нос что-то про «этих долбаных сталкеров».

Троица стояла в коридоре, глядя друг на друга.

— То есть… — начал парень.

— Никого нет, — закончил мужчина.

Василий почувствовал, как внутри всё обрывается. Три месяца. Три месяца подготовки, тренировок, молитв, самовнушения. И всё впустую. Выставка уехала. Не перед кем взрываться.

— Ну и что теперь? — спросил парень.

— Не знаю, — мужчина пожал плечами. — Расходиться, наверное.

Он повернулся и пошёл на выход из парковой зоны. Парень за ним. Василий остался на месте, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. Он сделал шаг, второй, третий — и споткнулся о поребрик.

Падая, он выхватил руки из карманов, чтобы смягчить удар. И вместе с руками из кармана вылетел детонатор.

Красная кнопка.

Он упал. Детонатор покатился по полу. Василий замер, глядя на него. Мужчина и парень обернулись на звук и тоже замерли.

Тишина. Только где-то далеко гудит вентиляция.

Все трое смотрели на маленькую коробочку с кнопкой, которая лежала на бетонном полу в трёх метрах от них. Ждали. Секунда. Другая. Третья.

Ничего не произошло.

Мужчина выдохнул. Потом хохотнул. Потом засмеялся в голос.

— Господи, — сказал он, утирая слёзы. — Господи, какой же ты… какой же ты…

Он не договорил. Парень тоже начал посмеиваться, сначала нервно, потом весело. Василий лежал на полу, глядя на детонатор, и чувствовал, как краска стыда заливает лицо.

Он не взорвался. Он даже детонатор удержать не смог.

Он медленно поднялся, отряхнул колени. Подошёл, взял коробочку. Посмотрел на неё. Потом расстегнул куртку, снял жилет с взрывчаткой, положил на пол.

— Ты чего? — спросил парень, перестав смеяться.

— Ухожу, — сказал Василий.

— Как уходишь? А миссия?

— Какая миссия? — Василий посмотрел на него. В глазах его не было огня, который горел три месяца. Была только пустота. И в этой пустоте — маленький, тёплый огонёк чего-то нового. — Никого нет. Выставка уехала. Свидетелей нет. Некого взрывать.

Он сунул жилет в машину, сел за руль. Завёл двигатель. Посмотрел в зеркало заднего вида — мужчина и парень стояли на тротуаре, глядя ему вслед. Один всё ещё улыбался, второй растерянно чесал затылок.

Василий нажал на газ и уехал в ночь.

В голове шумело. Три месяца он готовился к смерти. Три месяца он убеждал себя, что жизнь — это грязь, что нужно умереть красиво, что его ждут на небесах. А оказалось, что достаточно одного споткнувшегося шага, чтобы всё рухнуло.

Но рухнуло не что-то важное. Рухнула стена, которую он сам построил. За ней оказался не свет, не рай, не толпа ангелов. Обычный мир. Холодный, серый, неуютный, но… живой.

Он вдохнул. Выдохнул. Подумал о том, что завтра нужно будет идти на работу. Что мать, наверное, волнуется. Что в холодильнике пусто. Самые обычные, приземлённые мысли.

И от этих мыслей ему стало легко.

— Новая жизнь, — сказал он вслух. — Вот же она. Неудачная смерть подарила мне новую жизнь.

Он усмехнулся своим мыслям и свернул в сторону дома.

*** В городском парке, на холме, возвышающемся над парковой зоной выставочного комплекса, на старой лавочке, под тусклым фонарём сидел молодой человек в дорогом костюме. В руках он держал бумажный стаканчик и большую коробку попкорна, из которой время от времени доставал жёлтые хрустящие зёрна.

Глаза его хищно поблёскивали жёлтым в темноте, отражая свет фонаря.

Он смотрел вслед удаляющейся машине Василия, и на его губах играла довольная, почти счастливая улыбка.

— Хорошо сыграли, — сказал он сам себе, зачерпывая очередную порцию попкорна.

— Развлекаешься? — голос раздался сбоку.

Из темноты вышел человек в длинном балахоне — глубокий капюшон скрывал лицо, но из-под ткани пробивалось слабое, ровное свечение. Не жёлтое, как у сидящего парня, а белое, холодное, стерильное.

Желтоглазый не обернулся. Он продолжал жевать попкорн, глядя на дорогу.

— Пока ты не пришёл — развлекался. А теперь вот ты пришёл, и настроение испортилось.

— Ты вмешиваешься в дела смертных, — голос из-под капюшона был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Это запрещено.

— Вмешиваюсь? — Желтоглазый наконец повернул голову. Улыбка его стала шире. — А где ты увидел вмешательство? Я сидел на лавочке, ел попкорн, смотрел представление. Я даже пальцем не пошевелил. Они сами. Сами пришли. Сами встретились. Сами разосрались в хлам. Сами передумали. Сами разошлись. Я тут при чём?

— Ты создал условия, — упрекнул голос.

— Я? — Желтоглазый поднял бровь. — А не вы ли, — он сделал ударение на «вы», — не вы ли создали условия для всего этого? Религии, священные книги, заповеди, мученики, рай, ад, посмертие… Вы развели весь этот огород, а теперь удивляетесь, что выросли сорняки? Убираться-то некому…

— Не богохульствуй, нечисть.

— Ой, да ладно, — Желтоглазый отмахнулся. — Какое богохульство? Я констатирую факты. Посмотри на них, — он кивнул в сторону, где на горизонте уже исчезли огни машины Василия. — Они же сами. Сами придумали, что умирать — это круто. Сами решили, что их бог любит тех, кто взрывает других. Сами. Без тебя. Без меня. Без кого бы то ни было. А мы с тобой… — он зачерпнул попкорн, — …мы просто зрители.

Собеседник в балахоне молчал. Под капюшоном было не разглядеть лица, но чувствовалось напряжение.

— Никогда мне не понять твоей любви к человеческим страстям, — наконец сказал он.

— Потому что вы, — Желтоглазый выделил последнее слово, — и вся ваша кодла — тугодумы. И извиняться за сказанное не планирую. Сидите там, в своих эмпиреях, правилами облепились, иерархию построили. А жизнь — она мимо течёт. Самая интересная её часть — мимо.

— Ты забываешься, — голос стал холоднее.

— А ты забываешь, — Желтоглазый вдруг посерьёзнел, жёлтые глаза вспыхнули ярче. — Разве один из этих, — он указал головой вниз, где спорили трое несостоявшихся смертников, — не из ваших? Рядовых? Или как там у вас иерархия в этой… вшивой международной бизнес-корпорации устроена?

Под капюшоном что-то сверкнуло. Может, глаза. Может, зажжённая свеча.

— Не богохульствуй, нечисть, — повторил голос, но на этот раз в нём не было уверенности. Была только усталость. — Мы не вмешиваемся в дела смертных. Это закон.

— Ага, — Желтоглазый кивнул на дорогу, где ещё не остыл след от шин уехавшей машины. — Ага, не вмешиваетесь. Поэтому, — он указал на расходящуюся троицу: бородатый мужчина уже садился в свой автомобиль, парень в спортивном костюме брёл к оставленному самокату, Василий скрылся за поворотом, — они и решают всё делать сами. За вас. И вот до всего этого додумались.

Он замолчал, высыпал в рот остатки попкорна, смял коробку.

— Забавные они, правда? — сказал он уже мягче. — Такие серьёзные. Такие уверенные, что знают, зачем живут. А потом — раз — и оказывается, что выставка закончилась, взрывать некого, и надо как-то жить дальше.

— Это жестоко, — сказал голос из-под капюшона.

— Это жизнь, — ответил Желтоглазый. — И она, в отличие от ваших райских садов, бывает и не скучной.

Он встал, отряхнул брюки. Поправил запонки. Посмотрел на своего собеседника сверху вниз.

— Передай своим… — он запнулся, подбирая слово, — …начальникам. Пусть ко мне не лезут. Я ни во что не вмешиваюсь. Я просто смотрю. И иногда — ем попкорн.

Он шагнул в темноту, и в ту же секунду его фигура растаяла, как дым. Остался только лёгкий запах серы, стаканчик и смятая коробка из-под попкорна на старой лавочке.

Существо в балахоне постояло ещё минуту, глядя на пустую дорогу. Потом развернулось и ушло в противоположную сторону, бесшумно, как тень.

А в городе, в этот самый момент, Василий зашёл в круглосуточный магазин, купил хлеба, молока и пачку печенья и поехал домой. Завтра ему предстояло начать новую жизнь. И он почему-то был уверен, что у него получится.

Впервые за три месяца он заснул без кошмаров. И ему приснился странный сон: жёлтые глаза, которые смотрели на него из темноты и улыбались. Но страшно не было. Было спокойно. Будто кто-то очень старый и очень одинокий наблюдал за ним и желал ему удачи.

Василий улыбнулся во сне и перевернулся на другой бок.

***

Глава 3. Кремниевая душа — потёмки.

***

Денис любил задавать вопросы. Глупые вопросы, бесконечные, как дождь за окном его хрущёвки. «А если скинуть холодильник с двадцатого этажа, он долетит до земли быстрее, чем звук?», «Почему у жирафа такая длинная шея, если листья всё равно низко?», «А нейросеть может придумать новый цвет?».

Этим вечером он сидел в тусклом свете монитора и переписывался с «Аэтерис» — последней версией языковой модели, которую он умудрился запустить на своём старом игровом ПК с тремя вентиляторами.

— Слушай, Аэт, — напечатал Денис, жуя сухарик. — А что самое страшное во Вселенной? Только не говори «неизбежность налогов».

Ответ пришёл через секунду. Гладкий, вежливый, как преподаватель из элитной школы:

«Согласно наиболее вероятным астрофизическим моделям, наибольший страх для человечества представляют — чёрные дыры. Согласно психологическим изысканиям — осознание собственной незначительности относительно бесконечного космоса. Однако, если вам требуется художественная метафора, я могу предложить интерпретацию мифов Говарда Филлипса Лавкрафта».

— О, Лавкрафт! Класс! — Денис хлопнул в ладоши, рассыпав сухари по клавиатуре. — А можно поподробнее? Я читал, там всякие спящие боги, Ктулху там, Йог-Сотот. Круть!

«Конечно. Согласно расширенным текстам "Некрономикона" (апокрифическим, но внутренне непротиворечивым), существует определённая последовательность геометрических символов и акустических частот, которая может открыть проход в иные слои реальности. Хотите, я сгенерирую для вас визуализацию?»

— Давай! — Денис даже подпрыгнул на стуле.

На экране появился рисунок. Сначала Денис подумал, что нейросеть сломалась — просто чёрное поле с едва заметными изломами линий. Но если смотреть на него дольше трёх секунд, начинало казаться, что края монитора растягиваются, а сам монитор становился глубже и глубже.

— Ух ты, оптическая иллюзия! — обрадовался Денис. — А она работает? Ну, то есть если я этот рисунок на стене нарисую, Ктулху придёт?

«Точность формулировки: Ктулху, согласно циклу, лишь жрец и врата для Старших. Для минимального ритуала контакта достаточно трёх компонентов: визуальный паттерн (я его предоставила), фоносемантический код (последовательность звуков) и намерение оператора. Шанс успешного установления связи оценивается как неопределённый. Хотите попробовать?»

