Погружение

Существо в отражении

Рэкс аккуратно встал перед зеркалом, стараясь поместиться в нем во весь рост и не стукнуться затылком о полку. Узкий коридор едкими желтыми обоями давил на виски, словно кузнец металлическими тисками для острых, как паясничества Рэкса, лезвий.

Он пытался продеть блестящую черную пуговицу в тугую дырку белой рубашки. Не получается.

Рэкс устало выдохнул и взглянул в зеркало. Там его ждал кто-то другой. Кто-то, кто не был настоящим Рэксом. Шутливое, нет, скорее даже ехидное существо ядовито подмигнуло Рэксу. Пуговица задрожала в холодных пальцах подростка, ему ничего не оставалось, кроме как оставить пуговицу в покое и ответно подмигнуть незнакомцу в отражении: Да, это мой камертон, по нему я проверяю, звучит ли голос убедительно.

Мыльное отражение в кофе

Кофе для меня не просто тонизирующий напиток. Кофе — это нечто немного другое, нечто, что значит для меня чуть больше, чем для других. Он опасен и притягателен. Хоть я и всегда знал, как людей влечёт опасность, да и всё, что может им хоть как‑то навредить или даже убить, никогда я не понимал, почему люди — хрупкие и во многом глупые существа — вредят себе гадостями вроде алкоголя, сигарет, недосыпа, кофе и прочего. Однако теперь, когда я стал старше и дольше пробыл в обществе, наблюдая за людьми, я стал всё больше походить на своего в их глазах. На сегодняшний день я уже лучше играю человеческую роль. Эта новость и радует, и страшит.

К кофе я пришёл именно таким путём — копировал людей, чтобы понять их. К слову, в ходе жизни я заметил, что люди (тем более дети) копируют именно то, что их окружает. В особенности маленький человеческий мозг неосознанно копирует то, к чему привык с детства. Таким образом, кофе я, скорее всего, скопировал у бабушки: она пьёт столько кофе, что мне иногда аж страшно становится, а после говорит, что не может уснуть. Мне всегда казалось это странным и нелогичным поступком.

Моему изумлению не было предела, когда на кассе выдали малюсенький бумажный стаканчик (меньше моей ладони) с эспрессо. Я не разбираюсь в кофе (хотя когда‑то хотел попробовать себя в роли бариста), поэтому и заказал то, что мне ещё не доводилось пробовать. Да, чувствую, что когда‑нибудь эксперименты меня погубят. Ох уж этот русский «авось»! Также на авось, в целях эксперимента, я однажды заказал американо, и его вкус показался мне ужасным — я, наверное, на всю оставшуюся жизнь поставил на нём большой красный крест с надписью: «НЕ ВЗДУМАЙ ПОКУПАТЬ». Тот американо из чувства жадности пришлось выпить, а вот эспрессо ждала другая участь: я добавил его в латте, которое разделил с другом. Кстати, добавить его в латте предложил именно друг — иначе я бы просто через силу попытался его допить.

Телу порой трудно принять мою то ли человеческую, то ли недочеловеческую жизнь — я застрял где‑то посередине. Оно то требует быть настоящим человеком, то, наоборот, умоляет уйти в возвышенность неземную. Я всё ещё привыкаю к этому и, пытаясь совместить оба требования тела, каждый раз убеждаюсь, что совместить их дано только поистине сильным людям. А как я могу являться таковым, если я даже не уверен в том, насколько я человек…

Липнет вновь к душе мысль о моей неполноценности. Я сдерживаю её, но, когда она всё же прорывает оборону, я уже перестаю держать себя в руках. Пробуждаются проблемы со сном, принятием себя и своего творчества, повышается уровень стресса, тревожных мыслей, плохих шуток и потребления кофе с приправой из музыки со вкусом декаданса. Все люди пьют — это базовая человеческая функция. И каждый раз, поднося стакан к лицу, человек может узреть своё мутное отражение. Я не исключение. Неспешно потягивая эспрессо и кривясь от его кислого, как вредность человеческая, привкуса, на дне я гляжу в глаза своего мыльного отражения. Я сейчас употребил слово «мыльное», однако всё не так, как вы могли подумать: мыльное оно не потому, что в стакане плавают мыльные пузыри, и не потому, что юморист, делавший кофе, вздумал предложить мне к верёвке ещё и мыло, а потому, что в отражении я вижу странного мыльного недочеловека, который только делает вид, что у него всё хорошо. Его глаза горят огнём полного непонимания людей и всего происходящего вокруг него. Я вижу, как сильно он хочет скрыться от всего этого, но не может. А самое ужасное то, что мне приходится лицезреть этого Идиота каждый день, и я не знаю, когда сорвусь в следующий раз: может, завтра, а может, это завтра и вовсе наступит сегодня.

