Подарок

Глава 1. Холод.

Утро в Оквуде началось обманчиво уютно. Из кухни тянуло поджаристым хлебом и жареными яйцами. В гостиной тихо бубнил массивный телевизор: диктор на канале новостей Портленда тревожным голосом рассказывал о надвигающейся снежной буре и советовал жителям пригородов не покидать свои дома.

— Пап, ну ты слышал? — Киран, средний из братьев, с надеждой кивнул на мерцающий экран, держа во рту зубную щетку. — Может, останемся дома?

Питт, не оборачиваясь от очередной порции шкварчащего омлета, твердо отрезал: — Я расчищу выезд, и мы поедем. Мне нужно на работу, Киран.

— Но мы уже взрослые и сами можем побыть дома! — не сдавался мальчик.

Ответом стало резкое «нет», не терпящее возражений. Закатив глаза, Киран ушел в ванную, чтобы прополоскать рот, а Питт молча продолжил готовку.

Итан лениво спускался по лестнице, щурясь от света ламп — утро выдалось аномально темным. За ним плелся пятилетний Донни, волоча за собой старого плюшевого слоника. Это был подарок матери на его двухлетие. Через год мама «попала в больницу» и, по словам отца, так и не вернулась. Старшие братья уже обо всем догадались, но Донни слепо верил, что однажды дверь откроется и мама снова войдет в их дом.

После быстрого завтрака, за которым Питт не проронил ни слова, Итан вернулся в комнату. Он небрежно запихнул в рюкзак измятую тетрадь по математике — домашнюю работу он, как обычно, дописывал впопыхах на рассвете. В свои пятнадцать лет Итан был высоким, кареглазым и темноволосым. Одна упрямая вьющаяся прядь вечно лезла ему в левый глаз, прикрывая его, из-за чего девчонки в классе считали мальчика «загадочным». Впрочем, популярностью у них он не пользовался. Его мир ограничивался парой друзей-растяп и одной верной подругой по имени Рори, которая была готова идти за ним куда угодно и благодаря которой Итан всё ещё окончательно не скатился по оценкам. За столом остался Донни. Лениво ковыряя свой завтрак, он все еще пытался проснуться. Киран, допив стакан сока, начал убирать со стола.

Питт молча натянул тяжелую куртку, обулся и, с лопатой наперевес, ушел в темень утра расчищать дорогу. На кухонном столе осталась его любимая керамическая кружка. От свежесваренного эспрессо еще поднималась тонкая сизая дымка, а терпкий аромат заполнял комнату, безмолвно обещая: отец скоро вернется. Мальчикам не оставалось ничего, кроме как ждать.

Ритмичный звук работы доносился до них около получаса, а потом внезапно оборвался. Словно кто-то просто выключил звук.

Прошло время. Час. Два. Пар над кружкой давно исчез, кофе остыл, но Питт не возвращался. Дети гадали: быть может, отец в итоге поддался уговорам и позволил им остаться дома, а сам уехал на работу, даже не предупредив их. Итан и Киран включили канал с мультфильмами для Донни. Киран, развалившись на диване, уткнулся в книгу, а Итан подошел к стационарному телефону на стене. Он хотел позвонить Рори, но, сняв трубку, услышал лишь мертвую, ледяную тишину. Линия оборвалась.

Наступил вечер. Серые сумерки Оквуда быстро сменились непроглядной тьмой. Старшие братья стояли у окна, чуть отодвинув тяжелую штору. Они всматривались в метель, ожидая огней фар.

— Ты вообще слышал, как заводилась машина? — шепотом спросил Киран, не отрывая взгляда от темноты. — Нет, — коротко бросил Итан.

Тревога горьким комом подступила к горлу. Некоторое время спустя входная дверь со стоном отворилась, впуская в теплую прихожую холод улицы. Питт стоял на пороге, засыпанный снегом. Лицо его было серым, а взгляд — застывшим. Но не это заставило Итана похолодеть.

За руку отец держал мальчика. У ребенка была почти синяя, полупрозрачная кожа и светло-голубые глаза, смотревшие в пустоту. Он был бос. От его ступней на теплом полу гостиной, рядом с ковром, начали расплываться темные мокрые пятна.

— Это ваш брат, — произнес Питт механически и холодно. — Его зовут Эдриан.

Глава 2. Тепло.

Пять лет назад Оквуд пах не сыростью, а нагретой солнцем хвоей. В тот день, когда старый универсал Моррисонов остановился у крыльца нового дома, лето было в самом разгаре.

Питт заглушил двигатель, но не спешил выходить. Он крепко сжал пальцами руль, глядя на выцветшую краску фасада. На мгновение его захлестнула мощная волна ностальгии: он почти почувствовал запах маминых духов, черничных пирогов и услышал скрип качелей, на которых он весело проводил время в детстве.

Но следом за теплом пришел холод. Тот самый, из-за которого он столько лет избегал Оквуда. В груди Питта словно что-то защемило — чувство тревоги, которое он старался обуздать. Заметив, что Питт так и остался в машине, к нему подошла Эмили.

— Всё в порядке? — она мягко коснулась его плеча через открытое окно.

— Да, — соврал он, выдавив из себя подобие улыбки. — Просто... странно возвращаться.

- Все будет хорошо- промолвила Эмили- идем.

Посмотрев на Питта мягким взглядом, Эмили протянула ему руку. Питт наконец ослабил хватку руля и нехотя вышел из машины. Счастливая жена повела его ближе к дому.

— Ты только посмотри! — она стояла у дома, щурясь от яркого света. — Сколько здесь места!

Эмили была прекрасна: светлая кожа, темные волосы, собранные в длинный хвост, и удивительные глаза — яркие, желтые, словно пропитанные полуденным солнцем. Ее длинное платьице в цветочек легко развивалось на ветру. Питт подошел к ней, обнял за талию и тихо прошептал:

— А сколько цветов ты сможешь здесь посадить...

Повод для переезда был безрадостным — полгода назад у Питта умерла мать, оставив в наследство этот двухэтажный дом. Их отношения нельзя было назвать близкими: бабушка видела внуков всего трижды, на совместном отдыхе. Питт никогда не привозил детей в Оквуд. Он и сам толком не помнил, почему избегал родных мест, но город всегда вызывал в нем необъяснимую тревогу. Однако теперь выбирать не приходилось. Долго не думая они сменили тесносту съемной квартиры, в которой они ютились уже не один год, на просторный участок.

На заднем дворе росла старая яблоня, которая много лет щедро дарила семье красные сладкие плоды. Рядом стоял небольшой сарай — Питт уже в мыслях превратил его в гараж и собственную мастерскую.

На верхнем этаже было четыре небольшие комнаты. Итан и Киран сразу затеяли жаркий спор о том, кто где поселится. В итоге родители отвоевали себе самую просторную спальню в правом крыле. Слева от них, через стенку, обустроили детскую для Донни, чтобы младший всегда был под присмотром. Итан забрал самую левую комнату с окнами на гараж, а Кирану досталась спальня прямо напротив лестницы.

Тетя Грейс, как представил её семье Питт, жила всего через дорогу. Тем же утром она возникла на пороге с пышущим жаром яблочным пирогом в руках. — Благодарю, выглядит слишком аппетитно, — вежливо улыбнулась Эмили, принимая тяжелую форму для выпечки. — Еще бы, ведь я старалась для моего Питти, — радостно отозвалась Грейс, фамильярно потрепав Питта за щеку. Он не сопротивлялся. Лишь мягко убрал её руку и с улыбкой начал представлять детей: — Это Итан — наш старший, Киран и младший — Донни. — Здравствуйте, тетя Грейс, — почти синхронно отозвались старшие мальчики. Не обратив на них особого внимания, женщина тут же переключилась на младшего. — Ох, какой прелестный малыш! — запищала она, протягивая к нему сухие, цепкие ладони. — А что это у тебя за зверь такой? Твой защитник? — Слон, — тихо вымолвил Донни, прижимая игрушку к груди. — Ах, слон... Ты спишь под его охраной? — не унималась Грейс. — Скорее, живет с ним, — весело вмешалась Эмили. — Он не расстается со слоником со дня их встречи. Грейс обернулась и улыбнулась Эмили. Но в этой улыбке не было ни капли тепла — лишь немой укор. В тот момент, когда Грейс наклонилась к Донни, дабы потрепать его за щечки, как она до этого делала с "Питти", из её декольте выскользнуло странное ожерелье: мутно-красный камень с черными, похожими на копоть вкраплениями. Малыш инстинктивно ухватился за него крохотными пальцами. Грейс вскрикнула — в её глазах промелькнул испуг. Она рывком вырвала камень и выпрямилась, поправляя ворот. — Ну что ж... теперь я могу спокойно оставить этот дом на вас, — голос её внезапно стал сухим. — Спасибо тебе за всё, Грейс, — сказал Питт, провожая её к выходу. — Пустяки, — бросила она, не оборачиваясь. Дверь закрылась, и в прихожей на мгновение повисла странная, звенящая тишина. Итан посмотрел на Донни: тот недоуменно разглядывал свои ладошки, словно камень Грейс оставил на них невидимый ожог.

После ухода неоднозначной гостьи семья разбрелась по дому. Киран, не в силах усидеть на месте, начал «обход владений» с улицы. Он заглянул в сарай, где в ряд стояли старые, изношенные лопаты, грабли и прочий садовый инвентарь. Повсюду высились мешки с удобрениями, землей и ряды бутылок с непонятной жидкостью. С потолка свисали пучки сушеных трав, наполнявших помещение пряным ароматом. На правой стене Киран заметил большую тряпку, больше похожую на старую, серую то ли от времени, то ли от пятен, простынь. Отодвинув её, мальчик увидел на дереве вырезанные странные символы, напоминавшие буквы неизвестного алфавита. Не придав этому значения, он задернул «штору» и вернулся во двор. Как оказалось, старая яблоня была огромной. Одна из её узловатых ветвей почти касалась окна в будущей комнате Донни. Итан в это время, как подобает старшему, помогал отцу с немногочисленными коробками — грузовик прибыл через пару часов после их заезда. Эмили хлопотала на кухне, пытаясь обжить новое пространство, а Донни замер у входной двери, терпеливо ожидая свою заветную коробку с игрушками, которую отец с братом всё никак не заносили в дом. Вечером вся семья собралась на кухне. Эмили нарезала пирог Грейс, который, на удивление, оказался действительно вкусным и сладким. Дом наполнился ароматом корицы и чая. Застелив постели свежими простынями, родители сначала уложили Донни, а затем и Кирана. Итан, считавший себя слишком взрослым для родительских «колыбельных», лег сам и моментально провалился в глубокий сон. Так началась жизнь Моррисонов в Оквуде — их новом доме, который в тот вечер казался им тихой гаванью. Наступила прохладная осень. Зелень сменилась золотом. Жизнь семьи Моррисон вошла в колею: мальчиков устроили в городскую школу, а Питт нашел место офисного служащего неподалеку. Дом постепенно оживал. На дорожках виднелись свежие клумбы, а в комнатах появились белоснежные шторы с рюшами, которые так любила Эмили. Гостиная преобразилась: мягкий ковер, новый диван и главное сокровище для детей — телевизор, у которого они теперь коротали вечера. Комнаты мальчиков стали отражением их миров. У Итана всегда царил полумрак, стены украшали плакаты футбольных команд и рок-групп. Киран же, напротив, обожал свет — его занавески почти всегда были распахнуты, на подоконнике тянулись к солнцу мамины цветы, а на столе книги были расставлены с несвойственной детству педантичностью. В комнате маленького Донни царил детский хаос: разбросанные игрушки и яркие маркерные узоры на обоях — родители позволили сыну эту шалость перед будущим ремонтом. Лишь застеленная Эмили маленькая кроватка не вписывалась в общую атмосферу. Тетя Грейс заходила к ним всё чаще. Эмили не любила эти визиты, но воспитание не позволяло ей грубить старушке.

Однако с каждым приходом Грейс атмосфера в доме становилась тяжелой. Она критиковала всё: от расстановки кружек до чистоты пола. Доходило до абсурда — Грейс настойчиво советовала Эмили похудеть и состричь её роскошные темные волосы. — Они вытягивают из тебя жизнь, деточка, — шептала она, поправляя свое жидкое, крашеное, светлое каре, сквозь которое проглядывали залысины. Сама Грейс всегда одевалась со вкусом, а на её пристарелых пальцах неизменно поблескивали перстни. — Ну ты же видишь, что тарелки стоят криво! — в очередной раз пропела Грейс, указывая на сушилку. — Да, я позже поправлю, — терпеливо отозвалась Эмили. — Как же я посмотрю в глаза Маргарет на том свете? Она ведь спросит меня, почему я не следила за её домом! — Вообще-то, Грейс, теперь это наш дом, — мягко, но твердо отрезала Эмили. Старушка замерла. Несколько мгновений она смотрела на Эмили тяжелым, недобрым взглядом. Но затем на её лицо натянулась привычная фальшивая улыбка. — Да... ты права, — проскрипела она. — В таком случае, на сегодня я закончила. Грейс ушла, плотно прикрыв за собой дверь. Эмили выдохнула. В доме наконец стало тихо.

В этот же вечер Киран вместо скучных уроков предпочел улицу. Это было на него не похоже, но именно тишины и высоты он желал в данный момент.

