Погоня за призраком

Глава 1

Их разбудили на рассвете, как только пришла весть о новом нападении.

Бертрам взглядом нашёл среди других рыцарей Эмара де Карне.

Он словно впервые видел друга: грязная изодранная куртка, изношенный полинялый плащ с крестом на спине, неопрятная борода, кожа, иссушенная беспощадным южным солнцем, и глаза, тускло мерцающие в глубоко запавших глазницах. В них была та же мука, тот же стыд, что сжигал и душу Буртрама.

Они двинулись к собору – оставшиеся в живых рыцари, вольные всадники, присягнувшие наемники. Их возвращение во Францию было бесславным, а карманы по-прежнему пусты, но, хвала Господу, они живы, а епископ Клермонский нашёл для них работёнку.

Они шли, расталкивая перепуганных горожан: седых стариков, равнодушно взирающих на них из окон; неподвижных старух, похожих на огромные мешки, набитые тряпьём; молодых женщин, худых и жёлтых, бессмысленно перемещающихся среди грязи и мусора, словно каждый их шаг — последний в жизни.

Всюду воняло затхлостью и гнилью. И чем ближе они приближались к центру, тем удушливее становился смрад. Всё говорило о бедности и отчаянии.

- Чувствуешь это место? – втянув носом вонь, мрачно произнёс де Карне. - Чувствуешь, оно как чума?

- О да, – ответил Бертрам. – Запах порчи и богохульства.

Этот городишко выглядел нагромождением прогнивших домов, перемежавшихся узкими улочками. Покосившиеся крыши, раскрошившиеся дымовые трубы, обветшалый шпиль полуразрушенной церкви без креста.

Крысиная дыра.

Они знали, городок давно стал местом мрачных шёпотов и отвратительных теней. Знали, какие омерзительные обряды проводятся в наглухо запертых подвалах, какой ужас скрывается на заколоченных чердаках.

Бертрам сжал рукоять меча, её холод успокаивал.

Они подошли к церкви. Старший рыцарь открыл массивную железную дверь и провёл их в просторную залу с голыми каменными стенами.

То, что увидел Бертрам, поразило его сильнее, чем зрелище нищеты, сильнее, чем резня по пути к Никее, когда их отряд наткнулся на засаду, и хорошо вооружённые сарацины сначала расстреливали их из луков, а затем добивали мечами.

На длинном деревянном столе лежал командор, пронзённый в грудь вражеской стрелой по самое оперение. Бледное лицо, красные от разлившейся крови глаза. Рядом с ним стояли два монаха. По их скорбным лицам Бертрам всё понял и стиснул зубы, не позволяя слезам пролиться.

Бертрам не привык плакать.

Говорили, в бою он глух к стонам, но его жестокость искупалась прелестью непостижимой тайны, безмерностью обещаний, волшебной властью сулимого благоволения Господнего.

Когда-то в Краонском лесу седовласый монах-отшельник раскрыл пред ним двери в неведомые небесные миры. Он избрал эту лесную обитель среди многих других, рассыпанных по всей Франции, только потому, что здесь был он – Робер Арбриссельский. Именно он вдохновлял тех, кто оставил кузницы и мастерские, предпочтя мирному труду меч и седло! Тех, кто просил для себя нижайшую должность брата при представлении командору! Сильные мужчины с горячими сердцами были верны ему, были рады служить ему, умереть его волей.

Больше всего Бертрам гордился своим глубоким убеждением в верности Господу, тайным чувством своего безошибочного знания Истины.

Да, война, которую затевал Рим, вполне соответствовала и его собственным интересам. Сходя с узкого пути обедневшего рыцаря, графа без графства, жалкого бездетного вдовца, он принял твёрдое решение вернуться на стезю добродетели, как только его блуждание по дорогам Святой Земли окажет желаемое действие. Жена… Он внутренне содрогнулся. Некрасивая нелюбимая женщина с испуганными глазами и скорбно опущенными уголками рта, вечно слушавшая его с болезненным удивлением, в покорном молчании. Он слишком быстро потратил её наследство… Будь она жива, ей бы всё равно не удалось удержать его.

Бертрам во все глаза смотрел на командора. Тот приподнял голову и застонал. Зажав рану ладонью, другой рукой он сделал знак де Карне, который, опустившись на колени рядом с умирающим, накрыл его ладонь руками.