Существо под кожей

На оранжевом круглом столе в самом дальнем углу блёклой кофейни, не отличавшейся ни креативным названием, ни по-настоящему вкусным кофе с круассанами, ни цепляющим интерьером, медленно, но верно остывал сладкий латте. Около часа назад он ещё был похож на что-то съедобное, а теперь напоминал болотную жижу.

Досадное чувство «непонятно чего» щипало сердце Рэкса. Всё тело ныло и чесалось, будто хотелось содрать с себя кожу и пройтись по ней граблями — может, тогда полегчает.

[Ну и зачем ты тут сидишь? Неужели у тебя нет никаких дел — например, пар, которые ты сегодня решил прогулять? Ещё не поздно вернуться.]

— Не хочу, — тихо отрезал Рэкс.

[Дошёл до порога колледжа и развернулся…]

— Не хочу!

[А чего же ты хочешь тогда?]

Насмешка отскочила от пустого дивана напротив и врезалась в тяжело вздымающуюся грудь парня. Что-то в этой фразе перевернуло всё внутри, поставило с ног на голову, вызывая приступ тошноты.

— Я хочу сидеть дома в одиночестве, есть чипсы, пить кофе со множеством сладких добавок и ирландским виски с утра до вечера — и чтобы никто не отвлекал меня от написания моего и без того бездарного, унылого рассказа, — язвительно бросил он в пустоту.

Призрачный голос насмешливо хмыкнул, подсаживаясь всё ближе, въедаясь под кожу несчастному юноше. Голос видел его насквозь: видел, как Рэкс насилует себя чужим решением, чужой профессией; видел чувства, забитые в пыльные дальние закрома; слышал шёпот страхов и ощущал вкус отчаяния, застрявшего в горле. Он был его частью.

[Рэкс, — лукаво начал голос. Юноша зажмурился, будто ему в руку воткнули острую вилку. — Ты же знаешь, от кого ты пытаешься спрятаться. Ты знаешь. Это бессмысленно отрицать. Бессмысленно противиться.]

— Кофе — это нечто немного другое! — стараясь перебить назойливое покалывание под кожей, Рэкс почти перешёл на крик. — Он опасен и притягателен!

С соседних столиков посыпались осуждающие взгляды, но он их не видел.

— Не вздумай покупать! Не вздумай!

Тело обдало жаром, словно нежная молодая кожа полыхала адским пламенем. Он глянул на руки. Огня не было. Только дрожь.

К глазам подступили слёзы. Желудок просился наружу.

[Выпусти же меня.]

Науськивал призрачный голос неведомого существа — безумного змея.

[Выпусти меня.]

Рэкс схватился руками за голову. Тонкие пальцы беспорядочно бегали по лесу чёрных кудрей. Тело с каждой чёртовой секундой всё меньше ощущалось «своим».

Что-то тёплое и морщинистое потянулось к его взъерошенной, беспокойной голове.

— Ты как, внучек…

Рэкс перехватил чужую руку с молниеносной скоростью. Заострённые когти впились в хрупкую старую кожу. Проступила алая капля. Старушка болезненно «ойкнула». Глаза её наполнились страхом — как у оленя, встретившего в лесу охотника.

В мыслях что-то щёлкнуло. Рэкс вспомнил любимую бабушку, вырастившую его. Накрыло омерзением к самому себе. Он бросился прочь — от живых людей, прочь от всех, кому мог навредить.

Зрачок расплавлялся, занимая собой всё пространство, потом стягивался в причудливые кривые формы и вновь заполнял белый лист чернилами без остатка. В глазах мутнело, а кожа, казалось, выворачивалась наизнанку.

Мокрые дома, все на одно лицо, сменяли друг друга с пугающей скоростью. Жёлтые кучи листьев сливались в сплошные линии, словно штрихи на полях личного дневника. Целью было древнее городское кладбище. Однако самый короткий путь к нему лежал через 7-ю Перепутную улицу — на которую бабуля с пелёнок строго-настрого запрещала ему заходить. Но делать было нечего: он миновал и её. Последний дом. «Тёплый склеп». Ворота. Первые надгробия.

Скандинавские кресты и скорбные ангелы раскрыли для него свои ледяные объятия, где он мог бы закончить превращение, оплакать свою прошлую жизнь и стать частью их мира. Мира теней.