Взобравшись на старую яблоню, на ту самую мощную ветку возле окна комнаты Донни, Киран осматривал Оквуд. В руках он вертел только что сорванный плод; прохладный ветер щекотал его темные волосы, а желтые, как у матери, глаза задумчиво смотрели вдаль. Его умиротворение нарушил громкий звук мотора, разрушающий тишину Оквуда. Тяжелый фургон замер у ворот соседского дома. С пассажирского сиденья вышел мужчина. Темнокожий, на вид лет тридцати, высокий и крепко сложенный. Уперев руки в бока, он с сомнением осматривал обветшалый фасад, как вдруг, почувствовав на себе чей-то взгляд, резко повернул голову в сторону яблони. От неожиданности Киран едва не выронил яблоко. Поймав его в последний момент, мальчик смущенно улыбнулся и приветливо махнул соседу рукой.

Мужчина ответил тем же жестом и широкой, по-настоящему лучезарной улыбкой. Спешно спрыгнув с яблони Киран подошел к подобию забора, который разделял их с новым соседом.

— Вкусно? — негромко спросил он. Голос у него был приятный, с легкой хрипотцой. — Если честно, не особо, — признался Киран. — Внешность обманчива, да? — кивнул мужчина на красивый красный бок яблока. — Я Маркус. А ты? — Киран. — Приятно познакомиться, Киран. — У вас совсем мало вещей, — подметил мальчик, разглядывая полупустой кузов. — Да, я здесь ненадолго. Хочу подлатать дом и продать его. Ну что ж, будем знакомы, сосед. С этими словами мужчина скрылся в темном чреве своего нового жилища. Киран, глядя ему вслед, краем глаза уловил мимолетное колыхание шторы на втором этаже дома тети Грейс. Немного погодя мальчик вернулся в дом, горя желанием рассказать родным о новом знакомом.

Глава 3. Мокрые следы.

Дверь за спиной отца захлопнулась. В прихожей воцарилась такая тишина, что Итан слышал собственное рваное дыхание. Питт не двигался — он замер, положив увесистую ладонь на плечо синего мальчика, словно охранял свою самую ценную добычу. В этой тишине внезапно раздался звук. Ритмичный. Тяжелый. Мокрый.

Кап...

Крупная капля сорвалась с подола пропитанной ледяной водой рубашки Эдриана и ударилась о половицу.

— Итан, — голос отца прозвучал как скрежет металла по стеклу. — Ты слышал меня. Переселяйся к Кирану. Эдриану нужна комната. Живо.

Отец не стал дожидаться ответа. Он развернулся и направился к своему кабинету, расположенному прямо под комнатой Итана. Дверь захлопнулась с громким щелчком.

— Иди… за мной. — Хо… ро… шо… — вытолкнул он из себя булькающий звук, больше похожий на то, что мальчик пытается говорить, не выплёвывая воду.

Поднявшись на второй этаж, Итан ворвался в свою комнату. Он начал лихорадочно сгребать вещи, не заботясь о том, что они мнутся. Когда он, нагруженный горой тряпья, попытался боком протиснуться мимо Эдриана, стоявшего в дверях, мальчик снова открыл рот:

— Хо… ро… шо… — выдохнул он прямо в лицо старшему брату. От этого дыхания пахло сырым подвалом.

Итан забросил вещи в комнату Кирана и обессиленно опустился на край постели.

— Итан, я ничего не понимаю, — прошептал средний, наблюдавший за этой картиной из дверей своей комнаты.

— Я тоже не понимаю, но отец сказал...

— «Отец сказал»? — перебил его Киран. — Ты видел его? Он притащил в дом ребенка с ужасного холода! Босого, синего и мокрого! Папа, сошел с ума! Ты просто так отдаешь ему свою комнату?

— Замолчи! — шикнул Итан. — Нам нужно просто… поговорить с ним. Где Донни?

Старший брат даже не заметил малыша, который с самого начала находился в комнате. — Я здесь, — прошептал он, сидя на маленьком кресле в углу.

Немного успокоившись, Итан вышел в коридор и, озираясь по сторонам, спустился вниз к кабинету. Тук-тук-тук. Тишина. Итан постучал громче. Снова ни звука, только метель за окном билась в окна. — Отец, я слышал, как ты вошел. Нам надо поговорить. — Я знаю, — отозвался Питт из-за двери. — Я могу войти? — Нет. Я занят работой, Итан. Поговорим позже. — Но... — Никаких «но». Возвращайся в постель- голос прозвучал безэмоционально, сухо.

Итан постоял у закрытой двери, чувствуя, как от неё веет холодом. Он уже решил развернуться, как вдруг прямо за спиной раздалось отчетливое:

Кап.

Сердце старшего брата словно подпрыгнуло к горлу. Он медленно, затаив дыхание, обернулся. В проеме прихожей стоял Эдриан. Слегка склонив голову набок, он начал медленно приближаться. Итан замер, но заставил себя заговорить:

— Отец занят. Не нужно его отвлекать. Пойдем... наверх.

Итан двинулся к лестнице, надеясь, что «брат» последует за ним. Но Эдриан вдруг подал голос:

— Па-па...

Снова это мерзкое бульканье, словно звук шел из глубокого колодца. «Может, он просто болен? У него лихорадка?» — мелькнула в голове Итана спасительная мысль.

— Ты в порядке? — спросил он, смотря на ребенка. Но тот не ответил. Не моргая он продолжил смотреть на запертую дверь.

— Пойдем, Э-э... Эдриан? — он с трудом вспомнил имя.

— Хо… ро… шо… — снова вырвалось из горла мальчика.

Они поднялись. Итан проводил его взглядом до дверей своей бывшей комнаты и, как только Эдриан скрылся внутри, юркнул к братьям. С порога на него накинулся Киран:

— Что сказал отец? — Поговорим завтра. Он занят. Думаю, он нам все объяснит. Не кипишуй и ложись спать, — отрезал Итан. Он почти запрыгнул на кровать, с головой укутавшись в одеяло, словно это могло защитить его от всего мира.

Но Киран всё никак не мог успокоиться. Он ходил кругами по комнате, перебирая возможные варианты случившегося. От невообразимых теорий заговора и инопланетян он пришел к более естественной версии.

— Быть может, это и правда наш брат? А отец его похитил и привёз сюда? Мама ведь... — Ты знаешь, что с мамой, Киран, — перебил старший. — Хватит об этом.

Мальчики всё уже давно осознали. Они понимали, что мама больше не вернётся. Но отбирать надежду у маленького Донни они не хотели. Грустно глянув на младшего, Киран всё же сдался.

— Донни, иди к себе, — буркнул он. Малыш послушно слез с кресла и поплёлся к выходу . Прижимая к себе слоника, он вышел в темный коридор. Стоя у двери в свою спальню, он почувствовал на себе чей-то взгляд. Повернув голову, в проеме комнаты Итана он увидел Эдриана. Тот вперил в него свой холодный взгляд.

— Ты… пришел от мамы? — поинтересовался Донни.

Эдриан со скрипом склонил голову набок. Из горла вырвался вздох: — Ма… ма…

Испугавшись его голоса, Донни юркнул в свою комнату. Там он сразу щелкнул выключателем — маленький ночник в виде яркого желтого цветка разлил по стенам мягкий, успокаивающий свет. Малыш забрался под одеяло, уткнулся носом в плюшевое ухо своего «защитника» и зажмурился, стараясь представить себе, что всё это лишь страшный сон.

Ночь под шум метели накрыла Оквуд. Сон наконец укрыл малыша Донни от страхов за дверью. Но поздней ночью он проснулся от громкого стука двери - отец вернулся в спальню. Будучи уверенным, что ещё один защитник на своём месте, снова постарался уснуть, но услышал другой звук. Из комнаты новоиспеченного брата. Грохота старой двери комнаты Эдриана не было, но он знал, кто именно ступает по этажу. Шлепанье босых, хлюпающих ног раздавалось по пустому коридору, пока не остановилось у его комнаты. Внезапно стало так холодно, что у Донни вырвалось облачко пара, а ночник-цветок на мгновение мигнул. Ребёнок крепче прижал слоника к себе, закутался в одеяло и стал прислушиваться. Слышно было только неровное дыхание. С пола словно понесло сыростью. Буквально вжавшись в кровать, он затаился. Прошла почти целая вечность для маленького Донни, когда шаги снова возобновились. Скрип — отворилась комната Питта. Хлопок — закрылась. Донни подскочил с кровати и решил на безопасном расстоянии заглянуть в щель двери. Никого. Тогда он схватил Слоника за хобот, мигом открыл дверь и выскочил в коридор. Поскользнувшись на мокрых пятнах, мальчик заметил: блестящая цепочка следов вела в комнату отца, а у его собственной двери застыла лужица — немой знак того, что чужак только что стоял здесь . В ужасе отпрянув от неё, он ринулся к братьям в поисках защиты.

— Итан, Итан, мне страшно! — нервно тряс мальчик брата. — Ммм, что такое, Дон? — сонно промямлил тот. — Он был у меня под дверью, а потом ушел к папе, — чуть ли не рыдая, рассказывал он. — Что? — уже подскочил старший. — Что у вас за пожар случился? — отозвался сонный Киран.

— Синий мальчик приходил ко мне, — уже не сдерживая слёз, сказал ребёнок. — Чего? Зачем? — начал засыпать вопросами средний брат. — Чшш, — шикнул старший. — Он же уже ушел, да, Донни? Всё хорошо, иди к нам. — Открывая одеяло, он пытался успокоить напуганного ребенка. — Но, Ит... — Я завтра со всем разберусь, — отрезал он, мягко укладываясь с братом на кровати.

Итан старался изо всех сил не показать своего страха. Он ещё долго не мог уснуть: то и дело парень представлял себе, как Эд подходит к их двери, и думал о том, как защитит своих братьев. Но звуки больше не повторялись. А в голове у Итана так и вертелась мысль о том, что этот необычный мальчик ушел в комнату Питта. Наконец сон одолел его, и он уснул под мерное сопение своих братьев.

Утром Питт вышел расчищать снег, не сказав проснувшемуся так рано Итану ни слова. Грейс появилась около девяти утра. Она открыла дверь своим ключом, прижимая к груди пакет с красными яблоками.

— Питти, я принесла немного свежих...

Слова застряли у неё в горле. С верхней ступеньки лестницы на неё смотрела пара немигающих голубых глаз. Пакет выскользнул из рук Грейс, яблоки с грохотом рассыпались по ковру. Женщина начала мелко дрожать. Итан выскочил из гостиной на шум.

— Тетя Грейс! Всё в порядке?

Увидев его синюю кожу, из горла Грейс вырвался только неясных хрип. Она резко развернулась и бросилась прочь в снежную мглу. Итан остался стоять среди рассыпанных яблок, глядя, как Эдриан медленно провожает беглянку взглядом. Немного погодя он вернулся в комнату.

После столь неоднозначной сцены в голове старшего появилось ещё больше вопросов. Быстро собрав упавшие плоды и отнеся их на кухню, он услышал за спиной:

— Ит, я есть хочу.

Младший Моррисон только поднялся с кровати. Обычно завтрак им готовила тетя Грейс или отец. Но их не было в доме, поэтому Итан как старший решил взять на себя готовку. Следом за младшим проснулся и средний брат. Несвойственный ему столь долгий сон отпечатался на его лице изломами от подушки.

— Подкидыш не выходил? — было первым, что он спросил. — Нет, — соврал Итан. — Хорошо. А где тетя Грейс? — Она придёт позже. А пока — на. — Старший брат поставил на стол тарелку с омлетом. Пах он вкусно, однако во время еды ребята то и дело доставали яичную скорлупу из блюда. — Повар ты так себе, — констатировал Киран. — Будешь питаться одной кашей, если тебе не нравится, — грозно сказал Итан.

После завтрака ребята решили дождаться отца и посидеть в гостиной, и по обыкновению принялись смотреть телевизор, стараясь отвлечься. Тщетно пытаясь набрать Рори по телефону, старший снова повесил трубку. — Тишина, — с грустью в голосе сказал он.

— А что с нашими уроками?

— Я не знаю, Дон, — ответил Итан, возвращаясь обратно на диван. — Я обещаю тебе: отец вернётся, и мы всё решим, договорились?

Малыш радостно кивнул и продолжил просмотр странного детского шоу. «Идиллию» нарушил топот со второго этажа. Громкое стучание пяток о пол, от которых в гостиной задрожала люстра.

— Что, радуется своей новой комнате? — подал голос Киран. — Я ещё не всё забрал оттуда. Да и он не ел сегодня ничего. Пойду проведаю, — отозвался старший.

Топот не прекращался. Итан поднялся на второй этаж, приблизился к шумной комнате и два раза постучал. Тук-тук. — Эээ.. Эдриан, — он снова забыл его имя, — у тебя всё хорошо? Тётя Грейс принесла яблок, хочешь одно? — Он аккуратно открыл дверь.

Его встретила гробовая тишина. Открыв дверь шире, мальчик заметил, что в комнате стало слишком холодно. — Ты что, открывал окно? А если ты заболе... — он осекся. В комнате никого не было.

