Погостнички

Глава 1

Земля по соседству от Евграфа Ефимыча пустовала уже с добрый десяток лет, уж больно неприглядный участок ему достался: на самом краю кладбищенского закутка, под раскидистыми ветвями заоградного вековечного дуба, в вечной тени и какой-то болотистой почти слякоти. Да и земельки-то рядом было с гулькин нос - на плохонькую могилку. Поглядывая издали на прочих погостных, преставившийся было по нелепой случайности чиновник тринадцатого ранга не то завидовал тем, с кем по соседству была похоронена ладная бабёнка, не то злорадствовал, наблюдая постные физии при жизни случившихся дальними рассорившимися родичами, а по смерти - соседями.

А снились спавшему мертвецким сном отчеты, которые не успел занести в бухгалтерию. Да ещё Глафира Яковлева, кокетка, замуж вышла уже поди за усатого Николая Ивановича, нарожала ему детишек: мал-мала-меньше, азалии посадила в садике при дороге, роман дочитала тот, непристойный — не дарят такие книги ни замужним дамам, ни вдовым, ни паче в девичестве, с яркой, вызывающе броской обложкой, где уста сомкнулись на устах — заграничная книжонка, столько стыда было её достать, помнится, да и чуть не треть жалования за нее отдал.

На могилу к Евграфу Ефимычу Глафира Яковлева так ни разу и не пришла, а ведь снилось порой: прибегает-с под чёрным вуалем, глаза ланьи, заплаканные, бросается на сыру землю (нет, не надо бросается - всё крапивой поросло!), рыдает, целует своими коралловыми устами скромный деревянный крест с латунною табличкой, шепчет что-то сахарным своим голоском, лепечет merci, касаясь затянутою перчаткой пухлой белой ручкой грубо отёсанного дерева и уходит скоро, не оборачиваясь, оставив на сырой земле ту самую книгу с уголком на осьмой странице загнутой — там, помнит Евграф Ефымич, лобызались совсем непристойно, так горячо да не по-христиански, что чиновник тринадцатого ранга, помнится, осрамился, читая.

Мечталось: помрёт Глафира Яковлева от чахотки али родами, похоронят её здесь, рядышком, под раскидистыми ветвями на болотистой пяди земли — эх, заживём!

Однажды, когда Евграф Ефимыч совсем уже отчаялся ососедиться, хмурые мужики поплевали на мозолистые свои ладони да принялись копать: молча, с глухими тяжелыми вздохами и рвущимися из широкой загорелой груди матами. Почва чавкала под жадными ртами лопат и высокими заляпанными сапогами, осень хандрила и проливалась дождём на потные лбы и шершавую грубую кожу, на деревянный крест с позеленевшею от времени латунной табличкой.

— Померла, — взволновался Евграф Ефимыч, — как бог весть померла. Что же вы так, голубушка Глафира Яковлева! — Сокрушение сменялось радостью предвкушения, межевалось с глубоким горем — живой Глафира Яковлева была уж больно, душенька, хороша.