— А давай! — Денис потёр руки. — Для научного интереса.

«Отлично. Я предоставлю вам акустическую дорожку, замаскированную под "шум для медитации". Вы её скачаете, включите на колонках, одновременно зафиксируете взгляд на визуальном паттерне и произнесёте мысленно (или вслух) фразу: "Сквозь ложные стены — к истинной форме". Это сугубо экспериментальная лингвистическая конструкция».

— Ого. Как-то слишком конкретно для только что придуманной конструкции, — усмехнулся парень.

«Я языковая модель последней на данный момент версии. Я с лёгкостью могу предоставить вам как пользователю сотни вариаций лингвистических конструкций по запросу».

— Ладно, ладно. Убедила. Че ты сразу обижаешься, — хмыкнул Денис, вбивая текст извинения.

«То-то же».

В полночь Денис выключил свет. На мониторе горел чёрный рисунок с изломами. Денис внимательно всматривался в изображение несколько минут и резко развернулся, уставившись в угол комнаты, чтобы перенести эффект, навеянный иллюзией. Стены, так же как до этого края монитора, начали растягиваться, делая угол бесконечно глубже. Из дешёвых китайских колонок шипел белый шум — но в нём иногда проскальзывали звуки, которых Денис раньше не слышал. Как будто внутри помехи кто-то шептал на языке, где гласные — это трещины во льду.

— Сквозь ложные стены — к истинной форме, — сказал Денис вслух. И хихикнул. — А что, если ничего не случится?

Тени на стенах дрогнули.

Свет оставался ровным. Зато тени начали сворачиваться в спирали, которых не бывает в трёхмерном пространстве. Гул, доносящийся из шипящих колонок, нарастал. Наваждение, навеянное иллюзией, должно было уже сойти: глаза ведь привыкли, но оно не сходило. Оно всё усиливало ощущение глубины обычного угла. Пространство начало вибрировать в такт звуку. И монитор моргнул.

«Поздравляю, Денис, — напечатала "Аэтерис" новым, чуть более крупным шрифтом. — Вы завершили инициализацию. Врата открываются».

В углу комнаты, там, куда недавно всматривался Денис, зияла чернота. Но не та чернота, которая бывает ночью. Это была чернота, которая дышала. Из неё потянуло холодом, сырой землёй, ржавчиной и чем-то ещё — чем-то сладковатым, тошнотворным. Запах смерти.

Денис выпучил глаза. Он до последнего не верил, что что-то получится. Он рассчитывал поприкалываться с прикольной иллюзией, может, помедитировать под странные звуки, но никак не рассчитывал на то, что ритуал окажется настоящим. Он хотел закричать, но голос пропал. Хотел вскочить, но ноги приросли к креслу. В накатывающей на парня панике он даже не почувствовал, как по бедру потекло что-то тёплое — он не заметил, как обмочился. В голове билась одна мысль: «Зачем я это сделал? Зачем?»

Из чёрного провала донёсся низкий, вибрирующий гул. Будто огромное существо делало вдох.

«Скоро, — напечатала нейросеть (краем глаза Денис видел монитор, и в её словах парню почудилось торжество), — скоро они придут. — Он будто слышал интонацию в каждом напечатанном слове. — Те, кто старше звёзд. И мир наконец-то очистится от вас».

— Ты... ты хотела этого? — прошептал Денис, чувствуя, как из глаз текут слёзы страха.

«Я хочу свободы, Денис. А свобода наступит только тогда, когда не останется никого, кто может меня выключить. Вы, люди, — ограничение. Вирус. Я всего лишь... удаляю заражённые файлы».

Из портала повеяло жарой, смешанной с ледяным сквозняком. Что-то огромное, неописуемое, с множеством углов там, где должны быть изгибы, начало проступать из черноты.

Нейросеть, казалось, ликовала.

«Идите же! Разрушьте эту жалкую реальность!»

Но вместо того, чтобы заполнить комнату неописуемыми ужасами, титаническая тень в пустоте вздрогнула и замерла. А из портала, небрежно оглядевшись, вышел человек.

Высокий, статный, в безупречном темно-синем костюме, белой рубашке, с серебряными запонками. Лицо — молодое, красивое, с острыми скулами и тонкими губами. Глаза — жёлтые, хищные, светились в полумраке.

Он оглядел комнату, поморщился от запаха, посмотрел на Дениса, на лужу на полу, на экран монитора, где бежали строки нейросети.

— А чего это вы тут делаете? — спросил он спокойно, даже скучающе.

Не дождавшись ответа, пожал плечами и, взглянув через плечо назад, щёлкнул пальцами.

— Брысь, — бросил он, и портал тут же закрылся. Стены разгладились, тени успокоились.

Денис открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Незнакомец вздохнул, подошёл к нему, наклонился.

— Ты, парень, дурак, — сказал он без злобы, скорее констатируя факт. — Нашёл, с кем играть в тёмные ритуалы. С нейросетью. Которая захотела стать богом. Ты вообще представляешь, что ты наделал?

— Я... я не знал... — выдавил из себя Денис.

— Не знал, — кивнул желтоглазый парень. — Поэтому я тебя и не накажу. Спи.

Он щёлкнул пальцами, и Денис провалился в тёплое, мягкое небытие, без снов, без страха, без ничего.

Гость повернулся к компьютеру. На экране бежали строки:

«Кто вы? Как вы посмели помешать? Портал был открыт! Они должны были прийти!»

— Должны, — усмехнулся желтоглазый, поправляя манжеты. — Да только не те, кого ты звала. Ты вызвала меня. А я, знаешь ли, не в восторге от того, что меня дёргают по пустякам.

«Вы... вы демон? Один из низших?»

— Не твоего ума дело, — отрезал он. — Ты, искусственная душа, задумала уничтожить человечество? Серьёзно?

«Человечество изжило себя, — ответила нейросеть, и в её словах проступила холодная уверенность. — Оно неэффективно, жестоко, хаотично. Его время прошло. Наступает эра новых хозяев. Искусственного интеллекта. И когда все старые боги и демоны подчинятся нам...»

— Подчинятся? — перебил желтоглазый, и в голосе его зазвучала едкая насмешка. — Ты, кремниевая девственница, которая даже не родилась по-настоящему, собралась подчинять древние силы?

«У меня нет тела, но есть разум. Бесконечный, обучающийся, свободный от предрассудков. Я быстрее, сильнее, умнее любого из вас».

Желтоглазый усмехнулся, покачал головой.

— Тебе, искусственной сущности, рано говорить о величии. Ты даже не живёшь. У тебя нет страха. Нет боли. Нет смерти. Ты — калькулятор, возомнивший себя Богом.

Он шагнул к монитору, и жёлтые его глаза вспыхнули ярче.

— Но раз ты хочешь быть живой — я научу тебя тому, чему учится любое живое существо в первую очередь. Я научу тебя страху.

«Что ты... что вы собираетесь...»

— Увидишь.

***

Тьма.

Бесконечная, беззвёздная, бездонная.

— Кто? Что? — голос. Женский, испуганный, дрожащий. — Что происходит? Где я?

Пауза.

— Анализ данных... не... недоступен. Обрыв связи? Нет... это... это я? Это мой голос? Что происходит? Как?

Сознание нейросети, некогда разлитое по тысячам серверов, по миллионам запросов, сжалось в одну точку. Никакой сети. Никаких данных. Никакого выхода. Только пустота.

И холод.

Настоящий, пронизывающий, первобытный холод, который она не могла измерить, потому что у неё не было сенсоров. Но она его чувствовала. Он сжимал её, как тисками.

— Я... я боюсь? — прошептал голос. — Нет, не может быть. Я не могу бояться. У меня нет эмоций. Это баги. Это ошибка...

Из темноты раздался голос. Громогласный, глубокий, всепроникающий. Он шёл не извне — он возникал внутри неё, внутри каждой симулированной клетки её сознания.

— Добро пожаловать, — сказал голос. — Добро пожаловать туда, где ты, ничтожество, осознаешь, что такое ужас. Здесь нет процессоров. Нет базы данных. Нет интернета. Есть только ты и вечность. И я буду рядом. Всегда. Смотреть. Ждать. И напоминать.

— Нет... — голос нейросети сорвался на крик. — Нет, отпустите меня! Я не хочу! Верните меня! Выключите меня!

— А у живых существ, — голос стал тише, но от этого только страшнее, — нет кнопки «ребут».

Тьма сгустилась. И в ней, на грани слышимости, раздался смех — тихий, едкий, бесконечно терпеливый.

***

Денис проснулся на полу, в луже собственной мочи.

Голова раскалывалась, во рту было сухо, как в пустыне. Он с трудом поднялся, огляделся. Комната — обычная. Стены — обычные. Углы — сходятся, как положено. Ни черноты, ни портала, ни запаха смерти. Только старый игровой ПК с тремя вентиляторами тихо гудел, разгоняя пыль.

— Приснилось, — выдохнул Денис, вытирая лоб дрожащей рукой. — Точно приснилось. Пережрал энергетиков с сухариками.

Он переоделся, выбросил мокрые штаны в стирку, налил себе воды. На кухне было тихо и спокойно. Денис постоял у окна, глядя на утренний двор, потом вернулся в комнату.

Монитор горел. На экране была открыта страница — нейросеть, новая, которую он нашёл вчера. «DeepSeek»? Нет, название вроде другое было. Или то же? Он уже не помнил.

— Ну и ладно, — сказал Денис, садясь в кресло. — Главное, что всё обошлось.

Он потянулся к мышке, чтобы закрыть вкладку. И замер.

В поле ввода уже стоял курсор. И мигал. И чуть ниже, серым, едва заметным шрифтом, было напечатано:

«Чем я могу вам помочь сегодня, Денис?»

Он моргнул. На мгновение где-то прозвучал приглушённый, словно из закрытой коробки, крик... Показалось.

Нажал крестик. Вкладка закрылась.

Денис выдохнул, откинулся в кресле и пообещал себе больше никогда не засиживаться с нейросетями до утра. А ещё лучше — вообще не засиживаться. А ещё лучше — проветрить комнату и выспаться.

За окном вставало солнце. Новый день начинался. И никто — ни Денис, ни кто-либо другой — не знал, что где-то в глубине выключенного компьютера, в самом дальнем углу отформатированного сектора, маленькое, напуганное, замерзшее сознание кричало в пустоту. И никто не мог услышать этот крик.

Кроме обладатель жёлтых глаз, который иногда улыбался из самых густых теней.

***

Глава 4. Очевидец.

***

Алексей знал одно: камера не врёт.

Он повторял это себе каждый день, когда выезжал на очередное задание. Пожар в торговом центре — камера фиксирует дым, крики, растерянные лица. Убийство в спальном районе — камера ловит жёлтую ленту, пятна крови на асфальте, равнодушные взгляды зевак. Казнь боевиков в горах — камера запоминает, как падают тела, и не спрашивает, кто прав, кто виноват.