— Хо… ро… шо…

Прозвучало за спиной Итана. В этот раз у парня волосы встали дыбом. Если Эдриан стоит за его спиной, кто же тогда топал? Медленно обернувшись, он встретился с новым «братом» глазами. Они по обыкновению не моргали, с его светлой рубашки так и продолжали падать капли. Существо прошло в комнату мимо Итана, который так и застыл с приоткрытой дверью. Впустив нечто в своё бывшее обиталище, парень захлопнул дверь и бросился вниз.

— Топот, вы слышали топот? — Да, Ит, что случилось? Посмотрев на перепуганного Донни, юноша промолвил: — Всё хорошо, это был Эдриан. — Он взглянул на Кирана и кивнул, давая понять, что позже всё объяснит.

Наступил поздний вечер, отца всё ещё не было. Киран и Донни мирно сопели на диване: последние события сильно выбили их из колеи. И когда, казалось бы, сновидения начали поглощать и старшего Моррисона, тяжело моргнув, он увидел чей-то размытый силуэт. Осознание того, что происходит, пришло не сразу. Только проморгавшись, он понял, кто стоит перед ним.

Мокрый мальчик стоял напротив дивана и... улыбался. Итан никогда не видел таких жутких улыбок. Изо рта будто местами торчала земля.

— А? Что ты тут делаешь? — стараясь не выдать страха и не разбудить младших, прошептал он. — Хи-хи-хи… — посмеялся мальчик и умчался в свою комнату.

«Ненормальный, — подумал Итан. — Нам серьёзно нужно поговорить с отцом».

После этого парень не мог и глаза сомкнуть. Стоило ему опустить веки, как на него снова смотрел Эдриан.

Когда открылась входная дверь, по гостиной пробежал ледяной холодок.

Глава 4. Трещина.

Шли недели, и золото Оквуда сменилось серой пеленой октября. Питт возвращался с работы всё позже. Он входил в дом, пахнущий офисной бумагой и усталостью, едва касался губами щеки Эмили и тут же уходил в мастерскую или садился за бумаги. Между ними выросла стена из вежливого «Как день?» и холодного «Нормально». Но страшнее тишины мужа были звуки самого дома. Однажды ночью, когда Питт крепко спал, Эмили почувствовала, что матрас под ней... влажный. Она вскрикнула, вскочила и включила свет, ожидая увидеть лужу, но простыни были абсолютно сухими. Питт даже не проснулся. Он лежал неподвижно, и его дыхание было таким редким, что Эмили на мгновение показалось, будто он не дышит вовсе. Начали происходить странные вещи. То её любимая расческа окажется на верхней ступеньке лестницы. То кухонное полотенце, которое она точно вешала на крючок, обнаружится скомканным и мокрым в раковине. — Питт, ты перекладывал мои вещи? — спрашивала она за завтраком, нервно помешивая кашу. — Нет, Эм. Ты просто стала рассеянной. Тебе нужно больше отдыхать. Его спокойствие пугало больше, чем сами странности. Он верил дому, а не ей.

А через дорогу, в доме Маркуса, всегда горел теплый свет. Сначала Маркус зашел попросить гаечный ключ. Потом — принес корзину груш. А однажды, когда в доме Моррисонов внезапно засорилась раковина, а Питт был вне зоны доступа, мужчина просто закатал рукава и исправил всё за полчаса. — У тебя золотые руки, — смеясь, сказала Эмили, наливая ему чай в благодарность. — Просто не люблю, когда красивые женщины расстраиваются из-за чепухи, — ответил он с той самой легкой улыбкой, от которой в груди у Эмили становилось непривычно жарко. Они стали видеться почти каждый день. Пока дети были в школе, Маркус заходил «на минутку», и эта минутка растягивалась на часы. Они сидели на кухне. Эмили смеялась над его историями о жизни в большом городе, и этот смех, яркий и живой, наполнял дом, вытесняя из углов затхлую тишину Оквуда.

И тогда в её жизни окончательно закрепился он, Маркус. Он был единственным, кто верил. Когда она, дрожа от необъяснимого холода, выходила на крыльцо, тот уже стоял у забора. — Эй, соседка, ты выглядишь так, будто увидела привидение, — кричал он. — Заходи на чай, я как раз испек черничные кексы. Рецепт моей бабушки из Луизианы! В его доме всегда было тепло. Там играл старый проигрыватель, пахло специями и деревом, а не плесенью. Маркус слушал её. Он не говорил: «Тебе кажется». Он просто подливал ей горячего чая и накрывал её ладонь своей. — Этот город странный, Эм. Я тоже чувствую, как он давит, - признавался он, и в его голосе не было насмешки. В эти мгновения Эмили ощущала, что она всё ещё жива. Она смеялась, глядя в его темные, добрые глаза, и на время забывала о тенях в углах своего дома.

А в этот самый момент Грейс, стоя у своих ворот, видела их силуэты в окне Маркуса. Она видела, как Эмили подается вперед, как её пальцы переплетаются с пальцами соседа.

Когда вечером Питт, пошатываясь от усталости, шел от машины к порогу, Грейс «случайно» оказалась на его пути. — Тяжелый день, Питти? — шептала она, заботливо поправляя ему воротник. — Береги себя. А то Эмили совсем заскучала... Хорошо, что сосед такой внимательный, не дает ей грустить, пока ты на работе. Почти каждый день у вас засиживается. Или она у него. — Он просто помогает, Грейс, — глухо отвечал он. — Конечно, милый. Конечно.

Он действительно доверял жене, и уж точно не питал ненависти к Маркусу. Пару раз они устраивали совместные барбекю, временами что-то чинили вместе. И вообще, мужчина казался Питту "классным парнем" - из тех, кто может и беседу поддержать, и тяжелую доску.

Ужин прошел в гнетущем молчании, которое нарушалось лишь мерным стуком вилок о тарелки. Питт почти не ел. Он сидел, подперев голову рукой, и бросал на Эмили странные, колючие взгляды. Каждый раз, когда она поднимала на него свои желтые глаза, он тут же отворачивался, принимаясь изучать узор на скатерти. — Питт, что с тобой? Ты сам не свой, — наконец не выдержала Эмили, накрывая его ладонь своей. — Всё нормально, — буркнул он, резко убирая руку, якобы для того, чтобы взять стакан с водой. — Просто устал на работе. Дети чувствовали это напряжение. Итан и Киран быстро доели и, не дожидаясь десерта, ускользнули в свои комнаты. Когда дом погрузился в ночную тишину и родители легли в постель, Питт долго лежал неподвижно, спиной к жене, уставившись в стену. Эмили уже начала проваливаться в сон, когда его голос разрезал тишину. — Ты с ним спишь? — спросил он напрямую. Сон мгновенно слетел с Эмили. Она резко приподнялась на локте, не веря своим ушам. — Что?! Питт, ты в своем уме? Что за бред ты несешь? — в её голосе гнев мешался с обидой. — Просто ответь, — его плечи в темноте даже не дрогнули. — Нет, конечно же нет! — Эмили с силой выдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. — Питт, Маркус — просто сосед. Пока тебя нет, он помогает мне по дому, заменяет твои руки в делах, которые я не могу сделать сама. Не более того. Господи, как ты мог такое подумать? Она придвинулась ближе, обняла его со спины, прижавшись щекой к его лопатке, и коснулась губами его плеча. Питт не пошевелился, оставаясь таким же жестким и далеким. — Хорошо, — недоверчиво произнес он спустя долгую минуту. Эмили закрыла глаза, надеясь, что буря миновала, но Питт так и остался лежать, широко открыв глаза и всматриваясь в серую стену, пока в его голове слова Грейс медленно пожирали слова жены.

Утро выдалось туманным и липким. Как только школьный автобус увёз старших мальчиков, а машина Питта скрылась за поворотом, на пороге возникла Грейс. Она выглядела необычайно бодрой. — Оставь Донни мне, деточка, — пропела она, не дожидаясь приглашения. — Вижу, у вас выдались тяжелые дни. Малыш поиграет у меня с моими старыми пуговицами. А ты приди в себя, отдохни. Эмили, измотанная ночным допросом, лишь благодарно кивнула. Как только за Донни закрылась дверь, в доме воцарилась тишина, и тогда Эмили принялась за уборку, тщетно пытаясь отвлечься от тяжелых мыслей. Но дом словно издевался над ней. Она только что аккуратно сложила плед в гостиной и ушла на кухню за водой, а вернувшись, обнаружила его брошенным посреди комнаты, смятым и влажным на ощупь. — Питт? — позвала она, хотя знала, что мужа нет. — Донни? Ответом был лишь протяжный скрип половиц наверху. Эмили поднялась в спальню, но стоило ей войти, как за спиной с грохотом захлопнулась дверца шкафа. Она резко обернулась — пусто. На тумбочке стояла её расческа, которую она точно оставляла в ванной. Эмили замерла посреди комнаты, прижимая ладони к вискам. — Я схожу с ума, — прошептала она, глядя на то, как её любимая ваза медленно, на миллиметр, сдвигается к краю стола. — Это просто усталость. Это просто дом. Спустившись низ, стараясь не обращать внимания на происходившее Эмили кружилась по гостиной, а в это время из радио играл весёлый мотив. Один поворот — и она замерла. На плечо легла тяжелая, ледяная ладонь. Хватка была слишком явной, слишком человеческой, чтобы быть сквозняком. — Питт, не смешно! — она обернулась с улыбкой, ожидая увидеть мужа, но гостиная была пуста. Лишь занавеска едва заметно колыхнулась. — Питт? — протянула она, обходя комнаты. — Твои шуточки не пройдут! Наверху послышались тяжелые, уверенные шаги. Дверь в комнату Итана распахнулась, ударив о стену. Эмили, раззадоренная игрой, взбежала по лестнице. Ей хотелось, чтобы это был Питт. Ей нужно было, чтобы это был он.

— Попался! Я тебя нашла! — задорно кричала она, заходя в комнату. Её встретила гробовая тишина, но воздух в комнате Итана внезапно стал до мурашек ледяным. Эмили сделала шаг внутрь, и дверь за её спиной с тяжёлым грохотом захлопнулась. В ту же секунду Эмили почувствовала чужое дыхание. Оно коснулось её шеи. Невидимые пальцы, похожие на пучки мокрых водорослей, вцепились в её волосы, с силой дернув голову назад. Эмили вскрикнула, но звук застрял в горле, когда что-то холодное и скользкое, напоминающее кожу утопленника, плотно прижалось к её лицу, перекрывая дыхание. Она начала исступленно отбиваться от пустоты, но невидимый враг был повсюду. Раздался резкий треск — шелк платья лопнул на плече, словно его разрезали ледяной бритвой. В следующую секунду по телу Эмили прилетел первый удар. Это не был кулак. Это было ощущение, будто её хлещут по коже огромной ледяной ладонью. Хлесткие шлепки эхом отдавались в тишине комнаты, оставляя после себя красные следы. Эмили рухнула на колени, закрывая голову руками. Она чувствовала, как невидимые ступни — тяжелые и мокрые — обходят её кругом. Нечто словно наклонилось к самому её уху, и вместо шепота она услышала звук лопающихся пузырьков воздуха. Так же внезапно всё прекратилось. Давление исчезло, оставив Эмили в оглушительной тишине, наедине с собственным хриплым плачем.

Эмили, спотыкаясь и захлебываясь рыданиями, вылетела из комнаты и бросилась прочь из дома. Сердце в груди билось одним именем: Маркус. Увидев на пороге растрепанную, избитую женщину в разорванном платье, Маркус без слов втянул её в прихожую. Лишь когда она немного успокоилась над чашкой горячего чая, он глухо спросил: — Что случилось? Это сделал Питт? — Не Питт... дом... — выдохнула она, содрогаясь. — Не защищай его! — Маркус вскочил, его кулаки сжались. — Если это он, я обещаю... — Нет! Маркус, милый, поверь мне, это не он! — Эмили кинулась к нему, пытаясь удержать, и уткнулась лицом в его грудь. Слово «милый» эхом отозвалось в голове мужчины. Маркус замер, чувствуя её дрожь. Неведомая сила — или просто долгое, подавляемое влечение — толкнула его вперед. Он поцеловал её. Сначала она протестовала. «Это неправильно, нет...» — шептал разум. Но холод Оквуда требовал огня. И Эмили растаяла, отвечая на поцелуй, ища в нем спасение от того, что только что терзало её за стеной.