— Её видели у развалин кельтского кладбища, возле деревни Сюр-Озен, там она вызывает своего покровителя, — произнёс командор, голос звучал слабо, но отчётливо: — Молю Господа нашего, чтобы вам удалось отыскать её. Торопитесь! На округу наложено проклятье: люди покрываются ужасными волдырями, посевы высыхают, вымирает скот. Говорят, что за этим стоит ведьма из Сюр-Озен. Она молода, сильна и полна ненависти. Сегодня понедельник, а, значит в эту ночь будет проведён обряд наречения ведьмы. Ступайте! Ступайте, и да пребудет с вами Господь!

Нет, ни епископ, ни командор, ни де Карне не знали её имя, не представляли, как она выглядит, но точно знали, что она - как и все ведьмы - была расползающейся опухолью в мире Господнем.

– Нет ли каких-нибудь примет, которые помогли бы быстрее туда добраться? – спросил Бертрам.

Де Карне наморщил лоб, обдумывая вопрос.

— Возьмём проводником отца Адемара. Он всю жизнь провёл в этих местах. Если кто и сможет показать это место, так это он.

Они дождались, пока священник выйдет из алтарной. Отец Адемар испуганно покосился на рыцарей, и улыбнулся, показав беззубые десны.

— Что за место? — спросил де Карне.

Внимательно выслушав расспросы, священник ответил, кивая головой:

– Бывшее кельтское кладбище? Мальчишкой я частенько забредал туда, разыскивая заблудившихся коз.

И, пожав плечами, добавил:

– Там только руины. Высохший колодец.

Отец Адемар насупился, словно подыскивая нужное слово:

— Мёртвые корни очень большого дерева. Ивы.

У де Карне заблестели глаза.

— Ну, что думаешь? — обратился он к Бертраму. – Руины языческого капища. Ива. Где же ещё ей быть, как не там!

— Это сумасшествие. Нужен кто-то более опытный в подобных делах.

— Ты кое-о-чём забыл, — настаивал де Карне. — Мы не раз это проделывали.

— Да, но не при таких обстоятельствах. Мы никогда не гнались за призраком…

Впрочем… Разве не за призраком гнались они, год назад отправляясь на Восток, разве не за призраком? Призраком счастья, призраком справедливости. «Кто здесь горестны и бедны, там будут радостны и богаты! Так хочет Бог!» Разве одна лишь верность долгу перед Господом двигала их выбором? Тысячеустая молва быстро разнесла по Франции вести о Клермонском соборе и предстоящем походе на Иерусалим. Тысячи крестьян и прочей голытьбы сошлись на Овернской равнине. К ним присоединились бедные рыцари, многие и прежде бились в священных войнах с сарацинами во искупление грехов. «Становитесь на стезю Святого Гроба, исторгните землю эту у нечестивого народа, покорите её себе!» По дорогам, уже проторенным паломниками - вдоль Рейна, Дуная и дальше на юг, к Константинополю - потянулись длинные обозы. Северный ветер теребил над их головами золотые знамена.

Лошади нервно заржали, когда раздался звук трубы, зовущей оставшихся в живых рыцарей покинуть проклятый город.

- Едем скорее, - кивнул де Карне. – У нас приказ командора, считай, самого Господа Бога, и мы его выполним.

- Едем, - ответил Бертрам, натягивая повод, чтобы успокоить коня.

И они отправились… Они, рыцари, когда-то одетые в плащи с крестами, охваченные единым духом, ясным и безмятежным, всецело преданные служению Господу. Сегодня – оборванные, тощие, немытые, но столь же полные решимости.

Сборы были недолгими, и вскоре остатки отряда мужественно преодолевали выбоины и колдобины, направляясь в глубь леса Креси. Но продвижение было медленным, и оттого долгим: приходилось то и дело отводить нависающие ветки, перебираться через поваленные стволы мёртвых деревьев. От холода и колотившей их дрожи они стали неуклюжими.

Отряд бесшумно двигался по тропинке. Был отдан строжайший приказ не растягиваться и сохранять молчание, ибо лесные духи предпочитают тишину, но Бертрам понял, что особой необходимости в этом не было. С наступлением темноты лес замер. На деревья упал лунный свет. Земля лежала беззвучная, недвижимая, сверкающая под выпавшим снегом, уничтожавшим всякий звук и всякое движение, поглощавшем все тени, душившим всякий вздох. Ничто живое не смело противиться ясности белого снега и чёрного неба. Сила и воля, тело и ум были бессильны перед натиском небесного сияния. Время от времени раздавался хруст ветки, и всякий раз при этом рыцари вздрагивали и напрягались. Они косились на деревья, ожидая увидеть врага, но ничего, кроме неясных тёмных теней, проплывавших по снегу, не видели.