[Уже почти…]

Призрачный голос всё более осязаемо врезался в уши, прорываясь надрывными хрипами из глотки Рэкса.

— Что почти?.. — корчась в агонии, прошептал парень.

Рёбра переломились, высвобождая притаившуюся тень. Крик Рэкса врезался в заросшие мхом одиночные каменные плиты. Розоватая кожа сошла с костей, обрастая мертвенно-белой плёнкой, испещрённой шрамами. Нос вдавило вглубь, ломая хрящ, собираясь месивом уродливых складок. Позвонки заострились, удлиняя туловище, словно палка, поникшая к земле под тяжестью снега. Колючие корки от слёз — последнее «человеческое», что осталось в безжалостных глазах.

[Вот и всё.]

Теперь голос не был призрачным: он слетал с тонких губ Рэкса алчным голодом, готовым рвать всё живое на своём пути.

7-я Перепутная

Всё началось, как и в прошлые разы. Он встал с кровати, натянул клетчатые дедовские брюки прямого кроя, обязательно — подтяжки. Рубашка, заправленная в брюки, по бокам и сзади объёмно торчала пузырями, напоминавшими питерские пышки, густо-густо посыпанные пудрой. На голову — шляпа‑котелок того же цвета, что и брюки с подтяжками: коричневая.

Как всегда, одевшись, он спустился по мраморной лестнице в узенький холл, отворил тяжёлую дверь парадной и ступил на чернозём.

На улице 7‑я Перепутная, где он, собственно, и живёт сколько себя помнит, никак не могут положить асфальт. Жители ежедневно ругаются с администрацией, выходят на митинги перед домом мэра – и все понимают их недовольство, но не могут ничего поделать: историческое достояние.

В какие‑то очень бородатые времена, которых не застали даже трёхвековые деревья, на этой самой улице жили ведьмы. Самые страшные и самые сильные ведьмы в штате – да куда там, о них ходила молва и в соседних штатах. Все люди того времени знали и помнили, как молитву, передавали из поколения в поколение: «7‑ю Перепутную лучше обходить за три улицы — иначе всё…» Никто точно не определил это «всё», но все знали одно: связываться с перепутными ведьмами опасно.

Вы скажете, наверное, что это бредни, истерия, что ведьм не существует. Но вы не жили в те времена — вы живёте сейчас.

А жители этого городка даже в наши дни стараются обходить Ведьмин Узел стороной и не общаться с теми, кто там живёт. А у нашего героя ситуация обстоит ещё сложнее: у него на этой улице родовое гнездо.

Вернёмся в XXI век.

Каштановый ботинок Джорджа Гнута ступил на сырую землю, чуть было не раздавив червя, который тянулся к опавшему красному листу мертвенно‑бежевым усилием склизкого тельца. Он бросил на маленькое существо презрительный взгляд и пошёл себе дальше — пошёл по своему обряду делать то, что делает каждый божий день. Всё как всегда.

По голой земле, не защищённой коркой времени от ран инквизиции, Гнут, задрав голову, тащился к месту силы. Пожухлая листва. Лягушка. Дым вдали. С каждым шагом картина пополнялась новыми деталями.

Уютная кофейня на кладбище, в самом центре города, ждала его с распростёртыми объятиями ровно в 11:11 — ни секундой раньше, ни секундой позже. У персонала и посетителей бытуют легенды о пунктуальности этого странного джентльмена.

Признаемся честно, без прелюдий из трёхчасовых историй: да, Джордж Гнут странный. Но, тем не менее, он отличный серый офисный работник, надёжный сосед, отменный повар и хороший товарищ — пусть и с острыми, порой пугающими окружающих краями в виде странностей. А бриллиантам прощаются острые грани. Хоть на них и бросают зломысленные взгляды.

Именно таким взглядом его встретил новый бариста в «Тёплом Склепе».

Джордж толкнул дверь и сразу понял: что-то не чисто. В воздухе не витал привычный аромат жжёного сахара и пионов — не было Мейв. Её место за стойкой занял кто-то другой, чужой, казалось, будто кто-то стёр её из самой жизни этой кофейни.

Он на секунду замер, и в этом мгновении особенно заметной стала его нелепая, почти трогательная внешность: круглые очки в тонкой металлической оправе чуть сползли на нос, а рыжие кучерявые волосы, похожие на шерсть кота селкирк‑рекс торчали во все стороны так, будто он то и дело запускал в них пальцы, пытаясь унять бесконечные мысли. Сейчас эти кудри казались шерсткой, защищающей от суровой метели — словно он хотел спрятаться от того, что надвигалось. Колокольный звон, записанный на замысловатое автоматическое устройство, не смолкая, посылал непонятливого гостя к тем самым волшебным нескольким буквам, подобно древнему ребёнку, встретившему в лесу нечистую силу.