Шипение Грейс сработало как медленный яд. Питт решил проверить всё сам. В тот день он вернулся из офиса на три часа раньше, оставив машину за пару домов, чтобы его приезд остался незамеченным. Дома было подозрительно тихо. Входная дверь оказалась распахнутой настежь — сквозняк гонял по прихожей палые листья. Обойдя все комнаты, Питт не нашел жену. Тягучее, липкое чувство страха разлилось по телу. Он выбежал на участок, заглянул в сарай, а затем, ведомый темным предчувствием, бросился к дому Маркуса. — Эмили! — кричал он, барабаня в запертую дверь соседа. — Эмили, ты там?! Он заглядывал в окна, срывая голос, пока на крыльцо дома напротив не выбежала Грейс. — Питти, что случилось? — она всплеснула руками, хотя в её глазах не было удивления. — Грейс, слава богу… Я не могу найти Эмили. Её нет дома! — Пойдем ко мне, дорогой. Донни уже заждался, мы как раз дорисовали картинку. Я налью тебе кофе, и мы вместе подождем нашу пропажу. — А если с ней что-то случилось? — Питт тяжело дышал, его лицо пошло красными пятнами. — Не переживай раньше времени, — бросила старушка, мягко, но властно взяв его под локоть. — Найдется твоя Эмили. Они сидели на кухне Грейс. Донни возился с игрушками в углу, а Питт застыл у окна, не прикасаясь к остывающему эспрессо. Наконец, у ворот затормозил школьный автобус. Итан и Киран, смеясь, выскочили на дорожку и скрылись в доме. И в этот же миг Питт увидел её. Эмили выходила из дома Маркуса, кутаясь в его старую фланелевую рубашку. Она торопливо пошла к своему крыльцу. — Грейс, приведешь Донни позже? — голос Питта стал пугающе тихим. — Конечно, мой дорогой. А ты куда? — У меня появились дела в Портленде. Нужно… заскочить в пару мест. «Делами» Питта оказался бар «Веселый Рой». Весь вечер он провел за липкой стойкой, вливая в себя дешевое виски и слушая, как внутри него кричит раненое самолюбие.

Эмили не сомкнула глаз. Тем вечером она долго, до боли терла себя мочалкой, пока кожа не стала пунцовой, словно пытаясь содрать с себя память о прошедшем дне.

Питт вернулся глубокой ночью на такси, оставив свою машину на городской парковке. Он вошел в дом бесшумно, как вор. Эмили в это время стояла на кухне в тусклом свете единственной лампы и в двадцатый раз терла любимую тарелку Кирана. Моррисон — так она называла мужа про себя после каждой ссоры- принёс с собой запах перегара, который мгновенно заполнил коридор, отравляя уют обжитой кухни. — Ты сегодня была у него? — Питт замер в дверях, не снимая куртки. Его лицо, осунувшееся от работы и выпивки, казалось высеченным из серого камня. Эмили вздрогнула, едва не выронив тарелку. Пальцы мелко дрожали, напоминая о тепле рук Маркуса, которое еще, казалось, не остыло на её коже. — Питт... я просто заходила за сахаром. Ты ведь знаешь, Грейс вечно всё переставляет, я ничего не могу найти в собственном шкафу. — За сахаром? Два часа? — он шагнул в круг света, и Эмили увидела его налитые кровью глаза. — Я видел, как ты выходила от него, Эм. Ты улыбалась так, как не улыбалась мне уже год. — Потому что он разговаривает со мной! — сорвалась Эмили. Тарелка со звоном опустилась на стол, едва не расколовшись. — Потому что он не смотрит сквозь меня, как на пустое место! Питт, этот дом... он убивает нас! Ты вечно на работе, а когда возвращаешься — ты как тень. Я слышу шепот в стенах, я просыпаюсь в ледяной воде, а ты говоришь, что мне кажется! Мне страшно, Питт! Мне здесь невыносимо! Она кричала, и горячие слезы жгли щеки. Питт замер, оглушенный этим потоком боли. Он смотрел на жену и вдруг увидел в её желтых глазах не измену, а чистый, беспримесный ужас. Тень подозрений, заботливо вскормленная Грейс, на мгновение отступила, сменившись старым, почти забытым чувством вины. — Прости, — глухо сказал он спустя вечность. Алкогольный туман в его голове начал рассеиваться, оставляя лишь горький осадок. — Прости меня, Эм. Я... я не знал, что всё так плохо.

Питт подошел к ней и крепко прижал к себе. Эмили, всё еще содрогающаяся от рыданий, уткнулась ему в плечо, вдыхая резкий запах табака и спиртного. Он бережно гладил её по волосам, чувствуя, как внутри него умирает монстр ревности, уступая место решимости. «Я всё исправлю, — повторял он про себя, глядя в темный угол кухни. — Я всё исправлю». Прошла неделя. Дом словно затих, притаился. Он больше не беспокоил Эмили: не шептал, не скрипел. Казалось, всё вернулось на свои места. Питт впервые за долгое время взял отгул. Утром он выглядел непривычно бодрым, в его глазах снова появился тот живой блеск, который Эмили полюбила много лет назад. — Собирайся, — сказал он, перехватывая её у лестницы. — Грейс посидит с детьми, а мы уезжаем в город. — Но куда? — Эмили замерла, прижимая к себе охапку белья. Её сердце радостно забилось. — Питт, что ты задумал? — Скоро всё узнаешь. Просто доверься мне. Грейс, стоявшая на пороге с корзинкой для рукоделия, проводила их странным, нечитаемым взглядом. Она не улыбалась и не ворчала — она просто смотрела им вслед, пока машина Питта не скрылась за поворотом, а затем медленно повернулась к детям. — Ну что, мальчики, — проскрипела она. — Кажется, сегодня мы будем играть по моим правилам.

Поездка в Портленд стала для Эмили настоящим спасением. После душных стен Оквуда, и после вездесущих «вонючих», как она их называла, веников Грейс — это был глоток живого, свободного воздуха. Светлый гостиничный номер встретил их ароматом свежего хлопка и чистоты. Эмили, верная своей привычке, сразу начала обживать пространство: по-хозяйски разложила мелочи на тумбочке, расставила косметику. Нанеся на руки ароматный крем, она присела на край огромной белоснежной кровати, дожидаясь Питта из душа. Однако, вернувшись в комнату, муж лишь сухо кивнул ей, растянулся на своей половине и закрыл глаза, явно собираясь уснуть. — Эй, сейчас же разгар дня! — Эмили разочарованно надула губы. — Мне нужно быть готовым к вечеру. И тебе бы следовало, — не открывая глаз, отозвался Питт. — Мне? — переспросила она, недоуменно вскинув бровь. — Да. Я знаю, сколько времени тебе нужно на сборы, а я как раз успею немного отдохнуть. — Но куда мы собираемся? — в голосе Эмили зажглось любопытство. — В «Теплую гавань». Эмили едва не подскочила на матрасе от восторга. — В «Теплую гавань»? Питт! Но это же самый дорогой ресторан в городе! — Ты мне дороже, — Питт наконец приоткрыл один глаз и слабо улыбнулся. — Столик забронирован на шесть вечера. У тебя ровно четыре часа. Эмили набросилась на него с поцелуями и объятиями, едва не задушив в порыве благодарности. Питт рассмеялся — искренне, — заключил её в объятия и нежно поцеловал в макушку. — Если не успеешь — наш столик заберет кто-то другой. — Да, да, я всё поняла! — она вскочила, послала ему воздушный поцелуй и, сияя от счастья, убежала в ванную.

На мгновение, глядя на свое отражение в зеркале, Эмили показалось, что из-за её плеча на неё смотрит кто-то чужой — кто-то с серым лицом и пустыми глазами. Но она лишь тряхнула головой, списывая это на игру света. Сегодня в её жизни не было места теням. Только Портленд, только Питт и она.

Стоя на пороге «Теплой гавани», Эмили не могла поверить своим глазам. На ней было лучшее синее платье, которое идеально подчеркивало фигуру и заставляло глаза сиять, играя на контрасте с темными волосами. Питт выглядел настоящим джентльменом в смокинге, который он надевал лишь в самых исключительных случаях. Ресторан был по-настоящему шикарным. На ресепшене их встретила обворожительная девушка и проводила к столику у панорамного окна, откуда открывался захватывающий вид на вечерний Портленд. Питт явно постарался. Живые цветы на столе обдавали Эмили нежным ароматом, а галантный молодой официант работал настолько слаженно, что казался частью самой музыки, звучавшей в зале. Они заказали вино и стейки. Эмили нравилось, что здесь ей не нужно было притворяться и жевать салатный лист — она могла быть собой. Они обсуждали всё: атмосферу, живую музыку, хвалили кухню и вышколенный персонал. Когда окончательно стемнело, официант принес длинные свечи в витиеватом подсвечнике. Их маленький уголок стал еще уютнее, отделенный от остального мира мягким золотистым свечением. После первой бутылки вина Питт заказал вторую. — И десерт, — игриво добавила Эмили. — И десерт, пожалуйста, — повторил Питт официанту. Когда они снова остались одни, Питт накрыл ладонь Эмили своей. Его взгляд стал серьезным и глубоким. — Эм... — начал он. — Я понимаю, что у нас сейчас тяжелый период. Но я не хочу, чтобы ты забывала: я рядом. Мы можем попробовать продать этот чертов дом и уехать, начать жизнь сначала. — Питт, я... — Постой, дай мне договорить, — он кашлянул, собираясь с мыслями. — Мы потерялись в одинаковых днях. Погрязли в этом доме. Но мы есть друг у друга. И у нас есть дети. Я обещаю, что буду брать больше отгулов. Мы снова будем устраивать вечера кино, как раньше. Я буду стараться, Эм. Правда. У Эмили затряслись руки. Слова признания о Маркусе — о том, что произошло между ними в ту минуту слабости и одиночества — жгли язык. Она уже открыла рот, готовая выплеснуть эту правду, но Питт опередил её: — Я люблю тебя, Эмили. — И я люблю тебя... Питти, — выдохнула она. Мужчина ошарашенно замер. Это прозвище он слышал только от Грейс, и на секунду в его глазах промелькнула тень. Но Эмили лукаво улыбнулась, и он понял, что это была всего лишь шутка. Питт рассмеялся и лишь сильнее сжал её ладонь, окончательно закрывая дверь в прошлое.

Позже, в номере отеля, их близость была отчаянной, почти яростной. Эмили впивалась пальцами в плечи мужа, словно пыталась удержаться за него, не дать себе соскользнуть обратно в туман Оквуда. Она засыпала на его плече, слушая ровное биение его сердца, и была абсолютно уверена: теперь всё точно будет хорошо.

На следующий день они проснулись только к полудню. Комната была залита светом, и казалось, что вчерашнее счастье никуда не исчезло. По радио заиграла незнакомая, ритмичная мелодия. Эмили, подхватив бокал с остатками вина, начала танцевать. Питт тут же присоединился, обнимая её за талию. Сначала они медленно качались, но когда темп музыки ускорился, они подхватили этот ритм. Шелковый халат Эмили взлетал при каждом повороте, обнажая её стройные ноги. Питт, никогда не считавший себя танцором, старался изо всех сил, вызывая у жены приступы звонкого хохота. Когда песня смолкла, они, запыхавшиеся и счастливые, долго стояли в обнимку, не желая отпускать этот момент. Весь день и вечер прошли в этой легкой, почти детской эйфории. Но утро понедельника неумолимо приближалось. Встав на рассвете и сдав номер, влюбленные отправились домой. По пути они заехали в большой супермаркет на окраине Портленда. Питт с энтузиазмом выбирал продукты, сладости для мальчиков и затейливую коробку дорогого чая для Грейс — в знак искренней благодарности за помощь с детьми. Проходя мимо витрины с аксессуарами, Эмили замерла. Её взгляд упал на тонкий кожаный браслет с серебристой вставкой. Обычная бижутерия, но в ней было что-то, напомнившее ей о Маркусе. Пока Питт был занят в отделе напитков, она быстро купила его. Эмили убеждала себя, что это правильно: она должна встретиться с соседом в последний раз, отдать этот подарок как символ признательности за поддержку и навсегда поставить точку. Она верила, что этот браслет станет её откупной монетой за спокойную жизнь с Питтом.

Поначалу они ехали весело. Питт, переключая передачу, то и дело накрывал ладонью колено Эмили, нежно поглаживая её через ткань платья. Она в ответ ласково касалась его щеки, и он, зажмурившись на мгновение, подставлял лицо под её пальцы, терся о них, как домашний кот. Казалось, Портленд едет вместе с ними в этом старом универсале. Но чем ближе был Оквуд, тем сильнее менялись сами пассажиры. Пейзаж за окном выцветал, превращаясь в серое полотно, и вместе с ним тускнели их взгляды. Питт снова стал напряженным: плечи окаменели, пальцы до белизны в костяшках сжали руль. Эмили видела это лицо сотни раз — лицо человека, который возвращается не домой, а на каторгу. Стараясь прогнать липкую тревогу, Эмили потянулась к радио и выкрутила громкость. Но вместо музыки салон наполнило яростное, злобное шипение статики, словно город подавал им сигнал. — Да что с тобой не так! — Питт раздраженно ударил ладонью по приборной панели. — Просто помехи, милый, не переживай, — Эмили попыталась разрядить обстановку и начала негромко напевать. Она сама не заметила, как с её губ слетела та самая джазовая мелодия, которую обычно насвистывал Маркус. Питт резко глянул на жену. В салоне стало физически холодно. Осознав, что сделала, Эмили осеклась, пробормотала извинения и попробовала напеть что-то другое, веселое и детское. — Прекрати, — тихо прошипел Питт. Эмили замолчала, прижавшись к окну. Остаток пути прошел в тяжелой, давящей тишине. И только когда колеса зашуршали по гравию у их ворот, радио внезапно включилось само собой, выдав чистый, звонкий аккорд, похожий на торжествующий смех. Они вернулись домой.