За год Крестового похода они привыкли к непроходимым дорогам и кровавым сражениям, но сегодняшняя ночь сулила совсем иное. В этой тьме таилось нечто, заставлявшее волосы вставать дыбом. Они ехали на север, всё дальше от города, преследуя безымянный призрак. Дул холодный ветер, деревья стояли по сторонам, как живые, и Бертраму казалось, что за ним следит нечто холодное и жуткое.

Де Карне возглавлял отряд, восседая на спине рослого вороного коня. Он был самым младшим отпрыском древнего, но обедневшего рода, одним из множества наследников. По бокам его сопровождали два рыцаря и присоединившийся к ним один из Чёрных Братьев, некто Гвиберт, человек молчаливый и мрачный.

Бертрам как обычно занял место за боевым товарищем и смотрел на голубое сияние лунной ночи, на лес, стараясь сквозь тьму и даль определить его форму и размер. Очертания колебались, утончались, растворялись в воздухе. Теперь перед его глазами была только сплошная волнующаяся синева, большое, пустое небо. Глаза закрывались, открывались, закрывались снова.

Он задремал.

Но вдруг его разбудил какой-то шум. Звук невнятный, и, слушая его, он почувствовал что-то терзающее и рвущее душу. Он вздрогнул всем телом и выпрямился, схватившись за рукоять меча, стиснув её до хруста в пальцах. На лбу выступил пот. Он огляделся. Над бесформенной тьмой леса на фоне бледного неба подымались чёрными пятнами ели, — словно куски ночи, плавающие в лунных лучах.

А ещё он понял, что безнадёжно отстал от отряда. Каким-то невероятным образом он выбрался с узкой тропы на более широкую дорогу, и перед его глазами предстало неожиданное зрелище. Из снега поднималась каменная статуя странного существа с широко расправленными крыльями и развалины небольшого каменного строения. Неподалёку торчал заросший мхами кельтский крест и огромная раскидистая ива.

Облитая лунным светом, она казалась не тем, чем была на самом деле, а чем-то иным. Каждая веточка красноватой древесины, одетая инеем, была живой! Казалось, соки текут в ней, подобно крови. Бертрам невольно вздрогнул, поддавшись мимолетному впечатлению.

И вдруг почувствовал, как кто-то тянет его за полу.

Он быстро обернулся, и то, что на первый взгляд показалось ему худеньким мальчиком, с удивительным проворством отскочило за дерево .

— Кто тут? — окликнул он.

Выступившую из темноты голову он сначала принял за бред, за обман утомлённого мозга. Лицо с закрытыми веками, худое и жёлтое, с длинными волосами, падающими до самой земли. Голова без тела поворачивалась медленно из стороны в сторону. Изумлённый, он наблюдал, как голова становилась более отчётливой, приближаясь к нему, как выступали смутные очертания туловища, ползущего на четвереньках.

Это женщина в красном платье. Неожиданное, знакомое и противное видение. Бертрам выругался сквозь зубы. Недоставало, чтобы такое привиделось! Да он болен. Но в следующий же миг он убедился, что к нему идет… его жена!

Он переменил положение головы, но снова ясно увидел тот же призрак. Призрак продвигался всё ближе, крадучись бесшумно, подобно кошмарной тени, и теперь был совсем близко. Бертрам видел перед собой изможденное лицо, блестящую кожу на выступающих скулах, чёрные тени впалых висков и щёк, два тёмных пятна безжизненных глаз. Он смотрел зачарованный на это лицо, замкнутое и непроницаемое, как замурованная дверь.

Он спрыгнул с коня в снег.

Женщина смотрела пристально на него. Под этим взглядом исчезло и тревожное изумление, и смутный страх перед странным привидением.

Охвативший его безмерный страх отнял у него волю и желание сопротивляться или двигаться. Немного же он стОит, если боится собственной жены. Даже умершей, но жены! Это был не страх перед смертью, — он храбро встречал опасность и раньше. Это был не страх перед концом, а безотчетный страх перед проявлением неизвестного. Он ужасался не смерти, а сложности жизни, в которой не мог разобраться, где всё было ему непонятно, даже он сам.

– Жоанна? – Бертрам сделал шаг вперёд, но она, гневно взглянув на него, крикнула:

– Останься там! Не подходи!

Он остановился. Руки неподвижно повисли, будто эти слова превратили его в камень. Почувствовал, как что-то коснулось его щеки. Это прикосновение, нежное, ласкающее. Ему захотелось припасть к её груди, почувствовать тепло руки. Его тянуло к ней, и вместе с тем хотелось от неё бежать. Сначала он не мог двигаться, а потом не хотел. Он хотел узнать, что будет.