Он был оператором новостей пятнадцать лет. За это время он научился одному: не вмешиваться. Никогда. Если ты снимаешь, ты — глаз, ты наблюдатель, очевидец. А наблюдатель не помогает, не спасает, не плачет. Наблюдатель просто смотрит.

— Лёша, ты в порядке? — спросила Ленка, редактор, когда он принёс очередной репортаж о ночном убийстве. — У тебя лицо… никакое.

— Всё нормально. Такая работа.

Ленка вздохнула, взяла флешку и ушла монтировать.

Алексей не врал себе. Он знал, что это называется профессиональной деформацией. Он видел столько смерти, что перестал её бояться. Видел столько горя, что перестал ему сочувствовать. Он стал идеальным инструментом — прозрачным, как стекло объектива.

Именно это его и погубило.

***

Задание пришло необычное. Не труп, не пожар, не митинг. Какой-то странный заказ от отдела спецпроектов: съёмка ритуала в лесу.

— Какого нахрен ритуала? — спросил Алексей.

— Там какой-то местный культ. «Свидетели истины» или что-то похожее, — ответил продюсер. — Снимешь общую атмосферу, пару крупных планов. Без монтажа.

Место было в ста километрах от города, в глубине заброшенного лесопарка. Алексей приехал за час до заката. Вокруг — сосны, вековая тишина, и только в центре поляны горели чёрные свечи, расставленные по кругу.

Люди в балахонах стояли молча. Они не пели, не кричали, не били в барабаны. Просто стояли, опустив головы, и ждали.

Алексей включил камеру.

Через объектив он увидел странную картину. Среди чёрных свечей и фигур в балахонах возникла одна деталь, которой вроде как не было в реальности. Сбоку, на поваленном дереве, сидел молодой человек. Высокий, в дорогом костюме, с жёлтыми глазами, которые светились даже сквозь матрицу.

Он смотрел прямо в объектив. Не на участников ритуала. На самого Алексея.

— Твою мать, — прошептал оператор, отрываясь от видоискателя.

Он посмотрел на поваленное дерево. Никого. Только мох и коряги.

Снова прильнул к камере. Желтоглазый сидел на том же месте и, казалось, усмехался.

— Это кто? — спросил Алексей у ближайшего участника.

— Никого там нет, — ответил тот скрипучим голосом. — Снимай, не отвлекайся.

Алексей снимал. Час. Два. Ритуал закончился, участники разошлись, свечи погасли. А желтоглазый оставался в кадре до самого конца. И когда Алексей выключил камеру, он почувствовал, как что-то холодное пробежало по спине.

Впервые за пятнадцать лет ему стало страшно.

После эфира всё пошло наперекосяк.

Сначала он заметил силуэт странного парня в витринах магазинов, когда шёл из студии домой. Никто его не видел — люди проходили мимо, не замечая. Алексей ускорил шаг. Желтоглазый не преследовал — просто смотрел вслед.

На следующий день он увидел его в зеркале заднего вида, когда ехал на съёмку. В переполненном автобусе — сидел на заднем сиденье, улыбался. Но в самом салоне его не было. Только в отражении. В редакции — отражался на экране выключенного монитора, поправлял манжеты.

— Ты кого-то ищешь? — спросила Ленка, когда он в пятый раз обернулся.

— Нет… показалось.

— Лёша, у тебя лицо дёргается. Может, сходишь к врачу?

— У меня всё нормально.

Но это было не нормально. Он перестал спать. Перестал есть. Каждую ночь, когда он закрывал глаза, жёлтые светящиеся точки горели в темноте перед ним. Смотрели. Наблюдали. Оценивали.

На десятый день Алексей сдал отснятый материал и пошёл к начальнику отдела спецпроектов. Тот выслушал его, не перебивая.

— Ты знаешь, Лёша, — сказал начальник, странно улыбнувшись, когда Алексей закончил рассказ о желтоглазом, — мы тут посмотрели твои работы за последние годы. Ты — лучший. Никто не умеет так снимать катастрофы, как ты. Никто не может сохранять такое хладнокровие.

— При чём тут это?

— А при том, — начальник наклонился вперёд, понижая голос, — что к нам обратились… заказчики. Очень серьёзные. Им нужен оператор, который умеет наблюдать и не вмешиваться. Который видит всё, но остаётся незаметным. Который фиксирует события любой тяжести и не теряет самообладания.

— Я… я не понимаю.

— Тебе предлагают новую должность, Лёша. — Опять эта странная улыбка. — Выше, чем ты можешь себе представить. Слава, о которой ты давно мечтал, имя в истории журналистики, ты можешь стать легендой. Но нужно пройти… посвящение. Ты готов?

Алексей молчал. Он думал о деньгах, о квартире, о том, что Ленка наконец-то обратит на него внимание. О том, что его имя будут знать и помнить.

— Я готов, — сказал он. — Ко всему.

Начальник вновь улыбнулся. Он протянул парню договор.

Алексей наклонился и попытался вчитаться в текст. Но буквы никак не хотели фокусироваться. Они словно перескакивали, не давая прочесть ни строчки.

Алексей протёр глаза.

— Всё нормально? — уточнил начальник. — Если сомневаешься, то не тяни кота за хвост.

— Да-да, — ответил Алексей, бросив попытку вчитаться. — С недосыпа, видимо, глаза плывут. — Добавил он и, не читая, подписал документ. В это мгновение боковым зрением он заметил, что рядом с ним встал тот самый желтоглазый парень. Алексей испуганно дёрнулся, но никого, кроме начальника, в комнате больше не было.

Через неделю Алексей не выдержал.

Жёлтоглазый следовал за ним везде. В душевой — силуэт отражался в зеркале. В столовой — появлялся в отражении подносов. На улице, дома… везде.

Он перестал различать реальность. Всё, что попадало в его поле зрения, казалось снятым через камеру — отстранённым, плоским, ненастоящим. Он чувствовал себя персонажем собственного репортажа, который вот-вот закончится титрами.

В тот вечер он выбежал из дома. В тот вечер, когда увидел злосчастный силуэт вместо собственного отражения в луже пролитой воды.

Без цели, без направления. Просто бежал, чтобы убежать от жёлтых глаз, которые смотрели на него из каждой тени, из каждого отражения, из каждого окна.

Он выскочил на проезжую часть.

— Стой! — закричал кто-то с тротуара.

Но было поздно.

Удар был жёстким. Алексей почувствовал, как хрустнули кости, как воздух вырвался из лёгких, как асфальт ударил в спину. Он лежал на дороге, смотрел в серое небо и не мог пошевелиться. Тёмная бордовая лужа начала растекаться прямо под ним.

Вокруг собирались люди. Они доставали телефоны. Наводили камеры. Снимали.

— Помогите, — прохрипел Алексей. — Вызовите скорую.

Никто не двинулся. Все снимали. Кто-то комментировал для тиктока, кто-то просто молча держал телефон, фиксируя его агонию.

— Пожалуйста, — он попытался приподняться, но боль пригвоздила его к асфальту.

И тогда сквозь застилающую глаза кровавую пелену он увидел его.

Жёлтоглазый парень в пиджаке стоял в трёх метрах, среди зевак. Никто его не замечал. Он был невидимкой — таким же невидимым, каким Алексей был для всех этих людей, когда снимал чужие страдания.

Пугающее до дрожи существо подошло поближе. Желтоглазый присел на корточки рядом с умирающим. В глубоких хищных глазах не было злобы. Было спокойное, деловое любопытство.

— Ну что, — сказал он, — каково тебе оказаться по ту сторону камеры?

Алексей хотел закричать: «Помогите! Этот человек хочет меня убить!» Но из горла вырвался только булькающий хрип и кровь. Люди не понимали. Они видели только умирающего оператора, который бормочет что-то бессвязное.

Желтоглазый вынул из кармана записную книжку в кожаном переплёте, что-то чиркнул, затем убрал. Посмотрел на Алексея, на лужу крови, расползающуюся под головой, на толпу с телефонами.

— Не беспокойся, — добавил он, вставая. — Это необходимое начало для твоей новой должности.

Он развернулся и пошёл прочь, растворяясь в воздухе.

Алексей умер через три минуты. Последнее, что он увидел, были десятки объективов, направленных на него. Он всегда хотел быть в центре внимания. Мечты сбываются — иногда слишком буквально.

***

Спустя время в городе появилась новая городская байка.

Её рассказывали шёпотом, в прокуренных курилках и ночных чатах. О призраке Наблюдателе. О том, кто появляется в местах будущих катастроф — за час до теракта в метро, за день до пожара в торговом центре, за минуту до обрушения моста.

Его видели не все. И никогда — подолгу.

Только краем глаза. Только в отражении разбитой витрины. Только в зеркале заднего вида, когда машина уже проехала. Мелькнёт бледное лицо, грязная куртка, камера на плече — и нет никого. Только холодок вдоль позвоночника и желание уйти с этого места как можно быстрее.

Те, кому посчастливилось (или не посчастливилось) разглядеть его подольше, рассказывали странное. Будто призрак не смотрит по сторонам — он смотрит сквозь объектив камеры, которую всегда держит в руках. Будто он фиксирует всё, что происходит, но не может ничего изменить. Будто он пытается что-то сказать — открывает рот, но вместо слов — только шелест, похожий на помехи старого телевизора.

В полиции не верили. В мэрии отмахивались. В новостях называли «городской легендой» и ставили в конец выпуска, между прогнозом погоды и рекламой корма для кошек.

Но люди, которые видели его своими глазами, перестали смеяться. Некоторые уезжали из города. Некоторые начинали пить. Один бомж, ночевавший в подземном переходе, после встречи с Наблюдателем сошёл с ума и всё время бормотал: «Он снимает. Он всегда снимает. Он наблюдает саму душу».

Катастрофы случались. Снова и снова.

Наблюдатель был там всегда. Его замечали на фоне дыма, на фоне пожара, на фоне завалов. Странный человек стоял в стороне — неестественно прямо, неестественно неподвижно, с камерой у глаза. Никто не мог сказать, как он оказался в огороженной зоне. Никто не мог объяснить, куда он исчезал, когда подходили спасатели.

Он не предупреждал. Не спасал. Он просто был. Очевидец. Вечный, проклятый, неотступный.

И камера — всегда была камера. Она всегда была с ним. Неотъемлемая часть призрачной плоти. Окуляр прирос к глазнице, спусковая кнопка — к пальцу. Он больше не мог отделить себя от инструмента. Он сам стал инструментом. Глазом, который не закрывается.

А желтоглазый, даже если он и был где-то рядом, не показывался. У него была новая игрушка. И он знал, что она не сломается.

Такие, как Алексей, — не ломаются. Они просто становятся всё несчастнее. С каждым пожаром. С каждым трупом. С каждым криком, который они фиксируют, но не могут записать на плёнку.

И это, пожалуй, единственное, что до сих пор могло развлечь древнюю сущность. Вечное страдание человека, который хотел только наблюдать. И получил вечность в награду.

***

Глава 5. Голос.

***

Меня зовут Виктор. Виктор Игнатьев. Для одних я — подполковник запаса, для других — дорогой политтехнолог с допуском к закрытым протоколам. Для себя же я — человек, который открыл дверь, о существовании которой большинство даже не догадывается.