Услышав шум мотора, Киран первым выскочил на улицу. Он весело накинулся на родителей, обнимая сначала мать, а затем отца. В дом они входили под возбужденные рассказы детей о том, сколько сладостей им привезли. Однако, едва переступив порог, Эмили застыла. По всему дому висели новые пучки трав. Тяжелый, удушливый аромат заполнил прихожую, и у Эмили мгновенно отозвалось пульсирующей болью в висках. Грейс была на кухне — она сосредоточенно что-то заталкивала под хлебницу. — О, вы вернулись, голубки! — пропела старуха, не оборачиваясь. — Дети соскучились, а вот мне скучно не было. Эмили, я переставила чашки, перестелила постели, постирала твои ужасные занавески и пока повесила старые, те, что остались от Маргарет. Питти, и у тебя в кабинете я навела порядок. Питт зашел следом и увидел, как Эмили буквально закипает. — А еще, помнишь то пятно на полу в вашей спальне? Я его оттерла! — гордо заявила Грейс. — Вы были в нашей спальне? — голос Эмили прогремел как грозовая туча. — Грейс, на минутку, — Питт мягко взял старуху под локоть и отвел в гостиную. Эмили, тяжело дыша, прошла на кухню. Она слышала обрывки их разговора из-за двери: — Грейс, это было не обязательно. Эмили теперь хозяйка в доме, ей это неприятно... — Но я же старалась для вас, Питти! — в голосе Грейс послышались слезы. — Я ей всё объясню, не переживай. А это тебе, — Питт достал коробку дорогого чая. — Спасибо за выходные, нам это было нужно. Слезы мгновенно высохли. Старуха прижала подарок к груди и направилась к выходу. — Буду нужна — зовите! — крикнула она, даже не взглянув на Эмили. — Вас звать не надо, вы и так придете, — глухо отозвалась Эмили вслед захлопнувшейся двери. За ужином дети начали рассказывать странные вещи. Оказалось, Грейс пугала маленького Донни сказками об Оквуде и пыталась «впарить» ему новую игрушку — жуткую тряпичную собаку. Она забрала его любимого слоника под предлогом стирки, и Донни проплакал полдня, пока Итан и Киран не нашли «защитника» в мусорном ведре. Мальчики промолчали о находке, просто вернули слоника брату, но в их глазах теперь читалось холодное недоверие к «доброй соседке». Эмили выждала ночи. Когда дети уснули, в спальне Моррисонов вспыхнула не страсть, а ледяная ярость. Она шепотом кричала на мужа, требуя, чтобы «старая карга» больше не приближалась к их дому и не смела запугивать детей. Питт пытался защищать Грейс, лепетал про её преданность, но сам понимал: черта перейдена. Эмили отвернулась к окну. Там, через дорогу, в доме Маркуса горел одинокий свет. В кармане её плаща, брошенного на кресло, лежал кожаный браслет.

Утром, едва Питт уехал, Эмили схватила пальто. Браслет в кармане казался раскаленным углем. Она почти бежала к дому через дорогу, задыхаясь от холодного воздуха и собственного страха. Маркус встретил её на пороге, и его улыбка погасла, когда он увидел её лицо. Разговор не заладился с первой секунды. Эмили пыталась быть холодной, говорила о «благодарности за помощь» и о том, что им больше не стоит видеться так часто. — Ты пришла сюда, чтобы просто отдать мне эту безделушку? — Маркус крутил в руках кожаный браслет, и в его глазах читалась горечь. — Ты думаешь, это сотрет то, что было между нами? Ты боишься этого дома, Эм. Ты боишься Питта. И ты пришла сюда попрощаться, потому что Грейс вцепилась тебе в горло? — Замолчи! — сорвалась она. — Ты ничего не понимаешь! Я люблю своего мужа. У нас семья. А это... это было ошибкой. Оставь его себе и забудь обо мне. Они поругались — зло, хлестко, выплескивая всё то напряжение, что копилось неделями. Эмили выскочила из его дома, чувствуя, как внутри всё выжжено дотла. Вернувшись, она влетела в прихожую. Запах трав Грейс ударил в нос, вызывая тошноту. Больше она не могла этого терпеть. Срывая пучки полыни со стен, она едва не сорвала обои. Она металась по дому, выдирая «обереги» из углов, из-под кроватей детей. На заднем дворе, под старой яблоней, она развела костер. Сухие травы вспыхнули мгновенно, выбрасывая в серое небо горький, сизый дым. Эмили стояла у огня, глядя, как корчатся в пламени амулеты Грейс. Ей казалось, что вместе с ними сгорает и её страх. Она не видела, что из окна своего дома за этим костром наблюдает Грейс.

Соседа не было видно уже три дня. Маркус, обычно с утра до вечера мастеривший что-то во дворе, перестал выходить из дома. Его фургон стоял на обочине, засыпанный первой палой листвой, а окна оставались темными даже глубокой ночью. — Эмили, ты не знаешь, где наш сосед? — отстраненно спросила Грейс, без спроса вытирая очередную тарелку на кухне Моррисонов. — Понятия не имею. И мне всё равно, — отрезала Эмили, не поднимая глаз от плиты. После той ночи с Питтом она заставила себя вычеркнуть Маркуса из мыслей, запереть это воспоминание в самый дальний угол души. — Как это — всё равно? — Грейс прищурилась, и в её взгляде блеснуло торжество. — Вы же были друзьями, Эм. Тебе безразлично, что с ним сталось? — Абсолютно, — Эмили с силой грохнула сковородкой о конфорку. Той же ночью Грейс вышла из своего дома и, кутаясь в шаль, пересекла дорогу. Она подошла к крыльцу Маркуса и негромко постучала. Тишина. Грейс слегка повернула ручку — та подалась с тихим жалобным скрипом. Старушка переступила порог, и её тут же обдало могильным холодом и удушливой вонью гниения. В гостиной, свисая с перил лестницы в неестественной позе, Маркус «встретил» гостью. Его глаза, застывшие и выпученные, смотрели прямо на неё. Темная кожа мужчины в лунном свете казалась почти фиолетовой, а пальцы были скрючены, словно он до последнего пытался сорвать невидимую петлю. Маркуса больше не было в мире живых. Грейс ахнула, попятилась и сначала захлопнула дверь. Но через мгновение жадное любопытство взяло верх. Она снова вошла внутрь и буквально растворилась в густой темноте здания. На утро Грейс как ни в чем не бывало сидела в гостиной Моррисонов, неспешно прихлебывая свой любимый чай. — Эмили, а Маркус-то уехал, — бросила она между глотками. — Видать, не прижился в Оквуде. Собрал вещи и был таков. Эмили на мгновение замерла. Ей стало одновременно и невыносимо грустно, и радостно от этой мысли — если он уехал, значит, угроза для Питта исчезла. Она коротко кивнула Грейс и, пряча дрожащие губы, выбежала во двор за Донни.

Глава 5. Порог.

На звук открывающейся двери Итан выскочил в коридор, двигаясь бесшумно, чтобы не разбудить братьев. Увидев отца, он почувствовал, как напряжение, сковывавшее плечи последние часы, слегка спало.

— Я расчистил дорогу. Завтра я еду на работу, а вы — в школу, — бросил Питт, не глядя на старшего сына. Голос его звучал глухо, как из-под земли. — Будьте готовы.

— Хорошо. Но что с телефоном? Связи всё еще нет. И… — Итан подошел ближе, прикрыл рот ладонью и почти прошептал: — Что с Эдрианом?

В этот миг Питт начал стягивать перчатки, и Итан невольно вздрогнул. Пальцы отца были практически белыми, с болезненными багровыми пятнами. Казалось, он не лопатой махал, а голыми руками раздирал замерзшую землю.

— Грейси позаботится о нём. Она нам поможет, как всегда, — Питт небрежно швырнул куртку на вешалку и стащил сапоги, ударяя носком о пятку.

Он прошел в гостиную, где на диване вполглаза дремали младшие.

— Марш по комнатам! — скомандовал он.

Киран подскочил как ужаленный, а Донни лишь лениво приоткрыл глаза, всё еще прижимая к себе слоника.

— Где Грейс? Почему вы спите вечером? — Питт обвел комнату тяжелым взглядом.

— Её не было, — ответил Киран, потирая затекшую шею. — Мы сегодня завтракали омлетом со скорлупой. А еще, знаешь, что твой Эдриан вытворял?

Отец, уже стоявший на пороге кабинета, резко обернулся. Его взгляд, полный темной, давящей злости, пригвоздил Кирана к месту. Средний брат сжался, но упрямо продолжил:

— Он бегал и прыгал в своей комнате так, словно там стадо слонов скакало! Люстра чуть не обвалилась. И… мне кажется, на меня с потолка даже что-то упало.

— Понятно, — холодно отрезал глава семейства и отвернулся.

Итан, наблюдавший за этой сценой из проема, почувствовал, что если не спросит сейчас, то не спросит никогда. Когда Питт уже собирался закрыть дверь кабинета, Итан в три шага пересек гостиную и придержал тяжелое дубовое полотно.

— Я хочу поговорить.

— Заходи.

В кабинете пахло старой кожей и деревом. Питт по-собственнически обошел массивный письменный стол, поправил лампу, которая почему-то оказалась на самом краю, а не в центре, бросил ключи от машины на правую сторону и тяжело опустился в кресло, пряча свои изуродованные холодом кисти за дубовой столешницей.

Питт тяжело уставился на старшего сына, давая понять, что готов слушать. Его взгляд был неподвижным, как у манекена. — Я соврал, — начал Итан, чувствуя, как под этим взглядом слова застревают в горле. — Тетя Грейс была здесь сегодня. Она увидела Эдриана, испугалась и убежала. Отец, я настаиваю... ты должен объяснить, что происходит! Он напугал Донни ночью. — Что он сделал? — голос Питта остался ровным, чересчур спокойным. — Он… — Итан замялся, пытаясь облечь свой ужас в логичные слова. — Он просто стоял за дверью. — И всё? — Да... Моррисон тяжело вздохнул, и этот звук был полон усталого разочарования. — Итан, то, что ты врешь — это плохо. А Донни всего-навсего нужно перестать бояться выдуманных монстров под кроватью. — Но следы?! — Итан почти сорвался на крик. — Вода! Она всюду, где он проходит. Он вечно мокрый, вечно синий... — Итан, я не понимаю, о чем ты говоришь, — Питт медленно покачал головой. — Какое же у вас богатое воображение, мальчики. — Скажи хотя бы... откуда он? Он от мамы? В Питте что-то дрогнуло. Вопрос ударил в самую цель, сорвав маску безразличия. Глаза отца внезапно наполнились слезами, но они не покатились по щекам, а замерли в глазницах, превращая его взгляд в два мутных осколка стекла. Он моргнул, низко опустил голову и затараторил, словно зачитывал заученный текст: — Разговор окончен. Будьте готовы к семи часам утра. Иди, Итан. Я поговорю с Грейс и Эдрианом. Он больше не будет шуметь и «пугать» Донни. — Но... — Я СКАЗАЛ — ИДИ! — взревел Питт, ударив ладонью по столу. От неожиданности Итан отшатнулся и бросился к выходу. Закрывая тяжелую дверь, он на мгновение замер: ему почудилось, что в тени за спинкой отцовского кресла стоит Эдриан, положив свою синюю ладонь на плечи Питта. — Что случилось? — Киран, как всегда, ждал прямо за дверью. Итан глубоко вздохнул, расправляя плечи и стараясь придать голосу твердость. — У нас просто разыгралось воображение. Особенно у тебя, Киран. Тебе нужно меньше читать свои дурацкие страшные журналы. Он пытался говорить как отец. Пытался смотреть на мир глазами взрослого, отчаянно отгоняя от себя «жуткие теории Кирана» и собственный, кричащий от ужаса внутренний голос.

— Пойдёмте в комнаты, нам рано вставать. Завтра мы едем в школу, — скомандовал Итан, стараясь придать голосу ту самую сухую уверенность, которую он только что слышал в кабинете. — Рори, наверное, уже соскучилась по тебе, да? — съязвил Киран, не двигаясь с места. — Только о девушках своих и думаешь, а у нас в доме, между прочим, чертовщина какая-то происходит! — Иди уже, балабол, — отрезал Итан, не глядя на брата. Младшим ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Они поплелись гуськом по лестнице вверх. Итан шел первым, демонстративно игнорируя закрытую дверь комнаты Эдриана. Киран замыкал шествие, нервно вглядываясь в густеющую темноту коридора. Маленький Донни, стараясь не отставать, попытался шмыгнуть в комнату к старшим братьям, но Итан преградил ему путь. — Нет, Дон. Ты спишь у себя. — Что? — малыш поднял на него огромные карие глаза. Прядь волос, как и у самого Итана, настырно лезла ему в лицо, делая его вид еще более беззащитным. — Что?! — вскипел Киран — Ты его вот так одного оставишь в комнате?! Снизу, из-за приоткрытой двери кабинета, на шум донесся резкий голос Питта: — Ещё хоть звук от вас услышу — пойдёте спать в сарай! Вы меня поняли?! Мальчишки мгновенно притихли. Тяжелый стук закрывшейся двери кабинета прозвучал как финальный аккорд. — Что с ним такое? — в голосе Кирана больше не было злости, только горькая обида. — Он просто устал. Целый день расчищал снег, — выдавил Итан, хотя сам не верил ни единому своему слову. Отец никогда не был так груб. В памяти Итана всплыл единственный случай — через неделю после того, как Эмили «исчезла». Маленький Итан тогда подошел к нему с тем же вопросом: «Где мама?». — В который раз ты задаёшь мне один и тот же вопрос! Один и ТОТ ЖЕ!!! — взревел тогда Питт и ударил сына по лицу. Щека горела, слезы застилали глаза, а Питт, мгновенно осознав содеянное, рухнул перед ним на колени, сжимая в отчаянных объятиях: «Прости меня, Итан... Мама больна, ей нужно время. Пожалуйста, просто дождись её». Из тяжелых воспоминаний Итана вытянул Донни, дернув его за край рубашки. — Можно мне остаться с вами? — снова тихо спросил он. — Нет. Всё будет хорошо. Эдриан просто заходил к отцу, он не пытался тебя напугать. Тем более, у тебя есть защитник. С ним ведь ничего не страшно, верно? Малыш посмотрел на своего слоника, которого по обыкновению сжимал в руках, и медленно кивнул. — Вот и отлично. Молодец. В случае чего — мы прямо за стеной. Не бойся. — Я всё равно думаю, что это плохая идея, — бросил Киран. — Ты думать умеешь? — Итан попытался перевести всё в шутку, но взгляд остался холодным. — Ха-ха, о-о-очень смешно, — саркастично отозвался средний брат. Они разошлись по комнатам, и над домом Моррисонов окончательно сомкнулась ночь.