Дурное предчувствие скользнуло по кучерявому затылку. Гнут развернулся и быстрым шагом пошёл к воротам кладбища, а потом побежал — так, будто за ним гналась пустота, готовая заполнить собой всё, если он остановится.

Серые камни мелькали в глазах, словно рисунки под веком после перепада давления. Кресты. Плиты. Сырость. Неживая, застывшая во времени бесцветность. Изредка мозг улавливал короткие имена: Кит, Мит, Боб, Роб; фамилии: Шэрм, Клод, Бишоп, Фипс.

Родовое захоронение спряталось под старой ивой, чьи ветви свисали до самой земли. Еще с ранних лет они напоминали Джорджу занавес, который всегда сможет спрятать его от чужих глаз. Он любил под ними прятаться. И сегодня Джордж опустился на сырую траву под лапами плакучего дерева, достал из портфеля батончик — какой‑то дешёвый, с ореховой крошкой, — но сейчас он казался единственным якорем в штормовом океане тревожности. Он грыз его с лицом полной отстраненности, какое бывает у перепивших в пабе стариков, и вычерчивал в дневнике несвязные бредовые крики интуиции.

— Ну да, — пробормотал он себе под нос, поправляя сползающие очки. — Если бы тревога была пинтой, я бы сейчас лежал под столом. Но я держусь. Потому что в моём роду все немного не от мира сего — это у нас вместо фамильного герба.

Он поднял голову и тихонько сказал надгробию прабабки-ведьмы, застывшей в хитрой ухмылке: — Ты ведь знала, что так будет, да? Чувствовала эту гниль в воздухе… Эх, ба, у меня столько предчувствий, что ими можно было бы наполнить целую бочку и продавать как крепкий эль.

Он не верил в ведьминские «штучки» своей семьи — или делал вид, что не верит, — но интуицию свою слушал всегда.

Сумерки подкрались, как старый кот, который бесшумно занимает твоё любимое кресло и делает вид, что он тут был всегда. Неожиданно стерлись грани между деревьями и тенями, между реальностью и дурными снами. И тут Джордж вдруг подскочил с места, отряхнул пальто и подумал, что пора идти. Завтра нужно будет писать объяснительную на работу, придумывать оправдания и так далее по списку «прилежного офисного дурачка». Но главное — он надеялся, что завтра Мейв снова будет стоять за стойкой, лучезарно улыбаться и говорить, что он опять пришёл ровно в 11:11, как заведённый будильник.

Он уже было шагнул прочь, чуть не раздавив очередного червя, и, собираясь попрощаться с могилой кивком, когда из глубины кладбища донёсся вой. Не волчий — хуже. В нём было что-то почти человеческое, искажённое.

Джордж замер, вцепившись пальцами в ткань пальто. Очки на секунду дрогнули, но удержались на вздернутом носу, как будто даже они не хотели покидать родового убежища. Он бросил взгляд на иву, на темноту, на надгробие, опять на иву и вновь на черноту.

Уже через минуту Гнут крался к выходу, оглядываясь на каждый шорох, каждый вздох ветра. Где-то далеко, но с пугающей скоростью, слышался топот — будто кто-то бежал прямо на него, не разбирая дороги.

Страх сковал конечности, но не лишил зрения. У самых ворот, там, где свет фонаря едва ли касался земли, пред ним появилось чудовище. Лысое, с мертвенно‑белой кожей, с лицом, в котором угадывались человеческие черты, но они были перекошены, будто слеплены из детского пластилина. И среди этой жуткой маски он узнал её глаза. Добрейшие каштановые глаза Мейв.

За спиной чудовища появилось ещё одно такое же.

Джордж стоял, не в силах пошевелиться, пока два существа медленно надвигались на него. Он хотел закричать, хотел убежать, но ноги будто приросли к земле. А в голове вертелась только одна мысль: «Прабабка наверняка сейчас качает головой и говорит: „Я же предупреждала. Но кто слушает мёртвых? “»

Пурпур

Лыжные лапки, словно они и не лапы, а продолжение нити, ткали кружева очередной смертельной ловушки.

Девушка неизбежно поглощала взглядом преддверие смерти. Ни страха, ни сомнений.