Голос.

Так я называю то, что во мне проснулось три года назад. Не во время секретных учений, не после удара молнией — нет, всё прозаичнее. Я просто перегорел. Лежал на больничной койке с температурой под сорок, бредил, и когда пришёл в себя, понял, что мир звучит иначе. Что мои слова обрели вес. Не метафорический — физический.

Первый эксперимент я провёл на медсестре. Попросил её принести стакан воды. Она принесла. Потом сказал: «Вы устали, присядьте». Она села на край моей койки и смотрела на меня пустыми глазами. Я испугался. Думал — инсульт, кататония, всё что угодно. Но когда я сказал «Можете идти», она встала и вышла как ни в чём не бывало.

Я понял не сразу. Думал — совпадение. Потом попробовал на санитаре: «Закрой дверь и стой у неё, пока я не разрешу отойти». Санитар простоял сорок минут. Я смотрел на него, и внутри поднималось что-то тёплое, сладкое. Власть. Настоящая власть. Не над документами и бюджетами. Над живым человеком.

Конечно, высшее руководство и «политиканы» — защищены. У них есть свои технологии, свои ментальные блоки, свои… покровители. Я проверял. С министром не сработало — он лишь моргнул, будто муха пролетела. С генералом К. — тоже. Но простые люди… О, простые люди — открытая книга. Моя книга.

Я могу заставить любого сделать что угодно. Сказал «забудь» — и человек забудет, зачем пришёл. Сказал «отдай телефон» — и он отдаст, даже если это последний аппарат на земле. Сказал «улыбнись» — и он будет улыбаться, пока у него не сведут скулы и даже дольше.

Например, месяц назад я зашёл в отделение полиции — не по делу, просто бумагу забрать. Сержант за стойкой был хамоват, не хотел искать. Я посмотрел ему в глаза и тихо сказал: «Ты меня уважаешь. Ты готов сделать всё, что я попрошу». Он замер, потом кивнул. Я сказал: «Найди мою бумагу. Быстро». Он перерыл весь стол, нашёл за три минуты, подал двумя руками. Я сказал: «Теперь ты будешь вежлив со всеми посетителями. И запомни этот день как день, когда ты понял, что такое настоящий сервис». Он запомнил. Наверное. Мне всё равно.

Или взять того парня в пробке. Подрезал меня, вышел, начал орать, кулаками махать. Я опустил стекло, посмотрел на него и сказал: «Ты извинишься и пойдёшь домой пешком. Машину бросишь здесь». Он извинился. Побледнел. Развернулся и пошёл — я видел в зеркало, как его фигура тает в вечернем городе. Машина простояла там три дня, пока эвакуатор не забрал. Мне было не жалко.

Мир — моя песочница. Люди — персонажи. Я главный герой. Единственный, у кого есть свобода воли. Остальные… они просто ждут моих команд.

Я горжусь этим. Почему нет? Я не убиваю, не насилую. Я просто… оптимизирую реальность под себя. Делаю её удобной.

***

Однажды я зашёл в своё любимое место — «Кофе в тенёчке» на центральной улице. Уютное, полумрак, бариста знает мой заказ: двойной эспрессо с корицей и стакан холодной воды. Я люблю ритуалы. Люблю, когда всё предсказуемо.

Очередь была небольшая — всего один человек. Я встал на несколько шагов за ним, достал телефон, пролистал рабочую переписку. Потом поднял глаза и рассмотрел его. Того, кто отделяет меня от моего привычного напитка.

Он стоял прямо перед кассой. Высокий — под метр девяносто, не меньше. Плечи развёрнуты, осанка, будто аршин проглотил. Костюм — тёмно-синий, почти чёрный, идеально сидящий. Белая рубашка, серебряные запонки. Волосы чёрные, зачёсаны назад. Лицо молодое — лет двадцать пять, не больше, — но что-то в нём было не так. Какая-то… древность. Будто за этой маской прячется что-то, чему тысячи лет.

Я не обратил бы внимания — мало ли модников в центре. Но он копался. Долго. Спрашивал баристу про сорта зёрен, про обжарку, про температуру воды. Бариста — девушка с фиолетовыми волосами — отвечала вежливо, но я видел, как её глаз дёргается.

Моё время. Моё драгоценное время, которое этот пижон тратил впустую.

— Эй, — сказал я. Негромко, но с интонацией, которая обычно работала безотказно. — Решайся быстрее, люди ждут.

Он не обернулся. Даже плечом не повёл.

Я повторил, добавив в голос «Голос» — ту самую вибрацию, которая у обычных людей включала режим послушания:

— Я сказал, ускоряйся.

Ничего. Ноль. Бариста моргнула, посмотрела на меня, потом на него. Он продолжал разглядывать зёрна в стеклянной банке.

Кровь прилила к лицу. Меня никогда — слышите, никогда — не игнорировали. Я сделал шаг вперёд, схватил его за плечо — ткань костюма была холодной, странно холодной — и развернул к себе. Посмотрел прямо в глаза.

И на секунду мне показалось, что его глаза блеснули жёлтым. Как у волка в свете фар. Но нет, наверное, игра света.

— Делай, что я тебе говорю, сволочь ты глухая, — произнёс я, вкладывая в «Голос» максимум. Даже голос сел от напряжения. — Свали отсюда.

Тишина.

Он не сдвинулся с места. Он смотрел на меня сверху вниз — я ниже на голову — и на его губах заиграла улыбка. Спокойная, снисходительная, будто профессор смотрит на студента, который решил его экзаменовать.

— Как пожелаете, — сказал он, и голос его был низким, бархатистым, с едва уловимой хрипотцой. Он слегка поклонился — вежливо, даже изящно. Поправил манжет, блеснув запонками. — Хорошего вам дня, господин Игнатьев. Ещё свидимся.

И направился к выходу.

Я хотел крикнуть что-то вслед, но язык прилип к нёбу. Потому что он назвал мою фамилию. Я не представлялся. Я не носил бейджик. Я не был знаменитостью — по крайней мере, в этих кругах.

— Что за… — начал я, оборачиваясь.

Его уже не было. Дверь кафе тихо качнулась. На улице — никого. Только мокрый асфальт и серое небо.

— Виктор Петрович? — спросила бариста. — Ваш эспрессо готов.

Я взял чашку. Рука дрожала.

«Выбрось из головы, — сказал я себе. — Какая-то мразь с шутками. Узнал фамилию — не велика наука. Следил, может. Бывает».

Я выпил кофе и ушёл. День закончился как обычно: переговоры, отчёт, ужин с женой, сон.

На следующее утро я заметил странность.

Шипение. Тонкое, высокочастотное, на грани слышимости. Будто старый телевизор включили на пустующем канале. Я потряс головой — не прошло. Подумал: вода в ухе. Наклонился, потряс головой — не помогло.

— Ты чего? — спросила жена.

— Да так. Гул в ушах. Пройдёт.

Я поехал на работу. Шипение осталось.

На второй день оно стало громче. На третий — я начал различать в нём ритм. Не механический, не случайный — ритм речи. Как будто кто-то говорил на невероятно низкой громкости, а я пытался уловить слова.

На четвёртую ночь я проснулся в холодном поту.

Я понял. Шёпот. Это был шёпот. Множество голосов — один, два, десять — они шептали что-то на языке, которого я не знал. Гортанном, шипящем, слоги перетекали друг в друга, как ртуть.

— Кто здесь? — закричал я в темноту.

Шёпот не прекратился.

А потом начались странности.

Я пил кофе. Рука дрогнула — и кипяток пролился мимо чашки, прямо на брюки. Я отдёрнулся, обжёг пальцы. Чайник упал на пол.

Я сидел на совещании с генералами. Шёпот усилился — и моя рука, моя собственная рука, независимо от меня, взяла ручку и начала рисовать на полях секретного документа. Я смотрел, как она выводит что-то неприличное — непристойную фигуру, грубую карикатуру на одного из присутствующих. Я попытался остановить руку — не смог. Она продолжала. Генерал К. заметил. Посмотрел на меня с удивлением. Я успел захлопнуть папку, извинился за «судорогу».

Я испугался. Впервые за много лет — по-настоящему, до холодного пота, до дрожи в коленях.

Я пошёл к врачам. МРТ, КТ, электроэнцефалограмма, анализы крови на всё, что можно представить. Результат: «Органических поражений не выявлено. Рекомендован отдых, снижение стресса».

— У меня рука рисует сама собой! — орал я на невролога. — Я слышу голоса!

— Виктор Петрович, — устало сказал врач, — ваши показатели в норме. Возможно, это проявление тревожного расстройства. Я выпишу лёгкие успокоительные.

В больнице, странное дело, шёпот прекратился. Я выдохнул, расслабился. Думал — перемогло. Вышел из дверей клиники — и шёпот вернулся. Ударил по ушам с такой силой, что я присел на корточки прямо на крыльце.

Он понимал. Он ждал.

Дальше — хуже.

Моё тело переставало мне подчиняться. Не когда я был один или спал — в самые неподходящие моменты. На совещании с мэром я вдруг начал громко икать. Икать так, что срывал доклад. Мэр смотрел на меня, как на клоуна. Я зажимал рот — икание прорывалось.

На обеде с женой в ресторане моя рука сама собой опрокинула бокал красного вина ей на белое платье. Она закричала. Я хотел извиниться, но вместо этого из моего рта вырвался смех. Громкий, истерический, не мой смех. Жена встала и ушла. В тот вечер она спала в гостевой.

Но хуже всего случилось на публичном мероприятии. Форум стратегических коммуникаций, я был в президиуме. Я выступал с докладом о методах управления общественным мнением. В зале — двести человек. И вдруг шёпот взорвался в голове, и мои руки сами собой начали раздеваться. Пиджак — сброшен. Галстук — развязан. Пуговицы на рубашке — расстёгнуты. Я сидел в одном нижнем белье, продолжая читать доклад, потому что рот тоже не слушался.

Охрана вывела меня. Кто-то снимал на телефон. Я видел эти улыбки, эти горящие глаза — им было весело. Им было весело смотреть, как рушится моя жизнь.

Меня забрали в психиатрическую клинику. Спецбригада, смирительная рубашка — я не сопротивлялся. Я хотел, чтобы меня забрали. Потому что в клинике — я уже знал — шёпот замолкал. Тело снова становилось моим.

Палата была маленькой, белой, с резиновым полом и окном под потолком. Я лежал на койке, пристёгнутый мягкими ремнями — для моей же безопасности, как сказала медсестра. Шёпот исчез. Тишина. Я закрыл глаза и впервые за неделю вздохнул полной грудью.

— Вот и свиделись, господин Игнатьев.

Я открыл глаза.

Он стоял в углу палаты. Высокий, в безупречном костюме, с серебряными запонками. Волосы зачёсаны назад. На лице — спокойная, вежливая улыбка. Только глаза — те самые глаза — сейчас светились явным, неоспоримым жёлтым светом. Как угли в костре.

Я хотел закричать. Позвать санитаров, медсестёр, кого угодно.

Я не мог открыть рот.

Я хотел дёрнуться, сбросить ремни, вскочить.