Киран быстро провалился в тяжелый сон, а Итан всё лежал на спине, уставившись в потолок. Мысли раз за разом возвращались к синему лицу, холодным глазам и бесконечному звуку капающей воды. В какой-то момент ему почудилось, что он действительно слышит это мерзкое «кап… кап…», но тишину комнаты нарушало лишь мирное сопение брата и завывание метели. Временами по стеклу барабанила ветка яблони, словно прося впустить её в тепло. Итан закрыл глаза и начал прислушиваться. Сначала звуки были хаотичными: шкряб, стук, скрип. Но затем… Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Итан распахнул глаза. Ритм был слишком выверенным. Тук. Тук. Тук. «Это ветер, это всё просто ветер», — твердил он себе, приподнимаясь на локтях. За окном в лунном свете метались только черные тени ветвей. — Боже, напридумываешь и сам веришь… дурак, — прошептал он, пытаясь унять дрожь. Он снова лег, но, повернувшись к двери, похолодел: в щели проема застыла высокая узкая тень. — Донни? — тихо позвал он. Ответа не последовало. Итан протер глаза, и тень исчезла, растворившись в полумраке. «Да чтоб тебя!» Он с головой накрылся одеялом и, борясь с липким страхом, наконец провалился в забытье. Утром мальчишки встали по будильнику. Разбудив Донни, они гуськом спустились на первый этаж. — Где Грейс? — недовольно спросил Киран, оглядывая пустую холодную кухню. — Мы что, опять твою стряпню есть будем? — Отец ведь дома. Сейчас узнаю. Итан поднялся на второй этаж и постучал в спальню Питта. — Тетя Грейс не пришла. Ты приготовишь завтрак? Отец? — Хо… ро… шо… — прозвучало за его спиной. Итан резко обернулся. В коридоре стоял Эдриан. Его одежда была такой же влажной, как и вчера. — Привет, Эд, — Итан попытался храбриться, хотя голос предательски дрогнул. — Ты… ты хочешь поесть? А? В этот момент из-за плеча ледяного мальчика внезапно выглянул Питт. Итана обдало холодом. — А… ты там спал? — Итан не знал, к кому обращается. — Мы готовы. Только завтрак нужно приготовить. — Готовы? — переспросил Питт. Его взгляд был отсутствующим, мутным. — Да, в школу ехать. — А, точно. Мы поедем. Просто позже. — Но мы ведь опоздаем! У меня тренировка, у Донни рисование… Моррисон посмотрел на сына так, словно тот нес бессмысленную чушь, закатил глаза и молча спустился вниз. Итан последовал за ним. Потрепав Донни по голове, Питт накинул куртку, влез в сапоги и, не сказав больше ни слова, покинул дом. — Машину греть пошел? — спросил Киран, жуя губу. — Наверное, — отозвался Итан, глядя в окно на серую мглу. — А есть мы будем? — У нас где-то было молоко и крекеры. Пойдет? — Сойдет.

После завтрака время потянулось вязко и бессмысленно. Когда прошел целый час, Киран не выдержал. — Да что это такое?! Мы вообще куда-то едем? — Отец сказал, что поедем чуть позже, — Итан старался не смотреть брату в глаза. — Позже? Это когда, завтра, что ли? — Успокойся, Кир. — Не хочу я успокаиваться! — Киран вскочил, размахивая руками. — Отец где-то шляется, потом приводит подкидыша, ты ему вечно потакаешь, делаешь всё, что он скажет, и молчишь! А я один пытаюсь хоть что-то понять! — При-вет… — позади мальчика раздался знакомый «захлёбывающийся» голос. Киран отскочил как ошпаренный, едва не перевернув стул. — Господи! Ты можешь хоть как-то оповещать о своём присутствии? И ты снова мокрый, блин! Весь ковёр перемазал! — Погоди, Кир, — Итан шагнул к Эдриану. — Послушай, Эд... отец сегодня спал у тебя? — От… ец… да… От… ец… — Эдриан медленно качнул головой. — Ты чего-то испугался? — Итан нахмурился. — Зачем отец пошел к тебе? — Хо… ло… дно… — выдавил синий мальчик, и в его горле что-то отчетливо булькнуло. — Ты чувствуешь? — Киран поморщился, принюхиваясь. — Воняет тиной. И тянет холодом, будто из морозилки. — И правда, — Итан поежился. — Черт, ты окно не закрыл? Он бросился наверх, в свою бывшую комнату. К его удивлению, окно было плотно заперто на шпингалет, но в помещении стоял дикий, пробирающий до костей мороз. А весь пол — от порога до кровати — был залит слоем ледяной воды. — Ну что? — спросил вернувшегося брата Киран. — Закрыл? Надо было сразу в окно ему и сигануть отсюда. Итан посмотрел на него таким взглядом, что Киран тут же развернулся и побрел к Донни — якобы потягать слоника за ухо, лишь бы не продолжать разговор. — Молоко? — Итан снова повернулся к Эдриану. — У нас есть крекеры. Ты любишь крекеры? — Не-ет… — голос мальчика прозвучал как скрип старой двери. — Хорошо. Я вытру пятно в своей… — Итан запнулся, — в твоей комнате. А ты, может, хочешь мультики посмотреть? С Донни? — Не-ет… «Чем же он занят целый день?» — пронеслось в голове у Итана. Повернувшись всем телом, словно тряпичная кукла, Эдриан медленно побрел обратно наверх. Его шаги по лестнице отдавались влажными шлепками. — Пфффф, — фыркнул вслед Киран. — Голодная смерть ему очень подходит. — Кира-а-ан! — Всё, всё, молчу!

Взяв в ванной тряпку и старое ведро, Итан поднялся на второй этаж. Он вошел в бывшую свою комнату, стараясь не смотреть на "подкидыша". Эдриан сидел на самом краю кровати. Вода методично стекала с промокшей насквозь простыни, разбиваясь о паркет с гулким, раздражающим звуком. — Я просто протру и уйду, — глухо сказал Итан, обращаясь скорее к пустоте, чем к мальчику. — Не буду тебя беспокоить. Синий мальчишка медленно повернул голову, провожая Итана немигающим взглядом. Парень опустился на колени и принялся за работу. Он тщательно собирал тряпкой ледяную воду и выжимал её в ведро. Мысли в голове путались: «Отец смеется нам в лицо… как он может не замечать этого? Как можно называть это воображением?» Надоедливое «кап-кап» не прекращалось, вытягивая из Итана последние капли терпения. И вдруг он замер. На его плечо легла тяжелая, массивная ладонь. Она была слишком большой, слишком широкой, чтобы принадлежать ребенку. Итан резко обернулся, едва не опрокинув ведро, но в комнате никого не было. Только Эдриан, всё так же неподвижно сидящий на краю кровати и сверлящий его взглядом. — Ш-ш-ш… ш-ш-ш… — губы синего мальчика зашевелились, выпуская облачко пара. — Что? — Итан почувствовал, как по спине поползли мурашки. — Ш-ш-ш… — Я не понимаю, что ты хочешь сказать! Не успел он договорить, как Эдриан резко подскочил, почти не касаясь пола, и пулей вылетел из комнаты. Его босые ноги зашлепали по дереву. Итан остался один посреди холодной комнаты. Глядя вслед мальчишке, он почувствовал, как внутри него что-то окончательно оборвалось. «К черту всё! — зло подумал он, бросая мокрую тряпку в ведро. — Пусть сами разбираются. И Грейс, и отец». Спустившись вниз, он увидел братьев, застывших в гостиной. — Пойду посмотрю, где отец, — бросил Итан, избегая смотреть на Кирана. — А вы будьте готовы. Скоро выходим. Эдриан замер у экрана телевизора, который дети оставили включенным, чтобы хоть как-то разогнать удушливую тишину дома. На яркие, кричащие кадры мультфильмов падал серый отсвет его кожи. Наскоро накинув куртку, Итан вышел на крыльцо, надеясь, что морозный воздух прочистит ему голову.

Оставив входную дверь позади, Итан почувствовал, как морозный ветер мгновенно пробрался под куртку. Он поежился и первым делом направился к гаражу, но тут же замер: на свежем снегу не было ни единого следа. Никто не шел в ту сторону. Никто не грел машину. «Тогда где он?» — прошептал Итан, оглядывая пустой двор. Предчувствие, липкое и холодное, заставило его двинуться в сторону дома тети Грейс. Тук-тук-тук — постучал он в массивную дверь. Тишина. Тук-тук-тук — снова ни звука. Тук-тук... — Кто? — раздался резкий, дребезжащий голос из-за двери. — Тётя Грейс, это Итан. Старушка приоткрыла дверь лишь на узкую щелочку. Итан увидел только часть её лица: бегающие, полные затаенного страха глаза и растрепанную прядь седых волос, которая выбилась из-под чепца. — Что случилось, дорогой? — она говорила быстро, словно хотела поскорее закончить разговор. — Вы не видели отца? Он должен был отвезти нас в школу, но я никак не могу его найти. — А ты уверен, что он вообще выходил? — Грейс сверкнула глазами. — Да, уверен. — Быть может, он пошел прогуляться в лес? — В такую-то погоду? — Итан нахмурился. В голове внезапно вспыхнуло воспоминание о заледеневших, багровых руках отца. — Кто знает, — Грейс уже начала закрывать дверь, но Итан успел придержать её ладонью. — Что ещё? — в её голосе прорезалось раздражение, граничащее с паникой. — Вы можете к нам прийти? — почти взмолился он. — Отец… он… не очень себя чувствует. Кое-какие запасы еды у нас есть, но я не лучший повар, понимаете? Нам нужна ваша помощь, пожалуйста. Она опустила глаза в левый угол, затем в правый, словно советуясь с кем-то невидимым, и наконец снова посмотрела на Итана. — Хорошо. Я приду. Вечером. — Спасибо! Спасибо большое, тетя Грейс! — воодушевленно защебетал Итан, чувствуя, как гора свалилась с плеч. — Иди домой, дорогой мой. Иди. Дверь захлопнулась, и Итан побрел обратно к своему крыльцу. Снег под ногами скрипел уже не так угрожающе. «Уж она-то поймёт, что с отцом, и всё мне объяснит. Она всегда знает, что делать», — думал он, не замечая, что в окне второго этажа дома Грейс на секунду отодвинулась занавеска.

Войдя в прихожую, Итан наткнулся взглядом на вешалку. На крючке уже висела куртка отца. Сердце ёкнуло: как он мог разминуться с ним на пустом крыльце? — Отец, ты вернулся? — крикнул он в пустоту дома. Из кухни, жуя на ходу, вышел Киран. Лицо его было серым. — Он вернулся. Но, Ит… — Что «но»? — Тебе нужно было его видеть. Он вел себя как зомби. Вообще не смотрел на нас, только на подкидыша в гостиной. И руки… Когда он снимал куртку, его кожа была мертвенно-белой, с красными пятнами. Будто он из морозилки вылез. — Где он сейчас? — В кабинете. Заперся. Итан, сжимая кулаки, прошел мимо Эдриана, который всё так же застыл перед телевизором. Он постучал в дубовую дверь кабинета. Ответом был лишь неясный шорох, похожий на возню крупного животного. Итан дернул ручку — заперто. — Отец, это Итан. Где ты был? Может… хочешь чаю? — Н-нет… — глухо донеслось из-за двери. Голос Питта казался чужим, надтреснутым. — Я позвал тетю Грейс. Она придет вечером, принесет нормальной еды. Два голоса — один совсем рядом, за спиной, а другой приглушенный, из-за двери — синхронно выдохнули: — Хо… ро… шо… Парень резко обернулся на Эдриана, затем снова на дверь. «Да чтоб тебя!» — прорычал он про себя. Итан уже развернулся, чтобы уйти на кухню, но услышал за спиной щелчок замка. Обернувшись, он увидел, как дверь кабинета приоткрылась, и Эдриан, словно тень, скользнул внутрь к отцу. Дверь тут же захлопнулась снова. «Значит, сегодня мы никуда не уедем», — подытожил Итан, чувствуя, как внутри всё выгорает от бессилия. Чтобы хоть как-то отвлечь братьев, он достал их любимую настолку — «В ожидании осени». Это была приключенческая игра про выдуманный мир, где каждый мог писать свою историю, в которой не было ни проклятых домов, ни синих мальчиков. Они только разложили второй раунд на столе, когда в дверь постучали. — О, тетя Грейс! — Киран первым бросился открывать. Донни, забыв про своего слоника на столе, резво побежал к старушке. После исчезновения матери он видел в Грейс единственную опору. Киран тоже был к ней привязан. Она поощряла его любовь к книгам, хотя и ворчала на его вспыльчивость. Он никогда бы не признался, но когда Грейс обнимала его, он закрывал глаза и представлял, что это мама. Тем более что от старушки часто пахло теми же сладковатыми духами, что носила миссис Моррисон.