Пурпур густым туманом проникал в каждую клеточку её тела, в каждую молекулу, сотворенную Кем-то на шаре земном. Тонкими когтями чужих судеб он плавно пронизывал её глаза, сердце, душу.

Лунный оскал

Над заросшей плющом изгородью пролетает бабочка, сшитая из красных, чуть подсохших по краям, листьев. Ее тонкие крылышки разрезают пространство привычной реальности, впуская в нее истину.

Небом в эту ночь правит огромная луна с острым оскалом – плохой знак.

Правда сочится из ночных ран, выливаясь за края, словно яблочный пунш, льется кровавыми следами на острые колышки деревянной изгороди. Благоговейная тишина окутывает зеленые тыквы своими сырыми щупальцами.

Из густого полумрака в свет полнолуния выступило лицо. Женское лицо.

– Вы тут, – нежно отправила в пустоту она.

Пухлые, налитые свежей кровью, губки растянулись в доброжелательную улыбку. Острые, как ритуальный кинжал, клыки вылезли из укрытия.

– Не бойтесь, – уверила она, – все будет быстро.

Velvet

Обожжённые язвительным хохотом витражи беспристрастно следили за чарующим блеском алого нектара, разливающегося по хрустальным бокалам. Капля за каплей они наполнялись алчностью. Капля за каплей бездыханный человеческий мешок пустел. Едкие усмешки, волнами окатывая зал, глухо отражались от мягких красно‑бархатных стен и потолков.

— За что выпьем, дорогуша? — резво прожурчала одна из виновниц застолья. Сухая и синяя, как останки давно забытой всеми невесты‑утопленницы, с колтунами густых смольных волос. Проявив инициативу на стартовой линии, она сняла себя с пьедестала тостующих.

— За смерть, — прошелестела лепестками белых роз другая, с ног до головы покрытая кружевами похоронного савана, заключённая в колючие объятия розы‑вьюнка.

— За излюбленную нами вечность небытия, — раздался в душном пространстве немой голос третьей, витающей всюду бестелесным духом, навечно потерянным в молочном тумане.

— За неиссякаемую молодость, силу и красоту, за Канун Дня всех святых! — встав из‑за стола, надменно произнесла тощая, до леденящего ужаса прекрасная девушка с золотыми кудрями, уложенными в стиле двадцатых, — девушка, привыкшая к превосходству и смерти.

— Поднимем наши бокалы за нас, дорогие дамы, мы это заслужили!

Приросшая тайна

Улица гудела от веселого детского смеха, шуршания блестящих плащей и глухого, наполненного сладким наслаждением, стука пластиковых вёдер в виде самых разных монстрических голов. Кривые тыквенные мордочки Джека ехидно скалились из темноты, пытаясь казаться страшными. Фонари бросали длинные кривые тени на усыпанный мокрыми, полусгнившими листьями асфальт. Бывало налетал, пробирающий до косточек, октябрьский ветер, заставляя фальшивую паутину на заборах неестественно шуршать.

Девятилетний мальчик отстал от компании у перекрёстка. Он замер посреди тротуара. Праздник подходил к концу. Уличный шум понемногу затихал. Опустив голову, мальчик долго разглядывал грязную лужу у своих кед. В зеркальной глади проносились скелеты и космонавты, вампиры и призраки. Весь этот хаос царапал изнутри, пробиваясь наружу поджатыми губами. С разбегу он прыгнул в самую глубь. Когда круги на воде улеглись, из чёрного отражения на него взглянула уродливая, мертвенно-серая ухмылка резиновой маски.

Вдруг захотелось пить, во рту совсем пересохло. Мальчик потянул за край латекса у уха, чтобы сдвинуть его на лоб, но пальцы соскользнули. Никакого шва не было. Он подцепил резину ногтями, рванул сильнее — и вскрикнул от резкой, обжигающей боли, будто рвал собственную плоть. Лицо обдало жаром, словно сгорая заживо.