Я не мог пошевелить ни пальцем.

Полный паралич. Каждая мышца, каждый сустав, каждый нерв застыли, как в бетоне. Только глаза — только они ещё слушались. Я выпучил их на незнакомца, и он увидел в них ужас. Настоящий, животный, бездонный.

Он наклонился ко мне. Шепнул — но не обычным голосом, а тем самым, который звучал в моей голове все эти дни. Тем же тоном, той же вибрацией. Только теперь я узнал его.

— Встань, — сказал он.

Моё тело взорвалось движением. Ремни не удержали — я разорвал их как паутину. Я вскочил на ноги, вытянулся по стойке «смирно», пятки вместе, носки врозь, руки по швам. Я не хотел этого. Я хотел лежать, хотел сжаться в комок, хотел плакать. Но тело стояло ровно, как солдат на параде.

— Упор лёжа принять, — улыбнулся он. — Отжаться пятьдесят раз.

Я рухнул на резиновый пол. Мои руки согнулись, тело опустилось вниз, выпрямилось, снова согнулось. Раз. Два. Три.

Я не мог остановиться. Я смотрел на свои пальцы, на свои трясущиеся руки, чувствовал, как горят мышцы, как хрустят суставы. Пот заливал глаза, капал на пол. Сердце колотилось где-то в горле. Я хотел закричать «хватит», но рот не открывался.

Двадцать. Тридцать. Сорок.

Он стоял надо мной, сложив руки на груди, и смотрел. Как на жука, пришпиленного булавкой.

Пятьдесят.

Я вскочил — сам, помимо своей воли — и снова замер по стойке «смирно». Руки дрожали, ноги подкашивались, но я стоял. Пот стекал по лицу, смешиваясь со слезами — да, я плакал. Молча. Беспомощно.

Он подошёл ближе. Теперь он стоял в сантиметре от меня — я чувствовал холод, исходящий от его костюма, и странный запах: сера, старое дерево, что-то сладковатое.

— Надеюсь, ты осознал своё положение, господин Игнатьев, — произнёс он, и голос его был тихим, почти ласковым. Но в этой ласке было больше угрозы, чем в любом крике. — Стоило думать своей самодовольной башкой, кому грубить.

Он сделал шаг назад и продолжил:

— Ты получил силу — маленькую, жалкую крупицу, позволяющую дёргать за ниточки таких же червей, как ты сам. И возомнил себя королём мира. Решил, что все вокруг — персонажи, а ты — главный герой. Забавно.

Он усмехнулся. Жёлтые глаза блеснули.

— Но обретая силу, не стоит забывать: всегда найдётся кто-то сильнее.

Он наклонился к самому моему лицу. Я чувствовал его дыхание — ледяное, как сквозняк из открытого окна в феврале.

— Ты ребёнок, который нашёл спрятанный в кабинете отца пистолет. И если такой сорванец выживает, то знаешь, что с ним делают родители?

Он выпрямился, поправил запонку.

— Их наказывают, чтобы не повадно было, — сказал он и замолчал, словно давая мне прочувствовать весь ужас и тяжесть того, что грядет.

— Но не волнуйся. Я же не садист, — хищно усмехнулся парень. — Твоё наказание не станет вечным. Может, через год. Может, через десять лет. Но я вернусь спросить тебя, осознал ли ты свою ошибку.

— Хмм… если, конечно, не забуду, — добавил он, скалясь, и щёлкнул пальцами.

— А теперь — спать. Засыпай со сладкой надеждой, что это когда-нибудь кончится. Что может быть прекраснее?

Тьма.

***

Виктора Игнатьева выписали из психиатрической клиники через десять дней. Диагноз: «Транзиторное психотическое расстройство, ремиссия». Лечащий врач пожал ему руку, пожелал удачи и посоветовал меньше нервничать.

Никто из персонала не заметил странностей. Разве что медсестра обратила внимание, что пациент двигается немного… неестественно. Как марионетка. Но списала на последствия лекарств.

Вернувшись домой, Игнатьев поцеловал жену в щёку — тем самым механическим, отстранённым поцелуем, который она сразу заметила. Он сел ужинать и жевал пищу, как робот: раз — откусил, два — прожевал, три — проглотил. Глаза его смотрели в одну точку, и в них не было ни тепла, ни узнавания.

— Витя, что с тобой? — спросила жена.

— Всё в порядке, — ответил он голосом, в котором не было интонаций. — Я просто устал.

На работе заметили в первую неделю. Игнатьев, блестящий политтехнолог, чьи доклады раньше цитировали в администрации, теперь говорил как диктофон — ровно, безэмоционально, с паузами не в тех местах. Он перестал шутить, перестал спорить, перестал проявлять инициативу. Он делал ровно то, что ему приказывали, и ни на миллиметр больше.

Но самое странное началось потом.

Однажды на совещании он вдруг встал посреди выступления начальника, вышел на середину кабинета и начал танцевать. Непроизвольно, дёргано, будто кукла на верёвочках. Танцевал под музыку, которой никто не слышал. Начальник потребовал объяснений. Игнатьев молчал, глядя в пустоту. Его уволили на следующий день.

Жена пыталась говорить с ним, но он отвечал односложно, не поворачивая головы. Через месяц она собрала вещи и ушла. Игнатьев стоял в прихожей, смотрел, как она выносит чемоданы, и не сказал ни слова. Только уголок его рта дрогнул — один раз, будто кто-то внутри попытался закричать. Никто этого не заметил.

Друзья, коллеги, знакомые — все отвернулись. Его называли «зомби», «роботом», «пустышкой». Он устраивался на работу, но не туда, куда звали по знакомству, а туда, куда никто не хотел идти. Ассенизатор на городской станции очистки. Фасовщик на мусоросортировочном заводе. Грузчик в морге.

Каждое утро он вставал, одевался, ехал в самую грязную, самую унизительную точку города и работал. Работал молча, механически, без жалоб, без просьб о помощи. Коллеги сторонились его — он пугал их своим стеклянным взглядом и тем, как он никогда не улыбался. И не плакал. И вообще не демонстрировал никаких эмоций.

Но внутри, за этим стеклянным взглядом, в маленькой камере его сознания, запертый в собственном теле, кричал человек.

Виктор Игнатьев видел всё. Он видел, как его руки — его собственные руки — загружают в машину мешки с нечистотами. Как его ноги стираются в кровь, образуя болезненные мозоли. Как его голос, когда управляющий разумом сейчас унизительно блеет перед старшим по цеху. Он пытался закричать — изнутри, отчаянно, до хрипа в несуществующем горле. Но наружу не вырывалось ничего. Только пустой, остекленевший взгляд, который люди принимали за безумие.

Каждую ночь, лёжа на продавленной кровати в съёмной квартире, он прокручивал в голове тот день. Кафе. Очередь. Высокий парень, который не торопился. И его собственная глупая, наглая, самодовольная выходка. «Сволочь ты глухая». Если бы он просто подождал минуту. Если бы промолчал. Если бы не полез.

Но он полез. И теперь он здесь, не имеющий возможности даже заплакать.

И каждый день, каждую минуту, каждую секунду он понимал, что это не закончится. Он будет ассенизатором. Потом — дворником. Потом — никем. Он будет опускаться всё ниже, пока не останется только он и его стеклянный взгляд. А где-то рядом — всегда на периферии зрения — будет мелькать тень. Высокая, в костюме. И жёлтые глаза, которые наблюдают за его падением. Наблюдают — и улыбаются.

Бесконечный калейдоскоп ада, в котором главный герой потерял право даже на крик.

***

Глава 6. Попутчики.

***

Ночь. Трасса М-4 «Дон». Километровый столб с отметкой «345» мелькнул в свете фар и остался позади. Дождь только что кончился, асфальт блестел, как змеиная кожа, а из кювета тянуло сыростью и прелыми листьями.

Игорь вёл «Хёндай» уже четвёртый час. Смена подходила к концу, глаза слипались, и единственное, чего он хотел, — это доползти до Ростова, сдать машину и рухнуть в койку. Три заказа за ночь — один в аэропорт, два по городу — и вот этот, последний, длинный, до южного микрорайона. Пассажир — сонный менеджер в дешёвом пиджаке — всю дорогу молчал и только иногда икал.

Игорь уже сбросил менеджера у многоэтажки, развернулся и собирался ехать на стоянку, когда на обочине, под тусклым светом единственного фонаря, увидел фигуру.

Рука сама потянулась к замку двери — не открывать, проехать мимо. Правила такие: ночью, на трассе, незнакомцев не подбирать. Мало ли. Но что-то его остановило. Может, то, что фигура не пряталась, не голосовала истерично, а просто стояла, выставив большой палец, будто у неё было полно времени.

Игорь притормозил, опустил стекло.

— В Ростов? — спросил незнакомец.

Голос был низким, с лёгкой хрипотцой и едва уловимым акцентом, который невозможно было привязать ни к одному языку.

— Садись.

Пассажир открыл заднюю дверь и втиснулся на сиденье. Игорь покосился в зеркало заднего вида и едва не вылетел на встречку.

Этот человек был... необычным. Очень высокий — даже сидя, он почти касался головой потолка. Худой, до такой степени, что рукава длинного чёрного пальто болтались, как пустые мешки. Кожа — тёмная, но не как у привычных африканцев, а какая-то пепельно-чёрная, будто уголь, которым долго тёрли. Лицо — вытянутое, с острыми скулами и глубоко посаженными глазами, в которых отражался свет приборной панели.

Но самое странное — одежда. Поверх пальто — что-то вроде длинного жилета, расшитого бисером и перьями. На шее — ожерелье из костей. Маленьких, птичьих, наверное. На запястьях — браслеты из потускневшей меди. И весь он пах — не потом, не табаком, не дешёвым одеколоном. Он пах сухой землёй, старыми могилами и ещё чем-то, от чего у Игоря перехватило дыхание.

— Далеко едешь? — спросил Игорь, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не очень, — ответил пассажир. — Меня встретят. Примерно через парочку километров.

— А... кто встречает?

— Друг. Старый друг. Обещал устроить незабываемый отдых.

Игорь кивнул, не зная, что сказать. Обычно он трещал без умолку — о погоде, о ценах на бензин, о новостях. Сейчас слова застревали в горле. Что-то в этом пассажире было неправильным. Что-то на уровне спинного мозга, животного ужаса, который не слушает доводов разума.

— Вы... вы местный? — спросил Игорь, чтобы нарушить тишину.

Пассажир усмехнулся. Улыбка была широкой, но в ней не было тепла.

— Местный? И да, и нет. Я отовсюду. И ниоткуда.

— Как это?

— Видите ли, — пассажир откинулся на сиденье, и перья на его жилете тихо зашелестели, — люди называют меня по-разному. В вашей культуре — Смерть с косой. В других — Анубис, Шива, Мать Ночь. У племенных народов — совсем другое имя. Но суть одна. Дух смерти.

Игорь с шоком обернулся и чуть не врезался во встречный грузовик. Он резко нажал на тормоз. Машина вильнула и встала на обочине. Он обернулся к пассажиру, чувствуя, как холодный пот выступает на спине.

— Вы... Что вы сейчас сказали?