Лицо Жоанны было спокойно и неподвижно, точно окаменело. Долго и тяжело, как траурный день после её похорон, длилось мгновенье, полное горькой печали об утраченной жизни, чувства непрощённой вины.

В течение этого короткого, тёмного и одинокого мгновения он всего яснее почувствовал громадность перемены в себе самом. У него теперь другая жизнь, он другой человек — без веры в Бога, без веры в себя.

Вдруг сквозь завесу тьмы, безмолвия и времени он услышал голос, резкий и взволнованный, голос де Карне, невесть откуда взявшегося:

– Бертрам, чёрт побери! Да очнись же ты, наконец!

Де Карне стоял между ним и ведьмой, а это несомненно была она – ведьма из Сюр-Озен.

В ответ раздались проклятия, произносимые высоким протяжным голосом, потом он оборвался в крике.

Де Карне едва успел выхватить меч, как ведьма набросилась на него и оседлала, взгромоздившись на плечи. Борьба вспыхнула с неестественной свирепостью, как нечто чудовищное, извращенное, делая и его, Бертрама, соучастником во мраке этой ужасной ночи.

Постепенно освобождаясь от оцепенения, Бертрам почувствовал внутренний удар; тело его оставалось всё так же неподвижным, словно он по-прежнему оставался в инфернальных объятиях Жоанны, и он понял вдруг, что его собственная смерть крадется за ним.

А ведьма стремительным движением отбросила Де Карне в сторону, он тяжело ударился головой о каменный крест и теперь лежал не шевелясь. В следующий миг ведьма уже тащила его тело, оставляя на снегу кровавый след.

Затем она разделась донага. В мертвенном лунном свете обнажился живот, покрытый синяками и с жутким следом, оставленным чем-то тяжёлым, и длинные мускулистые ноги. Потом медленно окунула руку в рану на теле де Карне и густо окрасила кровью полные, красиво очерченные губы.

Её глаза вылезли из орбит, на губах пузырилась кровавая пена, словно она прокусила собственный язык.

- Шалику! - прокричала ведьма. – О, Шалику, владыка могил! Ты – полночь! Ты – обитатель тёмных глубин! Вижу глаза твои - мёртвые луны, слышу голос твой, глухой, как полый барабан.

С её окровавленных губ сорвались заклинания, громче, громче! А когда они перешли в бессловесные созвучия,над деревьями возникла огромная тень, темней самой ночи. Сначала бесформенная, она стремительно обретала очертания. Чем бы это ни было, оно раскинуло чёрные кожистые крылья, неся с собой смрад мертвечины.

Ведьма упала на колени и закрыла глаза, словно ей было запрещено смотреть на тёмного владыку, которого она призвала приношением христианской плоти и древними заклинаниями.

Рука Бертрама крепко сжала рукоять меча, и он подумал о том, хватит ли у него сил свести счёты и с ней, и с этим существом. Но он не мог допустить, чтобы они ускользнули. У него в руках меч, и он намеревался убивать.

Говорили, в бою он глух к стонам людей. Нет, даже в бою он слышал их - голоса женщин и детей. Они вопрошали, как вопрошал его сейчас демон:

– Во чьё имя убиваешь?

Он должен произнести Его имя! Но язык прирос к гортани. Он тяжело перевёл дух и лихорадочно нащупал большой серебряный крест, который перед походом повесил ему на шею отец.

Мгновение, и когти тёмного существа царапнули ему грудь.

Бертрам понял всё слишком поздно. Крест, висевший на груди, уже вспыхнул. Мгновение, и он сгорел дотла.

Когда Бертрам очнулся, уже светало.

– Ну, что, дружище, задремал? – спросил де Карне, он сидел на коне, чуть сгорбившись, прищурив серые жестокие глаза. – Мы подъезжаем. Будь готов.

Оказывается, всю эту безмолвную ночь он боролся с неосязаемым, боролся с тенями, темнотой, тишиной. Боролся без единого звука, бросаясь из стороны в сторону, упорно и безнадежно, как заколдованный внутри невидимого магического круга.

Бертрам нахмурился и пошарил рукой под плащом. Креста на нём не было.

Первому Крестовому походу предшествовал так называемый «Крестовый поход бедноты» или Крестьянский крестовый поход. В него отправились в основном крестьяне и бедные рыцари. Папа Урбан II обещал участникам похода отпущение всех прошлых и будущих грехов.

Наиболее известными среди добровольных пропагандистов были монах Робер д’Арбриссель и отшельник Петр Амьенский, прозванный за свой аскетизм Пустынником.

Поход продлился с апреля по октябрь 1096 года. На пути в Святую землю крестоносцы занимались грабежами и разбоем. Были почти полностью разбиты сельджуками.