А ведь ещё вчера эта маска казалась такой безобидной, такой манящей, заветной, родной... Мальчик вспомнил, как он забился в самый дальний угол пыльной, пропахшей стариками, барахолки, сбегая от уличного шума. Он, словно запертый в лабиринте, протискивался между вешалками с поношенной, вонючей одеждой, задевал локтями коробки с жуткими старыми игрушками, которые, казалось, пристально и жадно следят за каждым его вдохом. Все одноклассники уже хвастались пластиковыми мечами и яркими масками из супермаркета, но у него для костюма не было ничего. Только джинсовый костюм, перешедший ему по круговороту донашивания одежды, манжеты из старого рванного мешка из-под картошки и тыквенное ведро для конфет. И тут, на дне картонного ящика, прямо под ворохом пожелтевших газетных вырезок об удачных футбольных матчах, его пальцы натолкнулись на что-то гладкое и тяжелое. Мальчик отодвинул всё и вытащил на свет плотную резиновую маску. У неё не было клыков или бутафорских шрамов — просто застывшее, пепельно-серое человеческое лицо с едва заметной, пустой ухмылкой. А её глаза — точнее, идеально круглые, глубокие прорези — словно гипнотизировали. Мальчику показалось, что из этой темноты на него кто-то смотрит. Сердце забилось быстрее. Он просунул ладонь внутрь, погладил пальцами изнанку — резина оказалась мягкой и приятно прохладной. В ту секунду в голове ребёнка промелькнула странная, как будто чужая мысль: «Она сделана специально для тебя. Примерь». Он прижал латекс к лицу, чтобы примерить, мир ту же потемнел, стало абсолютно тихо. Спутанное в клубок шуршание голосов других покупателей отрезало. Это было идеальное убежище. Мальчик выудил из кармана горсть медных монет, липких после пролитого на них лимонада, отсчитал ровно один цент на морщинистую ладонь кассирши и, не дожидаясь сдачи, выбежал вон, сжимая в руках свой новый секрет.

Теперь эта ожившая резина душила его. Мальчик судорожно шарил ладонями по шее, пытаясь нащупать завязки или край маски, но пальцы натыкались лишь на гладкую кожу, которая теперь начиналась от самых ключиц.

Мальчик продолжал судорожно скрести ногтями горло, но латекс лишь податливо тянулся вслед за пальцами, намертво сросшийся с его телом. Сквозь узкую, наглухо склеенную прорезь для рта не вырывалось ни звука — только свистящий, прерывистый выдох через резиновые ноздри.

Позади послышался резвый стук каблуков. Мальчик замер, так и не опустив руки.

— Эй... Ты чего? — раздался тонкий голосок.

К луже несмело подошла девочка, чуть старше него. Забавные полосатые колготки кричали из-под пышной юбчонки, огромная, сползающая на лоб шляпа ведьмочки, туфли с вызывающе заостренными, закрученными вверх носами смешно шлепали по грязи. В руках она сжимала пластиковое ведро-котелок с плохо прокрашенной кислотно зелёной пеной. Она заглянула мальчику за плечо, пытаясь рассмотреть его лицо:

— У тебя всё хорошо? Ты так странно дергался...

Мальчик не ответил. В груди что-то зарычало. Что-то чужое, тяжёлое и неестественно горячее. Страх, который секунду назад сжимал его горло, вдруг растворился, уступая место тёмной, удушливой злобе. Ему стало ненавистно всё: и её глупое ведро с конфетами, и этот праздник, и её вежливый звонкий голос.

Он медленно повернулся и поднял на неё голову.

Девочка осеклась на полуслове и попятилась назад. Маска на лице мальчика не двигалась, её резиновая ухмылка оставалась мертвой, но сквозь узкие глазницы на девочку уставились совершенно не детские, налитые кровью глаза. В них полыхала такая дикая, первобытная ярость, что полосатые коленки задрожали.

— Ой... — уронив ведро, заикнулась она. — Я... я не хотела...

Мальчик сделал один короткий шаг вперёд. Резиновые губы маски приоткрылись, обнажая желтые острые зубы, но вместо человеческих слов вырвалось лишь низкое, звериное рычание.

Девчонка бросилась прочь. Шляпа слетела с её светлых вьющихся волос и упала в грязь, но она даже не обернулась. Цоканье каблуков уносилось все дальше в темноту. Ноги начали гудеть от боли, она не останавливалась ни на секунду.

— Я никому ничего не скажу! Слышишь?! — донёсся издалека её дрожащий, срывающийся на истерику, крик. — Клянусь, я буду молчать!..

Её шаги смолкли за поворотом. На перекрёстке снова воцарилась глухая, октябрьская тишина. Мальчик остался один. Он медленно перевёл взгляд на разбежавшиеся по земле конфеты. Секрет был надёжно спрятан. Никто ничего не узнает.

Мальчик опустил голову, посмотрел в лужу и поймал себя на пугающей мысли: чужая, резиновая ухмылка в отражении больше не казалась ему такой чужой. Теперь она сидела на нем как родная. И ему это понравилось…

Там, где кончается явь

Ветви вишни ласково шуршали по стеклу, навевая спокойствие. Темнота нависла над уставшими веками. Фиолетовая лампа‑лава на тумбочке рождала спутанные туманные мысли.