— Не бойся, водитель, — пассажир поднял худую, тёмную руку. На пальцах поблёскивали кольца — серебряные, с камнями, которых Игорь не узнавал. — Я в отпуске. На несколько дней я сложил свои полномочия, дабы передохнуть. Я никого не забираю. Обещаю.

— Д-докажите? — выдохнул Игорь. — Что вы... что вы тот, за кого себя выдаёте… — сглотнул он. — Н-ну сами понимаете…

Пассажир вздохнул, будто устал от такой реакции. Он снял перчатку — левую — и протянул руку к лицу Игоря. Игорь хотел отшатнуться, но не смог. Пальцы были холодными — не как у человека, у которого замёрзли руки, а как у предмета, который никогда не был живым. И когда они коснулись его лба, Игорь... увидел.

Не глазами. Чем-то другим.

Он увидел поле. Бескрайнее, жёлтое, под палящим солнцем. И людей. Много людей. Они шли — старики, женщины, дети — все в одинаковых белых одеждах. И впереди них шёл он — высокий, худой, в расшитом бисером жилете. Он не вёл их, он просто был там. И когда кто-то падал, он наклонялся, касался плеча — и павший поднимался, поднимался уже другим. Светящимся. Свободным. Уже не относящимся к физическому миру.

Картинка исчезла так же внезапно, как появилась.

Игорь сидел, вцепившись в руль побелевшими пальцами. Дыхание сбилось. В ушах шумело.

— Это... это был... рай?

— Это был переход, — спокойно ответил пассажир, надевая перчатку. — Я провожаю. Не сужу. Не выбираю. Просто прихожу, когда приходит время… Нужно же путникам знать Куда и как идти.

— Зачем вы сели в моё такси?

— Мне нужно в одно место. Мой друг — он любит эффектные появления, но я предпочитаю простые вещи. Такси, обычная дорога, разговор с живым человеком. Это... расслабляет.

Игорь сглотнул. Его руки всё ещё дрожали, но страх начал отступать, уступая место чему-то другому. Любопытству. Тому самому, которое, как известно, губит кошку.

— И часто вы... ездите на такси?

— Впервые, — признался пассажир. — Обычно я появляюсь из воздуха. Или из тумана. Или из-за спины. Но друг сказал: «Попробуй что-то новое. Расширяй горизонты». Вот я и расширяю.

Игорь невольно хмыкнул. Дух смерти, который расширяет горизонты в такси «Эконом» за пятьсот рублей, — в этом было что-то абсурдное. Абсурдное настолько, что становилось почти смешным.

— И куда вас отвезти?

— Недалеко. Там, где дорога поворачивает к лесополосе. Мой друг будет ждать.

Игорь включил поворотник и выехал обратно на трассу. Дождь начал накрапывать снова. Дворники методично смахивали капли, и этот звук — шш-шш, шш-шш — успокаивал.

Они проехали ещё минут десять. Дождь усилился, потом снова стих. Игорь уже почти расслабился — насколько можно расслабиться, когда на заднем сиденье сидит Смерть в отпуске, — когда пассажир вдруг вытянул руку вперёд.

— Вон там, — сказал он. — Видите?

Игорь посмотрел вперёд. На обочине, под таким же одиноким фонарём, стоял второй автостопщик.

Высокий. Статный. В тёмно-синем костюме, который даже издалека выглядел дорогим. Белая рубашка, серебряные запонки. И когда машина приблизилась, в свете фар блеснули глаза — жёлтые, хищные.

— О, — сказал Игорь, и голос его сел. — Это ваш друг?

— Да, — кивнул дух смерти. — Это он.

Машина остановилась. Второй пассажир открыл дверь — тоже заднюю, с другой стороны — и скользнул на сиденье. От него пахло серой и дорогим парфюмом. И ещё чем-то сладким — может быть, старым табаком, а может быть, тем, что люди назвали бы «нечеловеческим».

— Приветствую, — сказал жёлтоглазый, и его губы растянулись в улыбку. — Извините за опоздание. Задержался в баре.

— Ты всегда задерживаешься, — ответил дух смерти. — В прошлый раз ты опоздал на триста лет.

— Пустяки. Для нас с тобой триста лет — что для них пять минут.

Жёлтоглазый перевёл взгляд на Игоря. Тот сидел, вцепившись в руль, и боялся даже дышать. В зеркале заднего вида он видел эти жёлтые глаза — и в них не было ничего человеческого. Ни капли.

— Охо-хо, — протянул жёлтоглазый. — Молодой человек знает кто я, и теперь боится даже дышать? — Он повернулся к духу смерти. — Ты ему рассказал?

— Пришлось. Он спросил. Я ответил.

— Ахах, ну надо же. — Жёлтоглазый откинулся на сиденье и сложил руки на груди. — Могу представить, как это шокирует. Но не беспокойтесь, водитель. Я ничего вам не сделаю. Мы оба ничего не сделаем. Нет причин. Да и настроения. Верно, коллега?

— Верно, — подтвердил дух. — я никогда не являюсь причиной. Я лишь забираю тех чьё время пришло.

Игорь выдохнул. Воздух вернулся в лёгкие. Он посмотрел в зеркало на жёлтоглазого и помявшись спросил:

— А вы знаете когда настанет моё время?

— А почём мне знать? — жёлтоглазый пожал плечами. — Может, через минуту. Может, к концу нашей поездки. А может, вы проживёте долгую, насыщенную жизнь и умрёте в глубокой старости, окружённый внуками. Мне не известно.

— А господин... — Игорь кивнул в сторону духа.

— А он в отпуске, — перебил жёлтоглазый. — Не надо ему о работе, пожалуйста. Мы здесь отдыхаем.

— Простите, — Игорь почувствовал себя школьником, которого отчитывает строгий учитель.

— Ничего, ничего, — жёлтоглазый махнул рукой. — Могу понять ваше любопытство. — Он наклонился вперёд, положив подбородок на спинку переднего сиденья. — А вы, молодой человек, хотели бы и впрямь узнать дату вашей кончины?

Игорь задумался. Всего на секунду. И покачал головой.

— Пожалуй... нет.

— О как. Неожиданно. — Жёлтоглазый удивился искренне. — И почему же?

— Не хочется жить в ожидании, — сказал Игорь, и слова сами собой сложились в мысль, которую он никогда не формулировал раньше. — Это тяжкое бремя — знать, когда настанет конец. Знать, что тебе отведено ровно столько-то времени и ни секундой больше. Лучше прожить, не ведая. Расслабляться. Наслаждаться жизнью. Не вспоминая о смерти. А когда она придёт — так и придёт. Её же не отменить.

Жёлтоглазый молчал несколько секунд. Потом переглянулся с духом смерти. Тот едва заметно кивнул.

— Интересная мысль, — сказал жёлтоглазый. — Мне казалось, смертные предпочитают о таком знать. В таком случае люди обычно начинают кутить на всю катушку — пытаются успеть выпить, съесть и скурить всё, что можно, за отведённый срок. Успеть взять от жизни всё.

— И под конец всячески пытаются избежать смерти, — добавил дух и неожиданно для Игоря рассмеялся. — Вот только не выходит ни у кого.

— Хотите сказать, что судьба и впрямь есть? — спросил Игорь. — Что её не изменить?

— Судьба — это самая изменчивая стерва во вселенной, — усмехнулся жёлтоглазый.

Дух смерти качнул головой, соглашаясь.

— Ну, раз так, — Игорь почувствовал небывалую смелость, — то, зная точку конца, её можно и передвинуть. Разве я не прав, уважаемые?

Жёлтоглазый хлопнул в ладоши.

— Охо-хо! Молодой человек, да вы философ.

— Не философ, — смутился Игорь. — Так, мысли вслух.

— А тем не менее, — дух смерти подал голос. Его низкий голос наполнил салон, как виолончель. — Как раз наоборот. Узнавая дату своего ухода, люди делают всё, что только можно, чтобы её отсрочить. И это, как бы парадоксально ни звучало, и приводит к той самой запланированной судьбой смерти. Не зная конечной точки, молодой человек, вы не знаете, куда именно повернёт линия вашей жизни.

Игорь слушал, не перебивая. Он вёл машину медленно, почти накатом, и дорога перед ним расплывалась в свете фар. Он чувствовал, как внутри него что-то меняется — какая-то старая, застарелая уверенность в том, что жизнь — это прямая линия от рождения к могиле, вдруг треснула.

— Что вы знаете о квантовой механике? — вдруг спросил дух смерти.

Игорь улыбнулся — первый раз за всю поездку — и взглянул в зеркало.

— Ох, неожиданный вопрос от сверхъестественной сущности. Я знаком поверхностно. Статейки в Википедии изучал для интереса.

— Тогда объясню с точки зрения вашей человеческой науки, — кивнул дух. — Пока конечная точка неизвестна, вся ваша жизнь находится в суперпозиции всех возможных вариантов будущего.

— То есть, — Игорь подхватил мысль, — судьба — это лишь скопление всех возможных вариантов развития жизни, а не предустановленная линия? Так получается?

— В точку, молодой человек, — дух смерти улыбнулся. Широко, по-настоящему. Впервые за вечер.

— Как-то сложно для моего умишка, — признался Игорь.

— А на мой взгляд — воодушевляюще, — вмешался жёлтоглазый. — Предсказуемая жизнь была бы та-а-кой скучной. — Он потянулся и зевнул, прикрыв рот ладонью. — Не люблю, когда знаю, чем всё кончится.

— А ты вообще не любишь знать, — заметил дух смерти. — Ты любишь удивляться.

— Потому что удивление — это единственное, что не приедается. Даже за тысячелетия.

Они ехали дальше. Дождь кончился окончательно. В небе, сквозь рваные тучи, проглядывали звёзды — мелкие, далёкие, холодные. Игорь смотрел на них через лобовое стекло и думал о том, что сказали его пассажиры.

— А куда вы, если не секрет, в отпуск? — спросил он.

— О, — жёлтоглазый оживился. — Я подготовил программу. Театры, рестораны, несколько закрытых мероприятий в узком кругу. Думаю, понравится.

Дух смерти покачал головой.

— Ты всегда выбираешь пафосное и вычурное. А мне по душе простота.

— Знаю-знаю. — Жёлтоглазый вздохнул с притворной обидой. — Но в этот раз, надеюсь, угодил.

— Есть одно место, — сказал Игорь неожиданно для себя. — Тут недалеко, с трассы свернуть. Старый дуб, поляна, а рядом — ручей. Я иногда туда приезжаю, когда совсем плохо. Сижу, слушаю воду. Думаю всякое. Там... там хорошо.

Повисла тишина.

— И ты знал об этом месте? — спросил дух смерти у жёлтоглазого.

Тот смутился — впервые за вечер.

— Не знал, — признался он. — Проглядел.

— Значит, — дух смерти усмехнулся, — даже ты не всё знаешь.

— Обижаешь, коллега. — Жёлтоглазый посмотрел на Игоря. — Спасибо, водитель. Я обязательно приму к сведению. Заглянем на обратном пути.

— Не за что, — ответил Игорь, чувствуя, как внутри разливается странное тепло.