Тетя Грейс принесла с собой большую вязаную корзину. Из-под крышки торчали пучки сухих, незнакомых трав, а сверху покоилась теплая форма для запекания. Позже выяснилось, что это был любимый рыбный пирог Питта. Она поставила корзину на пол и крепко обвила Донни костлявыми руками. Слегка покачивая малыша, она с опаской огляделась по сторонам. — Где Питти? — шепотом спросила она у Кирана. — Он в кабинете. С Эдрианом. Грейс заметно вздрогнула и застыла. — С Эдрианом? — переспросила она, и голос её дрогнул. — Ну да, с нашим подкидышем. Отец говорит, что это наш брат, но я не верю. Сто процентов, это какой-то инопланетянин с мокрой планеты, — ворчал Киран. Но Грейс его не слушала. Она уставилась в одну точку, проваливаясь в собственные мысли. Из оцепенения её вывело настойчивое постукивание маленьких кулачков по спине. — Тетя Грейс, мне нечем дышать… — пропищал Донни. — Ой, прости, солнышко. Задумалась. Просто ты такой хороший мальчик, — она быстро погладила его по голове и отстранилась. — Вы меня не слышали? У нас в доме… — начал было Киран. — Прекрати, — резко прервал его Итан. — Тетя Грейс, я заберу корзинку. — Спасибо, дорогой мой. С появлением Грейс мальчики немного расслабились. В доме будто кто-то повернул выключатель, сменив серый свет на теплый — по крайней мере, здесь, на кухне. Пока старушка накрывала на стол, она постоянно косилась в сторону гостиной, ожидая увидеть Питта. Она разрезала пирог, и по комнате поплыл аромат домашней еды, почти вытеснив запах тины. — Я пойду спрошу, может, папа тоже будет есть? — Донни уже спрыгнул со стула. — Не думаю, что его стоит сейчас беспокоить, — со странной, застывшей улыбкой остановила его Грейс. — Хорошо, — малыш покорно вернулся к тарелке. — Как вкусно! — Киран с аппетитом принялся за пирог. — Рада, что вам нравится. После того, как тарелки опустели, старший брат наконец решился: — Кир, бери Донни и идите наверх, — негромко попросил он младших. — Зачем это? Я ещё хочу! Итан внимательно посмотрел на брата. Между ними завязалась безмолвная борьба: лишь прищуренные глаза и легкий наклон головы выдавали их спор. — Иди, — повторил Итан тоном, не терпящим возражений. Киран смерил старшего брата подозрительным взглядом, медленно встал и отвесил шутовской поклон. — Ну, раз старший брат велит — повинуюсь. — Киран, не ерничай, — мягко упрекнула Грейс. — Хорошо, хорошо. Дон, пойдем в машинки играть. Когда шаги братьев затихли на лестнице, Итан повернулся к Грейс. В кухне снова стало холодно.

— Ты что-то хотел, дорогой? — Грейс начала собирать со стола грязные тарелки, не глядя на Итана. — Да, тетя Грейс. Объясните мне, что происходит? — В каком смысле? — она замерла, сжимая в руке край салфетки. — Что с отцом? Откуда появился этот ребенок? Почему папа теперь молчит и отнекивается от нас, как от чужих? — Почему ты спрашиваешь у меня, Итан? — она наконец подняла на него глаза, и в них блеснул холодный металл. — Вы взрослая. Вы больше знаете и понимаете. Грейс долго смотрела на юношу, словно взвешивала, сколько правды он сможет вынести. — Я не могу ответить на твои вопросы, дорогой мой. Потому как ответов у меня нет. Не хочешь ли ты задать их отцу напрямую? — Он не говорит со мной! — сорвался Итан. — Каждый раз, когда я пытаюсь начать разговор, я натыкаюсь либо на тишину, либо на рассказы о моем «разыгравшемся воображении». — Быть может, он прав? — Грейс поджала губы. — Может, он просто усыновил этого бедняжку? — Усыновил?! — Да. Почему тебя это так удивляет? — Но он ничего не говорил нам об этом! Такое ведь обсуждают в семье... — А обязан? — Грейс всегда была строже с Итаном. Она верила, что старшему в семье нужен стальной стержень, и закаляла его как могла. — Ох, Итан, ты же знаешь Питти. Он всегда был скрытным. — И что, он даже вам ничего не сказал? — Итан прищурился, пытаясь задеть её самолюбие. Грейс на мгновение отвела взгляд. Её пальцы судорожно вцепились в спинку стула. — Нет, — она резко встала. — Ладно, иди к братьям. Я сама здесь приберусь. И если Питти с Э… Эд… — голос старушки задрожал, когда она попыталась произнести имя, — с мальчиком выйдут из кабинета, я постараюсь что-то разузнать. Хорошо? — Хорошо… — Ну вот и ступай. Итан уже дошел до ступенек, когда Грейс окликнула его. — Ах, да! Возьми это, — она вытянула из корзины пучок серых, пахучих трав. — Повесь их над окном в вашей комнате. — Ладно. А зачем? — Это от тли и мошек. Чтобы всякая гадость в дом не лезла. — Как раз кстати, — мрачно усмехнулся Итан. — А то от нашего постоянно мокрого жильца скоро и правда заведутся какие-нибудь болотные насекомые. — Мокрого? — Грейс застыла. По её рукам побежали крупные мурашки. — Да, я не сказал вам? Он почему-то всегда мокрый. С него буквально течет вода. Она недоуменно, с плохо скрываемым ужасом посмотрела на Итана. Травы в её руках задрожали.

— Итан. Грейс залезла в глубокий карман своей юбки и достала небольшой, гладкий камень темно-красного цвета и протянула юноше. — Что это? — Это камень с хорошей силой. Просто держи его в руках, перекатывай. Он нагреется от твоего тепла и успокоит тебя. Поверь старой Грейси, это помогает. Кивнув, парень взял «подарок» и поднялся на второй этаж. Но вместо того, чтобы пойти к братьям, он свернул в комнату Донни. Там пахло детским мылом и старыми книжками — этот запах был единственным островком безопасности в их доме. Итан мягко опустился на край кровати, бросил пучок трав рядом и… просто заплакал. Ему стало так невыносимо горько, что чувства, которые он сдерживал, прорвались наружу. Он сжимал камень в кулаке с такой силой, что костяшки побелели. Камень действительно начал нагреваться, отдавая в ладонь тяжелое, густое тепло. Через несколько минут Итан почувствовал, что перестал задыхаться от слез, ему стало легче. Он вытер нос рукавом, глубоко вдохнул и вернулся в комнату к братьям. — Ну? Что она тебе наплела? — тут же спросил Киран. — Что поговорит с отцом и всё нам расскажет. — А почему у тебя нос и глаза красные? Ты что… плакал? — Киран сначала прыснул, но, увидев хмурое, повзрослевшее лицо брата, тут же замолчал, чувствуя укол вины. — Чем займёмся? — Кир неловко перевел тему. — Я хочу рисовать, — подал голос Донни, не отрываясь от своего слоника. — Точно, твои занятия! — оживился Итан. — Миссис Джонсон будет ругаться, — грустно вздохнул малыш. — Не будет. Твоей вины в этом нет. — Как и твоей, что ты бросил тренировки и Рори, — подтрунил Киран, пытаясь вернуть в комнату привычную атмосферу подколок. — Заткнись, книжный червяк. Думаешь, в библиотеке тебя заждались старушки и книжная тля? — Её зовут Ёка! — вспыхнул Киран. — И ей тяжело читать на нашем языке, я просто помогаю! — Да-да, потому ты и растворяешься в её четырех глазах… — не успел Итан договорить, как ему в лицо прилетела подушка. — Ах ты! — он подхватил её и швырнул обратно. — Промазал! — весело крикнул Киран, показывая язык. — Косой! — Ну, держись! Итан набросился на брата, и на мгновение в комнате воцарился здоровый, шумный хаос. Мальчики смеялись, валяясь на ковре, и этот смех был как щит против того, что затаилось в коридоре.

Не рассчитав силу, Итан бросил подушку чуть сильнее, начав настоящую свалку. Они носились по комнате, тяжело дыша и смеясь до икоты. Подушки взлетали под потолок, сносили вещи со стола. Итан повалил Кирана на ковер, пытаясь «задушить» его мягким краем, а Донни, окончательно развеселившись, прыгал на кровати, выкрикивая что-то неразборчивое. В этот момент им казалось, что они снова обычные дети в обычном доме. Но внезапно всё стихло. ХЛОП! Звук входной двери был таким мощным, что в комнате задрожали стекла. Это не был просто звук закрывающейся двери — это был удар, поставивший точку в их веселье. Смех Кирана оборвался на полуслове. Итан замер, всё еще прижимая подушку к плечу брата. Грейс ушла. Она не просто покинула дом — она сбежала, даже не попрощавшись.

Предчувствуя недоброе, Итан оставил братьев и спустился вниз. В нос сразу ударил резкий, одуряющий запах трав. Огромные серые пучки висели на окнах кухни и гостиной, словно Грейс пыталась забаррикадировать дом от самой ночи. Но самый большой «веник» висел прямо под лестницей — он был перевязан кроваво-красной лентой, завязанной в пышный бант, в то время как остальные были стянуты обычным грубым жгутом. Это выглядело как метка. На кухонном столе Итан нашел записку. Короткая строчка, выведенная дрожащим почерком: «Я приду завтра. Грейс». Старший решил проверить отца и осторожно постучал в кабинет. — Мы... тут... — донеслось из-за двери странное, множественное бульканье. — Я войду? — спросил Итан, хватаясь за ручку. — Нет, — отрезал Питт. Голос его звучал так, будто он говорил сквозь плотный слой ваты. Раздосадованный парень отошел от двери и снял трубку телефона в прихожей. Снова мертвая, гулкая тишина. Со вздохом он повесил её обратно и вернулся наверх. Весь вечер они провели в комнате старших: шутили, рисовали и старались не замечать, как холод медленно заполняет углы дома. Первым сдался Донни. — Что, спать пора? — спросил Итан, заметив, как малыш зевает. — Угу, — сонно кивнул тот. — Бери своего защитника, — Киран протянул брату слоника. — Пойдём, провожу. — Не нужно, — Донни выпрямил спинку. — Я уже взрослый. — Ладно-ладно, взрослый парень, — Киран примирительно поднял ладони и вернулся к книге. Когда дверь за Донни закрылась, Итан уже спал, не раздеваясь. Киран зажег свечу — ему казалось, что так атмосфернее читать новую книгу, купленную накануне метели. Донни зашел в свою комнату и нажал кнопку ночника. Мягкое свечение наполнило пространство, разгоняя тени. Он бережно положил слоника на подушку, переоделся в любимую пижаму с голубыми машинками, расчесал волосы и лег. Сон окутал его мгновенно, но это был не покой, а кошмар. Нечто тянулось к нему сквозь сумрак черными щупальцами, пытаясь сомкнуться на горле. Донни рванулся и проснулся от того, что ему действительно нечем дышать. Он распахнул глаза и оцепенел: на нем, прямо у него на груди, сидел Эдриан. Увидев, что малыш очнулся, он медленно убрал пальцы от его шеи. Донни жадно глотнул воздух и уже открыл рот, чтобы закричать, но Эдриан мгновенно накрыл его губы ледяной ладонью. Вторую руку он приложил к своим синим губам: — Чш-ш-ш… — Мхм-ммм! — Донни бился под ним, чувствуя, как пижама пропитывается ледяной влагой. — Я… просто… говорю… — голос Эдриана изменился. Он стал грубее, тяжелее, словно поднимался со дна заброшенного колодца. — Ты — молчать. Я — говорить. Ты — понять? Донни замер, хлопая широко раскрытыми глазами. — Ты… понять?! — Эдриан чуть сильнее нажал на лицо ребенка. Вся кровать была мокрая. Одеяло — от влажности Эдриана, а матрас — от того, что Донни не выдержал ужаса. Контроль над телом, который он так долго восстанавливал после пропажи матери, лопнул. Он лежал в этом липком, позорном ощущении, парализованный страхом. — Я… говорить… — Эдриан пытался выговаривать слова внятнее, чеканя каждый звук. — Тебе… рас… сказывать… Ты — молчать. Поняв, что от него требуют, малыш едва заметно кивнул. Синий мальчик убрал руку, накрыл Донни вонючим, сырым одеялом и, наклонившись к самому его уху, начал свой бесконечный, страшный шепот.

