Поезд

Глава 1

Поезд.

Грохотал поезд. Вокзал терялся в тумане.

— Куда сядем? — Настя невесело оглядела полный вагон. Мы выделялись, и ни один пассажир не жаждал принять нас в свой уголок: чёрные, острые, звенящие в такт шагам.

В обозримом пространстве была только одна свободная двойная скамья, обсиженная тучным мужчиной, и ещё одна — с бабушкой и какой-то усталой женщиной, которая смотрела в перевёрнутый телефон с открытым текстом. У бабушки было много котомок и чемоданов, так что они выплеснулись с её скамейки на нашу, и я подпёр спиной какой-то её клетчатый баул, когда сел.

Настя устало опустилась на скамейку, закинув на край лавки сумку-почтальонку с россыпью значков, прикрыла глаза и почти сразу провалилась в тяжёлую дремоту. Я прижался к ней, чувствуя, как её голова тяжелеет на моём плече, и сам начал клевать носом, но не прошло и десяти минут, как меня грубо вырвал из полусна кондуктор.

Открыв на секунду глаза, чтобы протянуть билеты, я боковым зрением уловил странное движение — бабушка напротив, до этого казавшаяся неподвижной, делала размеренные жесты руками, словно спорила с кем-то невидимым.

Равнодушная женщина, источающая ауру тоски и униформы, поставила печати на билетах, не проверив почему-то никого, кроме нас, и ушла.

Я покосился на бабушку, надеясь, что мой взгляд не заметен из-под волос. Она хлопала тыльной стороной ладони по колену, будто в полемическом задоре доказывала оппоненту, что тот не прав. При этом лицо её оставалось совершенно спокойным и мирным — казалось, она ожесточённо доказывает что-то, кому-то в голове и, быть может, даже не одному.

Что-то смутно-тревожное, родившись внутри, заставило меня отгородить Настю от этого зрелища: я отдал ей свои наушники и, приобняв, постарался как можно крепче прижать её к себе. Сонная, она ничего не заметила.

Я перевёл взгляд на чемодан, прислонённый к скамье на стороне бабушки, и в прозрачном кармашке заметил красное удостоверение — на имя Ольги Юсципилово, Северо-Западная транспортная компания. Фотография была свежей: молодая светловолосая женщина с бледным лицом. Я поднял глаза и узнал её в той самой пассажирке с телефоном. Значит, чемодан был не бабушкин — почему же она так по-хозяйски положила на него руку?

Через некоторое время Ольга словно разрядилась и не могла больше держать голову. Она выронила телефон, голова её опрокинулась на грудь, словно она заснула, но из-под её редкой чёлки я видел, как воспалённо пульсировал её открытый глаз, зрачок, не отрываясь, глядел на бабушкины жесты, и что-то влажное капало с ресниц. Она плакала?

Бабушка совсем разбушевалась: видимо, полемика перерастала во что-то большее. Она яростно отбивалась от чьих-то нападок, сопротивлялась и кричала, но рот не открывался, и только жесты выдавали происходящее в ней. Она дёргала локтями, вздрагивала всем телом, лицо оставалось бесстрастным — только усталость в изгибе губ.

Поезд скрипел и с натугой замедлял ход, за окном в темноте слепо бежали столбы и перроны. Бабушка вдруг развернулась и положила ладонь на плечо Ольги, словно желая поговорить. Я вздрогнул и прилип взглядом к этой ладони — почему-то казалось, что так нельзя, что не должно так быть, в голову шибанул страх.

Ольга вздрогнула, как от внезапного пробуждения, повернула испуганный взгляд и вскрикнула — неестественно, словно крик был не её, — но тут же бросилась прочь. Впрочем, нет: это першащий громкоговоритель разбрасывал всюду название новой станции.

Я уже не мог отвести глаз от странностей, происходивших с этой старухой. После ухода Ольги бабушка чуть притихла, как будто для неё это был удар. Я погладил Настю по голове — что-то жёсткое в сумке за спиной упиралось мне в позвоночник. Физическое неудобство придало мне уверенности, я осмелел, выпрямился и прямо глянул на неё. Она смотрела в серое небо за окном. Оглянувшись, я заметил в сумке за моей спиной — под чуть приподнятым краешком ткани — сотни и сотни нагрудных карточек кассирш, женских паспортов, девичьих фотографий и каких-то бумажек.

Она смотрела на меня.

Я отдёрнул взгляд, будто обжёгся, и уткнулся лицом в Настины волосы. В её взгляде стояла только глухая, вековечная пустота. Я чувствовал, как она глядит, и сжимался в комок.

Электричка пустела, вокруг становилось всё меньше людей. На рельсы, как самоубийца, ложилась серая мгла. Настя тяжело и беспокойно дышала, вздрагивала во сне и беспрестанно ворочалась. С чёрных, полуоткрытых губ срывалось тихо и жарко: «раступись... земля сырая... мчится... обручится... молодцу... к венцу... нет венца... не мой венец... конец».

Я мертвел, заворожённо слушая её шёпот. Бабушка снова принялась жестикулировать, но теперь её движения казались более решительными, словно она наконец добилась своего в споре с невидимым собеседником и загоняла его в угол непреодолимыми аргументами.

Потом, взорвавшись движением и схватившись за тот чемодан с прозрачным карманом, она поставила его на скамейку и начала рыться, перебирая какие-то тряпки и туфли. Я видел, как она жадно извлекла оттуда паспорт, а затем, дрожащими непослушными пальцами, достала из прозрачного кармашка удостоверение. Наконец, она нашла в своей сумке небольшой полиэтиленовый пакетик, засунула туда оба документа и запихала за пазуху.

Мне стало совсем не по себе, особенно когда она скользнула по нам с Настей долгим взглядом. Через два ряда освободилась скамья, и я, не раздумывая, подхватил сонную Настю за руку и перетащил туда — просто чтобы оказаться как можно дальше от этой старухи. Настя вынырнула из дремоты, несколько секунд немо и страшно глядела на меня, а потом бессильно упала на спинку скамейки; узкий шипастый чокер сверкнул хищно, и она безмятежно уснула.

Когда динамик прохрипел название станции, мы встали и пошли к дверям. Старухи на месте уже не было. Она стояла на платформе, прислонившись седым затылком к столбу, и провожала нас долгим, пристальным взглядом. Ничего в ней уже не дёргалось, будто те, кто сидел там, за мутноватой пеленой глаз, наконец-то пришли к венцу.

У меня защемило в груди, и я, схватив Настю за руку, почти побежал прочь со станции во мрак. Стылый воздух вечерней железной дороги дышал нам в спины, шевелил листву и колебал слабый фонарный свет. Мимо грохотал поезд.