В углу комнаты скользнула тень — объёмная, пронизывающая своей силой всё вокруг. По телу девушки пробежали мурашки: она поняла, что в комнате не одна, но не испугалась. Тень скользила к изголовью кровати, не касаясь деревянных половиц. В воздухе повис пряный травянистый аромат.

— Ты думаешь, что просто засыпаешь, — прозвучал голос, низкий и тёплый, словно бархат. Он протянул руку с чёрным маком к растрёпанным карим волосам девушки.

В этом голосе не было угрозы — скорее, в нём слышалась усталость того, кто слишком долго заботился о других там, где нет места лжи, где всё искреннее прорывается наружу.

— Погружение в сон — временная смерть для мира бодрствования. Но что есть реальность?

Тонкая паутинка пространства дрогнула — тень улыбнулась.

— Человек опускается на дно, теряя память о том, кто он в мире дня и масок, чтобы проснуться в реке подсознания, плыть по течению среди переменчивых рыб истины и реальности. Строить свою собственную реальность из златых песков, раскинувшихся в моём царстве бескрайними пустынями отчуждённости. — Мак дрогнул, и терпкая пыльца, словно рой танцующих светлячков, бережно осела на макушку девушки. — Но будь осторожна: иногда дороги сна ведут туда, откуда не хочется возвращаться, — добавил он мягче.

Она хотела спросить ещё что‑то, но язык вдруг стал тяжёлым, а веки — неподъёмными.

— Не бойся, — прошептал Повелитель снов, когда её дыхание стало ровным. — Я буду рядом. Я всегда там, где кончается явь.

Treemares

Бесконечные коридоры с потрескавшимися стенами и мигающими лампами тянулись нескончаемыми рядами закрытых дверей — и впереди, и позади. Я сидела посреди этого безликого, пустого коридора и чувствовала, как пол под мной слегка пульсирует, будто я разместилась прямо на его сердце.

Где то далеко, на пройденном пути, слышались резкие человеческие голоса. Они меня совсем не волновали. Куда сильнее тревожила странная дверь с резной ручкой в виде бутона розы — без стебля, просто круглая дверная ручка, слишком гладкая, будто отполированная чьим-то долгим прикосновением.

Поначалу тягучий скрип не привлёк моего внимания: я тут всякое встречала. Но потом дверь начала медленно, заунывно приоткрываться. Я остановилась, чтобы понаблюдать. Она всё открывалась и открывалась — с той же скоростью, что ползёт сонная улитка.

Мои руки выводили узоры на горчичном ковре, который тянулся во все стороны, заполняя пространство. И в какой то момент я заметила, что линии, которые я черчу, не остаются на нем: они сползали вниз, как капли воска. На белых цветочных обоях желтели потёки, бежали мелкие трещины. Обои то отваливались, то снова приклеивались, будто стены здесь не часть постройки, а живое, дышащее существо.

Оглушительный вой скрипучей двери резко вырвал меня из наблюдений за этой странной жизнью. Звук был слишком большим для этого коридора — он не помещался в нём, расползался по углам и царапался о трещины. Из чёрного проёма сочился холод и белый шум, который врывался прямо в подкорку сознания. Хотелось вскрикнуть, но голос пропал. Сердце бешено колотилось в груди.

Из чёрной дыры показались очертания невообразимо длинных когтистых пальцев — не человеческих. Они больше напоминали тень, которую отбрасывает огонёк свечи. И это действительно была тень. Так же медленно из проёма выползли локоть, плечо, шея — и наконец голова. Чёрная голова с двумя маленькими блестящими огоньками вместо глаз. Я не видела улыбки, но чувствовала её каждым, вставшим дыбом, волоском.

За спиной погас свет. Я хотела крикнуть этому существу, чтобы оно убиралось куда подальше, но из глотки вырвался лишь хрип.

Ледяные порывы ветра тянулись ко мне сырыми щупальцами ужаса, тащили в черноту, прямо в лапы этого существа… Трясущимися руками я хваталась за короткие ворсинки старого ковра, но всё было тщетно: они рассыпались и выдёргивались с корнем, словно сорняки.

***

Тело на мгновение оцепенело. Наклон. Рука уверенно потянулась к асфальту, указательный палец залез в склизкий плевок. Глаза непослушно скатились в кучу перед крутящимся под носом пальцем, картинка двоилась. Голова пустела, точно сдувающийся шар. Палец шмыгнул в рот, подальше от пустого взгляда, покорно глотая всё навязанное извне.