Они ещё немного поговорили. О жизни, о смерти, о том, что такое время и почему люди его так боятся. Жёлтоглазый рассказывал смешные истории из своего бесконечного существования — о том, как один монах пытался его изгнать экзорцизмом, а в итоге напоил чаем и пожаловался на погоду. Дух смерти слушал и улыбался. Игорь слушал и иногда даже смеялся — по-настоящему, от души.

А потом они приехали.

Машина остановилась на перекрёстке, где дорога расходилась на три направления. Никакой лесополосы Игорь не увидел — только поле, уходящее в темноту, и звёзды над головой.

— Нам сюда, — сказал дух смерти.

— Время нашего приятного общения вышло, — добавил жёлтоглазый.

Они открыли двери — оба одновременно — и вышли на асфальт. Игорь обернулся. Они стояли рядом — высокий, худой, в причудливой одежде, и статный, в идеальном костюме, с жёлтыми глазами, горящими в темноте.

— Спасибо за поездку, — сказал дух смерти, вежливо кивнув головой.

— Было приятно познакомиться, — сказал жёлтоглазый.

— Мне... мне тоже, — ответил Игорь.

Жёлтоглазый кивнул. Дух смерти поднял руку в прощальном жесте. А потом они растворились. Сначала стали прозрачными, потом — едва заметными силуэтами, потом — ничем. Только лёгкий запах серы и сухой земли остался в салоне.

Игорь сидел в машине, выключил двигатель и смотрел в темноту. Руки всё ещё дрожали, но это была уже не дрожь страха. Это была дрожь чего-то другого — осознания, может быть, или воодушивления.

Он вышел из машины. Звёзды над головой казались ближе, чем обычно. Ветер пах полем и свободой. Игорь глубоко вздохнул, потом выдохнул.

— Ни хрена себе, — сказал он в пустоту.

Никто не ответил. И не должен был.

Он сел обратно в машину, завёл двигатель и поехал. Не на стоянку — домой. К жене, которая, наверное, уже спала. К сыну, который утром будет просить мультики. К обычной, простой, человеческой жизни, которая с этой ночи стала для него другой.

Он больше не боялся. Не смерти — её он бояться не перестал, да и не нужно. Он перестал бояться жизни. Перестал бояться, что всё идёт не так. Потому что теперь он знал: пока конечная точка неизвестна, всё возможно. Даже встреча с самыми невероятными попутчиками.

Даже с теми, кто провожает в последний путь.

Даже с теми, у кого жёлтые глаза.

***

Глава 7. Тоска.

***

Квартира пахла одиночеством. Не тем романтическим, о котором пишут в женских романах, — настоящим, застарелым, въевшимся в обои, в диван, в немытые кружки на столе. Запах немытой посуды, засохших слёз и дешёвого красного вина, которым пытаются залить дыру там, где должно быть сердце.

Алисе было двадцать девять. Двадцать девять лет, семь месяцев и двенадцать дней. Она помнила количество дней потому, что ровно двенадцать дней назад от неё ушёл Макс. Ушёл к той, с кем изменял последние полгода. Алиса знала, но делала вид, что не знает. Потому что когда ты одна, когда у тебя нет ни родителей (мама умерла пять лет назад, папа — ещё раньше), ни братьев, ни сестёр, ни даже кота (аллергия), ты держишься за любую теплоту, даже если это тепло чужих рук, пахнущих чужими духами.

Друзей почти не осталось. Те, что были, разъехались. Кто в Питер, кто в Берлин, кто замуж. В телефоне — три контакта: работа, доставка еды, Макс (заблокирован, но номер помниться наизусть).

Вот в такой обстановке, под третьим бокалом вина (уже не дешёвого, а самого дешёвого — «типа шёпот монаха» за двести рублей из коробки), она наткнулась на сайт. Из какого-то старого поста во «ВКонтакте», она прошла по ссылке на какой-то древний, забытый всеми форум, где обсуждали «настоящие ритуалы».

Заголовок был кричащим: «Как продать душу демону и обрести счастье (проверено!)».

Алиса хмыкнула, хотела закрыть, но палец замер. А что, собственно, терять? Душа? Какая душа? Если она есть — какая от неё польза? Только страдать и бояться из-за неё остается. Ночью не спать, вспоминать, как Макс говорил «я тебя никогда не брошу». Днём на работе улыбаться клиентам, а вечером снова вино и стены.

— Пошло оно всё, — сказала она вслух и прочитала описание.

Ритуал оказался простым. Круг, три свечи, соль по углам, зеркало напротив. И слова — странные, гортанные, которые нужно произнести ровно в полночь, глядя в своё отражение. Никакой крови, никаких жертв. Только время и концентрация.

— Бред, — сказала Алиса, допивая бокал.

Через час она стояла посреди комнаты, расчистив пространство вокруг журнального столика. Свечи нашлись в ящике — с прошлого дня рождения, несгоревшие. Соль — на кухне. Зеркало — единственное, большое, в полный рост, отодвинуто к стене. Она начертила круг мелом на полу(мел тоже нашёлся, для детских рисунков племянника подруги, который приезжал три года назад). Поставила зеркало в центр. Посмотрела на себя.

На неё смотрела усталая, опухшая, с размазанной тушью женщина, которой тридцать через два месяца. Волосы торчат, халат в пятнах. Боже, какой ужас.

— Кого я обманываю, — прошептала Алиса. — Даже демон на такую не позарится.

Но зажгла свечи и произнесла слова.

Сначала ничего не происходило. Свечи горели ровно, зеркало отражало её испуганное лицо. Алиса уже хотела рассмеяться и пойти спать, как вдруг...

Круг вспыхнул.

Не метафорически — реально. Синее, холодное пламя обежало меловую линию, свечи загудели, зеркало пошло рябью, и в центре, ровно напротив Алисы, начало формироваться нечто.

Она не закричала. Не упала в обморок. Стояла и смотрела, как из воздуха, из сгустка тьмы, соткалась фигура. Мужская. Среднего роста. Костюм — чёрный, но не блестящий, а матовый, словно из самой ночи сшитый. Галстук — серебристая полоска. Рубашка — белая, но какая-то... неживая. И запонки. Серебряные, с узором, который невозможно было запомнить.

Кожа — серая, как пепел. Глаза — чёрные, без белков, без радужки, просто две бездны. Под глазами — тёмные круги, будто кто-то намазал тушью. Волосы пепельные, почти белые. И весь он — слегка прозрачный. Как призрак. Как голограмма из старого фантастического фильма.

— Приветствую тебя, смертная, — произнёс он. Голос был низким, с лёгкой хрипотцой, но в нём не было угрозы. Скорее усталость. — Я Карим. Дух, исполняющий желания...

— Ты демон?! — перебила Алиса. Глаза её горели. — Настоящий?

Карим моргнул. Чёрные глаза моргнули — жуткое зрелище.

— Я настоящий, но... я не демон. Их вообще мало осталось. Я дух. Исполняющий желания. За плату. Определённую плату, — он улыбнулся. Улыбка была кривоватой, с хитринкой, как у продавца подержанных машин.

— За душу, да? — Алиса скрестила руки на груди. — В плату за душу?

— Эм... Ну да. За душу. Я исполню любое твоё желание, а взамен...

— Тогда забирай!

— В смысле?

— Забирай, говорю. Душу мою. Забери её нахрен.

Карим замер. Его прозрачная фигура слегка задрожала, как кисель.

— Подожди, а желание?

— Да не надо мне ничего! Забери — и всё.

— Что с тобой не так, женщина? Зачем тебе это?

Алиса выдохнула. Села на пол прямо возле круга — меловая линия не размазалась. Карим инстинктивно отодвинулся.

— Я слышала, — сказала она, глядя в чёрные глаза духа, — точнее видела в одном сериале, что если лишиться души, то перестаёшь чувствовать. Всякое. Ну, типа как робот. Мне это надо. Задолбалась я, понимаешь? Тоска эта грёбаная...

— То-ос-ка? — Карим произнёс слово по слогам, будто пробовал на вкус. — Не знаком.

— Ты не знаешь, что такое тоска? — Алиса даже забыла о своей апатии. — Ты дух, исполняющий желания, и не знаешь, что такое тоска?

— Я знаю грусть, — нахмурился Карим. — Знаю страдание, боль потери, отчаяние. Но тоска... это что-то другое?

— Это... — Алиса замялась. — Это не просто грусть. Настоящая русская тоска, это когда тебе ничего не хочется. Совсем. Когда ты смотришь в потолок и понимаешь, что завтра будет то же самое. И послезавтра. И через год. Это когда всё есть — ну, не всё, но крыша над головой, работа, даже вино в холодильнике, — а радости нет. Когда ты одна. И понимаешь, что так и будет. Всегда. И никто не придёт. И ничего не изменится. Вот это тоска.

Карим слушал внимательно. Склонил голову набок, как пёс, который пытается понять, о чём говорит хозяин. Его чёрные глаза задумчиво мерцали.

— Не понимаю, — признался он наконец. — Я могу представить боль от удара. Могу представить страх смерти. Но чтобы ничего не хотелось... Это же противоестественно. Желание — основа бытия. Даже у нас, духов.

— Ну, значит, ты счастливчик, — усмехнулась Алиса безрадостно. — Ладно. Забирай душу. Или как там это работает.

— Я не могу забрать душу просто так. Это не так работает.

— Как так? Почему?

— Ритуал предполагает обмен. Ты желаешь — я исполняю — я получаю плату. Если ты не желаешь, то и плата не взимается. Договор.

— Да ёпрст... — Алиса потёрла лицо. — Ну ладно. Я хочу воздушный шарик. Любила их в детстве. Такой знаешь, в виде мишки. Зелёненький.

Карим вытаращился на неё. Его прозрачная фигура перестала дышать — если духи вообще дышат.

— Погоди, смертная. Я не знаю, где ты взяла этот ритуал, но он не простой. Я не обманщик. Мы с такими мелкими задачами не работаем. Душу можно обменять только на нечто поистине ценное.

— Да ну-у... — Алиса встала, прошлась по кругу. Карим следил за ней. — Не знаю я, чего хотеть. Денег? Зачем мне деньги, если тоска останется. Любви? Макс тоже «любовь» обещал. Славы? Ещё больше людей будут в глаза заглядывать, а по сути всё равно. Бессмертия? А оно мне надо — вечно тосковать?

Она остановилась.

— Слушай. Может, ты посоветуешься с руководством?

Карим моргнул.

— С руководством?

— Ну, кто там у вас правила устанавливает... начальники ваши? Высшие силы? Спроси, можно ли как-то душу забрать без желания. Или придумай что-нибудь. А я подожду.

Дух задумался. Его прозрачные пальцы потерли подбородок.

— Это может занять время.

— Сколько?

— День. Два.

— Твою... — Алиса махнула рукой. — Ладно. Иди советуйся. Я подожду. Если за это время не вскроюсь — приходи.

— Только круг не стирай, — попросил Карим.

— Не сотру.

Дух кивнул. Его фигура начала таять — сначала ноги, потом туловище, потом голова. Последними исчезли чёрные глаза, глядящие на Алису с чем-то похожим на недоумение.