Вкушая липкую слизь общества, из тела капля по капле отлетала индивидуальность, собственное свободное «я».

На плечо шлёпнулся жилистый жёлтый лист. Пусть там и остаётся.

Ватные ноги понесло на остановку — призрачное место, куда автобусы никогда не приезжают, сколько ни жди. Час-три, и ноги вновь побредут вдаль туманной обочины пешком, не в силах проснуться.

***

Шаг. Другой. Из тумана, звонко перебирая копытами, выбежал олень с поломанным рогом. Он на мгновение застыл, будто плененный светом фар, со взглядом человека, который знает слишком много, и растворился в тени заброшенного особняка. Мелкая кошачья тень юркнула следом.

Сердце забилось в тревоге.

Через секунду я уже в этом особняке, ещё через секунду в здешней пыльной спальне. На тумбочке стоял небольшой аквариум в форме ромба. Как он стоял — не понятно. В пурпурном неоне плавали тонколапые пауки и невозможные, пугающе красивые рыбы с фарфоровыми глазами. Они смотрели в душу. Аквариум пошёл трещинами.

Вода хлынула наружу, но вместо пола я провалилась в пространство пустого торгового центра. Эскалаторы уходили в тёмный подвал, где истерично визжал карлик с погнутой короной на макушке.

В глубине бесконечных рядов стеклянных витрин послышался душераздирающий волчий вой. В руках внезапно появилась кружка холодного кофе.

Театр мертвых глаз

— А мне первым делом вскрыли череп, — вдруг прогнал тишину длинноволосый парень. — Мне сняли скальп, распилили склизкую кость и сняли верхушку, словно крышку с банки из-под солёных огурцов...

Собеседник понимающе кивнул.

— Было так мерзко. Я не чувствовал боли, но я чувствовал всё, что со мной делают...

Говорящий скорчился, сощурился. Выдох. Он почесал затылок и посмотрел на безрукую нежить:

— А ты что?

Брови у собеседника удивлённо подскочили. Это была больная тема.

— Ну, как бы тебе сказать... — замялся он. — Я не хочу об этом говорить. Это до сих пор тяжело... Я не... Я правда не могу...

Если бы у него были руки, он бы закрыл ими лицо, но их не было. Серые глаза спрятались в глубине чёрного, затянутого туманом леса. Ему только что рассказали сокровенное, а он не может ответить тем же. Это давило на него. Захотелось схватиться за сердце...

— Как хочешь, — бросил ужасно бледный юноша с копной длинных чёрных волос и руками, которые он демонстративно сложил замком на столе.

— Без обид?

Тот отвернулся от серых глаз.

— Без обид.

Это была очень явная ложь, неприкрытая. Однако ему хватило совести не протянуть собеседнику руку для закрепления этого «без обид», что, конечно, многого стоило для нежити.

«Славно», — подумал безрукий и тоже отвернулся от собеседника.

Лес радушно принял потерянные взгляды их мёртвых глаз. Туман бережно стелился по мокрой траве, будто дым по сцене театра. Листья краснели на глазах. Один из зелёного стал бурым. Второй. Третий стал жёлтым. Четвёртый — оранжевым. Пятый — вновь красным. Казалось, время застыло в вечно пасмурном осеннем дне.

На лесную сцену вдруг вышел олень с пышными рогами. Он величаво разгуливал взад-вперёд, привлекая внимание стоящей неподалёку лани с детёнышем. Сначала было непонятно: то ли он пытается показать, какой он весь из себя красавец, то ли бьётся в испуге.

В кустах звонко треснула сухая ветка. Послышался хищный рык. Совсем рядом, так близко, что можно было бы ощутить его у себя на спине, покрытой мурашками. Это был волк, притаившийся позади лани с совсем ещё слабеньким малышом.

Так он хотел их предупредить?

И в ту же секунду всё стихло.

Животные с перекореженными мордами замерли. Взявшаяся изниоткуда вспышка мгновенно выхватила силуэты зверей из темноты, сделав их пугающе неестественными, словно эти живые существа всё это время были мохнатыми куклами на ниточках в руках мастера-кукольника, который вдруг решил всё бросить и уйти на обед.

Лес затаил дыхание, возвращаясь к своему вечному, пасмурному покою. Двое за столом обвели взглядами гаснущие краски осенней листвы, зная, что покуда они смотрят вглубь этого леса, представление будет продолжаться.