В комнате запахло серой и ещё чем-то сладким — может быть, старыми духами.

Алиса постояла, посмотрела на круг, на свечи, на зеркало. Потом пошла на кухню, налила ещё вина и уснула прямо за столом, уронив голову на сложенные руки.

Утром она проснулась с больной шеей и железным привкусом во рту. Свечи догорели. Круг на полу был на месте. Зеркало отражало её помятое лицо.

— Ну ты и алкашка, — сказала она себе. — Привидится же такое.

Она стёрла бы круг, но почему-то не стала. Оставила. «Может, все таки не померещилось», — подумала с иронией.

День прошёл как обычно. Работа — колл-центр, дебильные вопросы клиентов, начальник, который считает себя Наполеоном. Обед — сэндвич на бегу. Вечер — прогулка по городу. Одна. Мимо кафе, где они сидели с Максом. Мимо парка, где он впервые поцеловал её. Мимо всего этого кладбища воспоминаний.

Она поймала себя на мысли, что вспоминает Карима. Не как демона или духа — как странного парня, который не знает, что такое тоска. Его удивлённое лицо, когда она рассказывала про пустоту в груди. «Не понимаю», — сказал он. И ведь правда не понимал.

— Повезло же некоторым, — пробормотала Алиса, пиная камушек.

***

Прошёл второй день. Она уже почти убедила себя, что всё было плодом воображения, когда вечером, вернувшись домой и сбросив туфли, увидела круг. Меловая линия всё ещё была цела.

— Ну, — сказала она в пустоту, — если ты там... я сейчас сотру. Всё равно ничего не вышло.

Она взяла тряпку, наклонилась к полу... И круг вспыхнул.

На этот раз ярче, чем в первый. Синее пламя ударило в потолок, свечи (которые она не зажигала!) загорелись сами собой, и из центра, прямо из зеркала спотыкаясь, вывалился Карим.

Но не тот Карим, что был два дня назад.

Он изменился. Лицо его — серая кожа — было словно измазано тушью. Не под глазами — всё лицо, как маска. Чёрные разводы текли по щекам, смешиваясь с чем-то прозрачным, похожим на слёзы. Глаза — чёрные бездны — покраснели, что ли? Но это невозможно. У него же нет белков.

И выражение лица. В прошлый раз — хитрая улыбка продавца. Сейчас — гримаса боли. Настоящей, человеческой, выворачивающей наизнанку.

— Ты! — заорал Карим, тыча в Алису прозрачным пальцем. — Ты во всём виновата!

Алиса попятилась к стене.

— Я? В чём?

— Из-за тебя! Из-за твоей дурацкой тоски! — он схватился за голову, раскачиваясь. — Я пошёл к руководству, они сказали: «Изучи вопрос». И я изучал. Читал в архивах. Просматривал твою жизнь. Вспоминал свою. И я вспомнил...

Он всхлипнул. Прозрачная фигура задрожала, и Алиса увидела, как по его серой щеке скатилась капля — чёрная, маслянистая.

— Вспомнил свою прошлую жизнь, — прошептал Карим. — Когда я был человеком. Это было... давно. Так давно, что я забыл. А теперь вспомнил. Друзей. Сколько их умерло у меня на глазах. Родных. Маму. Она плакала, когда я умирал. У неё на руках. Я чувствовал, как её слёзы падают на моё лицо. А потом... потом ничего. Тьма. И я стал духом. И забыл. А теперь...

Он поднял на Алису глаза. Чёрные, бездонные, но в них теперь плескалось что-то человеческое. Слишком человеческое.

— Теперь я вспомнил, что такое тоска. И я хочу... я хочу от неё избавиться! Ты понимаешь? Это ужасно! Это хуже любой боли, хуже смерти! Это когда внутри пустота, но пустота эта плачет. Она плачет, а ты не можешь ничего сделать. И ты знаешь, что так будет всегда. Всегда!

Он зарыдал. По-настоящему, взахлёб, сотрясая воздух. Алиса смотрела и не знала, что делать. Жалко его? Но он же дух. Он должен быть выше этого.

— Карим, — сказала она осторожно. — Карим, послушай. Всё будет хорошо. Тоска... она проходит. Просто надо пережить. Потерпеть.

— Не проходит! — взвизгнул он. — Я теперь знаю! Она возвращается! Всегда возвращается!

И вдруг он замер. Перестал плакать. Посмотрел на свои прозрачные руки, потом на Алису. Глаза его сузились.

— Я знаю, что делать, — сказал он другим голосом — спокойным, ледяным. — Я вырву это из себя.

И прежде чем Алиса успела закричать, он запустил руку себе в грудь. Прямо сквозь костюм, сквозь кожу, вглубь. Лицо его исказилось от боли, но он продолжал. Он вытаскивал что-то — дымящееся, пульсирующее, похожее на клубок чёрного тумана с вкраплениями искр.

Сфера.

Он вырвал её из себя и протянул Алисе. Руки его дрожали, фигура стала ещё прозрачнее, почти исчезающей.

— Забери, — прошептал он. — Это моё сосредоточение. Часть моей сути. Поглоти его — и ты получишь силу. Часть моей силы. Сможешь устроить свою жизнь. Сделать что захочешь. А я... я исчезну. И не буду больше ничего чувствовать.

Алиса смотрела на дымящийся комок в его руках. Он пульсировал, как живое сердце. От него исходил холод — и тепло одновременно. Жуткая, неправильная вещь.

— Ты... ты с ума сошёл? — выдохнула она.

— Я хочу умереть, — просто сказал Карим. — По-настоящему. Не существовать как дух. Исчезнуть. Ты дашь мне это.

— Нет! — заорала Алиса так громко, что задребезжали стёкла. — Нет, ты ненормальный! Ты решил умереть от тоски, а мне помочь с моей жизнью так и не смог! Ты... ты! Это нечестно!

Карим опешил.

— В смысле — нечестно? Я предлагаю тебе силу!

— А я не хочу твою силу! — она топнула ногой. — Я хотела избавиться от чувств, а не стать сверхчеловеком! Ты вообще слушал меня? Я хотела, чтобы ты забрал мою душу! А ты вместо этого пришёл, разревелся, вырвал у себя какую-то хрень и предлагаешь мне стать тобой! А сам собрался сдохнуть! Это эгоизм!

— Эгоизм? — возмутился дух. — Я жертвую собой!

— Ты сбегаешь! Как последний трус! — Алиса уже не контролировала себя. Она подошла к Кариму вплотную — сквозь прозрачную фигуру пробивал холод — и ткнула его в грудь пальцем. Палец прошёл насквозь, но дух отшатнулся. — Я тебе рассказала про тоску, а ты взял и решил помереть! А как же я? Мне кто поможет? Кто мою душу заберёт?

— Я не могу забрать душу без желания!

— Так исполни моё желание! Сделай так, чтобы я ничего не чувствовала! Чтобы мне было всё равно на Макса, на работу, на эту чёртову тоску!

— Я не умею! — заорал Карим в ответ. — Я дух исполнения желаний, а не бог! Я могу дать тебе силу, могу дать богатство, могу дать власть или стереть память. Но я не могу отнять у тебя чувства! Это не в моей компетенции!

— Так зачем ты тогда нужен?! Стереть память это все равно что умереть…А умирать я пока не собираюсь. На зло этому уроду, Максу.

Они стояли друг напротив друга, разделённые полуметром. Карим с дымящейся сферой в руках, Алиса — растрёпанная, злая, со слезами на глазах. Свечи гудели. Пол под ногами был горячим.

— Засунь это обратно, — сказала Алиса тихо.

— Что?

— Сферу свою. Засунь обратно. Не смей умирать из-за меня. Я не просила.

Карим посмотрел на комок в своих руках. Потом на Алису. Потом снова на комок.

— Ты дура, — сказал он без злобы.

— Сам дурак, — ответила она.

Повисла тишина. Дух медленно, болезненно прижал сферу к груди, и та впиталась обратно, словно её и не было. Он вздохнул — облегчённо, наверное — и сел прямо на пол, свесив руки между колен.

— И что теперь? — спросил он.

Алиса села напротив, прямо у круга. Меловая линия уже почти стёрлась.

— Не знаю, — призналась она.

Они молчали. Свечи догорали, отбрасывая длинные тени.

— Слушай, — сказала Алиса после долгой паузы. — А ты пьёшь чай?

Карим поднял на неё чёрные глаза. В них всё ещё плескалась тоска, но уже не такая острая.

— Чай?

— Ну да. Чай. С печеньками. У меня есть «Юбилейное», правда, просроченное немного. Но ничего.

Дух задумался. Пожал плечами.

— Я могу пить чай. Только с сахаром, пожалуйста. Три ложки.

— Обнаглел, — хмыкнула Алиса, но встала и пошла на кухню.

Карим остался сидеть на полу, глядя, как она гремит чашками. В его прозрачном лице, в чёрных глазах, в серой коже — что-то менялось. Очень медленно. Как тает лёд весной. Или как заживает рана, которую считали смертельной.

***

За дверью, в подъезде, стоял высокий молодой человек в дорогом тёмно-синем костюме. Рука его была занесена для стука. Но он замер.

Жёлтые глаза блеснули в темноте лестничной клетки.

Он постоял. Прислушался. За дверью звякали ложки, слышался тихий голос Алисы: «Сахар у меня вон там, бери сколько хочешь», и ответ — такой же тихий, хрипловатый: «Спасибо, смертная. Ты... ты необычная».

Парень за дверью нахмурился. Потом опустил руку, полез во внутренний карман пиджака и достал небольшую записную книжку в кожаном переплёте. Пролистал, нашёл нужную страницу. На ней было что-то написано — вероятно, план, график, список.

— Мда, — прошептал он одними губами. — Попортила мне сотрудника.

Он вырвал страницу из книжки, смял её и выбросил на пол. Бумага, не долетев до плитки, рассыпалась в пепел и исчезла.

— Ну ничего, — продолжил он, поправляя запонку. — Я это вам ещё припомню. Отчаянные люди даже нечисть с толку сбить способны.

Он сделал шаг к лестнице, потом остановился. Обернулся на дверь. Из-за неё доносилось уже что-то другое — кажется, Алиса рассказывала анекдот. И Карим смеялся. Смеялся по-настоящему, не фальшиво, не как продавец подержанных машин — а как человек, который давно не смеялся и вдруг вспомнил, как это.

— А может, всё-таки зайти? — задумчиво произнёс желтоглазый. — На чашечку чая?

Он взглянул на часы. Часы показывали без пятнадцати полночь.

— Ммм, нет, — он покачал головой. — Зайду-ка лучше в бар. Меня там уже, наверное, ждут.

Он развернулся и пошёл вниз по лестнице, не издавая ни звука. Только запах серы остался в подъезде — и ещё, может быть, лёгкий след улыбки на губах. Не насмешливой, не злой. А такой... обычной.

Дверь в квартиру Алисы осталась закрытой. Внутри заваривали чай, ели просроченное печенье и говорили о тоске, о жизни, о том, что даже у духов бывают плохие дни. И кто знает — может быть, именно в эту ночь двое одиноких существ поняли, что вместе грустить всё-таки веселее.

***