Утром солнечный луч, нагло пробившийся сквозь голые ветви яблони, разбудил Итана. Он сел на кровати, пытаясь вспомнить, как и когда уснул. Рядом всё еще мирно сопел Киран. Итан быстро переоделся и спустился вниз, надеясь смыть остатки липких снов ледяной водой. Едва он открыл дверь, как до него донеслись бодрые звуки из телевизора — шел любимый мультфильм Донни. Итан невольно улыбнулся: в этом безумии хоть что-то оставалось стабильным. Со стороны кухни потянуло аппетитным запахом блинчиков. «Неужели папа?» — с надеждой подумал юноша. Но прежде он заглянул в гостиную и… замер. На диване, тесно прижавшись друг к другу, сидели двое. Донни и Эдриан. Они смотрели мультики, как самые обычные братья, и синий цвет кожи Эдриана в ярких бликах экрана казался почти естественным. — Доброе утро, малыш, — осторожно сказал Итан. — Ага! — весело отозвался Донни, даже не обернувшись. На его лице не было и следа ночного ужаса. Озадаченный, Итан вошел в кухню. У плиты стоял не отец, а тетя Грейс. Она что-то весело насвистывала, ловко переворачивая очередной блин. Итан заметил, что на ней появилось куда больше украшений, чем обычно: шею обвивали тяжелые бусы, а пальцы были унизаны перстнями с темными камнями. — Доброе утро, дорогой мой! — Доброе, тетя Грейс. Рад, что вы пришли так рано. — Как же я вас брошу, родные мои? — она ласково потянула Итана за щеку, и её пальцы показались ему сухими и горячими, как песок. — Ну да… — он потер покрасневшую щеку. — Вы видели отца? — Нет, думаю, он всё ещё спит. Не будем его беспокоить, пусть набирается сил. А ты — садись, ешь. Она поставила перед ним тарелку с горой золотистых блинчиков и несколько соусниц с вареньем. — Спасибо, я только умоюсь и приду. После ванной Итан вернулся и обнаружил на кухне Кирана. Брат выглядел ужасно: он с головой укутался в колючее шерстяное одеяло, а его зубы выбивали мелкую дробь. Рядом с ним суетилась Грейс, что-то быстро нашептывая. — Что случилось? — Итан шагнул к брату. — У него жар. Сильный, — Грейс спешно накинула шаль. — Я сейчас же сбегаю домой за мазью и лекарствами. Побудь с ним, не оставляй его! Старушка почти выбежала из дома, а Итан опустился на стул рядом с братом. — Ты как? Выглядишь паршиво. — Я… я не могу согреться, Ит, — прошептал Киран. Его губы посинели. — В этом чертовом доме… так холодно. — У тебя просто температура, вот тебя и знобит. Сейчас Грейс принесет таблетки… — Нет, ты не понимаешь! — Киран схватил его за руку, и его пальцы были ледяными. — Дом… он словно остыл. Совсем. Как труп. — Кир, не неси чушь. На улице зима, отец камин почти не топит, вот и тянет из углов… Итан осекся. Он увидел, как глаза Кирана вдруг закатились, теряя цвет, а само тело брата начало безвольно сползать со стула. — Черт! ОТЕЦ! — закричал Итан во всё горло, подхватывая обмякшего брата. — ОТЕЦ, ВЫЙДИ! КИРАН!

Питт нехотя выглянул из кабинета. На его лице не было и тени какой-либо эмоции, словно перед ним стоял не его сын, а случайный прохожий. — Отец! Киран… ему плохо! Он… — тараторил Итан, задыхаясь от тяжести брата на руках. — Иди в свою комнату, — коротко скомандовал отец. Он легко, почти не прилагая усилий, поднял Кирана на руки, занес его в спальню и опустил на кровать. Велев ждать Грейс, Питт покинул мальчиков, даже не оглянувшись. Кирана трясло в лихорадке. Когда Грейс наконец вернулась, Итан всё так же сидел рядом, сжимая влажную руку брата и то и дело поправляя полотенце на его лбу. — Я принесла травы и мазь, — выдохнула старушка, бросая корзинку на стул. — Ему нужно в больницу! Посмотрите на него, тетя Грейс! — взмолился Итан. — И не так болели, — отрезала она, избегая смотреть юноше в глаза. — Травы помогут. Я сейчас же сделаю отвар, побудь с ним. Через десять минут по дому разлился густой, одуряющий запах вареных трав. Грейс вернулась с кружкой, от которой шел тяжелый пар. — Приподними его. Итан осторожно приподнял голову Кирана, и они влили горький напиток ему в рот. — Ему нужно время отдохнуть, — сказала Грейс, вытирая лоб Кирана краем фартука. — Поспит — и всё пройдет. — Я побуду с ним, — твердо ответил Итан.

-Не разрешайте Донни заходить сюда, поняли?

Весь день и вечер Итан провел у постели брата. Он читал вслух, дремал в кресле, постоянно проверяя пульс Кирана. Выходил он лишь за свежей водой и по малой нужде. В одну из таких вылазок он увидел Донни и Эдриана в гостиной. — Донни, не суйся в нашу комнату. И не засиживайся тут допоздна, — строго бросил Итан. — Хо-ро-шо, — ответил за брата Эдриан. В его голосе больше не было детской шепелявости — только холодная, взрослая уверенность. Отец так и не вышел из кабинета. На Оквуд снова опустилась ночь, принеся с собой тишину, в которой отчетливо слышалось, как за стеной, в пустой комнате, кто-то медленно ходит по лужам.

Итан как мог боролся со сном. Он сидел в кресле, то и дело кивая головой над страницами любимой книги Кирана, буквы в которой расплывались в серые пятна. Теплый плед окутывал его, даря обманчивое ощущение уюта, и в конце концов юноша сдался. Стоило Итану сомкнуть веки, как свеча на тумбочке коротко мигнула и погасла. Тьма густой маслянистой лужей растеклась по дому Моррисонов. В это время Донни в своей комнате не спал. Он сидел посреди ковра в слабом свете ночника, весело глядя в окно. Малыш чему-то кивал и изредка хлопал в ладоши, словно вел игру с невидимым другом. Но друг был виден. На толстой ветви яблони, прямо за стеклом, сидел Эдриан. Его глаза стали огромными и впалыми, как у выброшенной на берег рыбины, а по лицу расплылась неестественно широкая улыбка. Он прислонился лбом к стеклу, шепча что-то Донни. По окну снаружи стекали струйки ледяной воды, но стекло не мутнело от его вздохов. — Половицы не скрипят — значит лешие все спят... — тихо, почти неразличимо забормотал Донни, повторяя ритм шепота за окном. — Кто их встретить не желает — тот с избы не выбегает... А Кирана в это время терзали кошмары. Лица матери, Грейс и отца сменяли друг друга в безумном калейдоскопе. Яблоко, истекающее кровью; Донни, уходящий в темноту; и, наконец, Эдриан. Сознание мальчика рисовало тени, отделяющиеся от синего тела брата, и заполняло пустоту злобным, булькающим звуком, который становился всё громче. В какой-то момент Киран вскрикнул во сне, и Итан на мгновение приоткрыл глаза. Ему показалось, что на потолке прямо над ним расплывается огромное мокрое пятно. Итан вскочил, лихорадочно щелкнув выключателем настольной лампы. Свет выхватил из темноты лишь пустую комнату и пылинки, кружащиеся в воздухе. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. — Это воображение… только воображение. Возьми себя в руки, Итан, — прошептал он, вытирая холодный пот со лба. Он снова опустился в кресло, пытаясь вернуть ускользающий сон. Но стоило ему прикрыть глаза, как над самым ухом, отчетливее прежнего, прозвучал ледяной шепот: — Бу-у… Итан резко обернулся. В углу у шкафа он увидел тень — высокую, неподвижную, с неестественно длинными руками. Он замер, боясь дышать, но тень медленно растаяла, оставив после себя лишь запах болотной тины. Не в силах больше оставаться в комнате, Итан спустился на кухню. Он жадно пил воду прямо из-под крана, чувствуя, как она обжигает горло. Возвращаясь назад, он не выдержал и подошел к кабинету отца. Прижавшись ухом к дубовой двери, юноша похолодел: за ней словно держали на цепи опасного зверя. Слышалось тяжелое, судорожное дыхание, переходящее в сдавленный, утробный рык. Отпрянув от двери, Итан бросился наверх. Проходя мимо детской, он услышал приглушенный, почти веселый голос Донни. Итан приоткрыл дверь и замер: малыш сидел на кровати, вперив неподвижный взгляд в пустую стену, и оживленно о чем-то шептался. — Дон? — Итан вошел в комнату и начал трясти брата за плечи. — Донни, что с тобой?! С кем ты говоришь? — С мамой… — Донни моргнул, и его взгляд медленно сфокусировался на Итане. — Чего?! Ты издеваешься надо мной?! — Итан был на грани истерики. Неизвестность и постоянный страх выжигали его изнутри. — Итан, она тебя очень любит, — с тихой, пугающей улыбкой сказал Донни. — Она просила передать… — ПРЕКРАТИ! — Итан сам не понял, как это произошло. Его ладонь с силой встретилась со щекой младшего брата. Звук удара раздался в тишине дома . По лицу Донни скатилась одинокая слеза. Но малыш не заплакал — он исподлобья посмотрел на старшего брата с нескрываемым страхом. Не дав тому опомниться, Донни вскочил и выбежал из комнаты. Его босые ноги шлепали по паркету.

Дверь в комнату Эдриана захлопнулась — малыш сбежал от родного брата к нему, монстру, в поисках защиты. Итан замер в пустой детской, сжимая кулак, который всё еще горел от удара. Осознание того, что он натворил, накрыло его ледяной волной. Выйдя в коридор, он подошел к двери своей бывшей комнаты. — Тук-тук-тук, — Итан постучал костяшками пальцев, едва касаясь дерева. — Уйди! — донесся изнутри сдавленный крик Донни. — Дон, я… я хочу извиниться. Я повел себя неправильно. Прости меня. Слышишь? — он прижался лбом к холодному дверному полотну. Итан затаил дыхание, вслушиваясь. Снова этот шепот. Ему до тошноты надоело вечное шуршание дома, это постоянное присутствие кого-то третьего, но желание понять хоть что-то пересилило страх. Он отчетливо услышал голоса. Слегка булькающий, временами все еще прерывистый голос Эдриана, тонкий, всхлипывающий Донни и… женский. Нежный, ласковый голос что-то напевал малышу, убаюкивая его. У Итана потемнело в глазах. Этот тембр, эта интонация — это была мама. Он не мог ошибиться. С диким криком Итан начал дергать ручку и биться плечом в дверь. Он вкладывал в удары всю свою ярость и отчаяние, пока старый замок не выдержал. Дверь с грохотом распахнулась, ударив о стену. Итан влетел в комнату, ожидая увидеть её — свою маму, стоящую в центре лужи, но его встретили лишь две пары глаз. Донни сидел на кровати, сжавшись в комок, и смотрел на старшего брата со страхом. Рядом с ним замер Эдриан. Синий мальчик чуть наклонил голову, глядя на Итана исподлобья с каким-то странным, почти исследовательским интересом. В комнате пахло озоном и старой пылью, но нежной женщины здесь не было. Только два ребенка, ледяная пустота, и едва уловимый шлейф женских духов.

Поняв, как дико он сейчас выглядит, Итан заставил себя отступить. Чтобы не пугать Донни еще сильнее, он осторожно прикрыл дверь. Тяжело выдохнув, парень побрел в свою комнату. Он лег рядом с Кираном, до подбородка укутавшись в одеяло, словно пытаясь спрятаться в нем от всего мира. Жар от бьющегося в лихорадке тела брата передался и Итану. Мир вокруг начал слегка качаться, очертания мебели расплылись, и юноша провалился в тяжелый, душный сон. Он проснулся только к обеду. Его настойчиво тормошил Киран. — Ты как? — сонно пробормотал Итан, с трудом разлепляя веки. — Я хочу пить… пожалуйста… — прохрипел Кир. Голос его был сухим, как осенняя листва. — Сейчас, — Итан вскочил и тут же замер. В углу комнаты, в тени высокого шкафа, стоял Эдриан. — Доброе утро, Эд, — буднично бросил Итан и выбежал на кухню за водой. Киран проводил брата взглядом, полным дикого ужаса. Он остался один на один с подкидышем, и его тело снова начала бить крупная дрожь. Итан быстро вернулся и протянул брату стакан. Киран жадно пил, не отрывая глаз от Эдриана, пока тот, странно улыбаясь и весело, почти по-птичьи размахивая руками, не вышел из комнаты. Допив до дна, Киран наконец нашел в себе силы заговорить. Его голос дрожал от обиды и непонимания: — Итан… почему ты делаешь вид, что всё хорошо? Ты… ты стал как отец? Почему ты говоришь этому подкидышу «доброе утро»? Я что, проснулся в другой реальности? Или я спал пару лет? Итан застыл со стаканом в руках. Слова брата ударили его сильнее, чем любая пощечина. Он и сам не заметил, как изменилось его поведение. Он действительно привык к Эдриану. Принял его присутствие как неизбежную часть быта, как скрип старых половиц. Это случилось само по себе, незаметно и страшно. — Я… я просто стараюсь с ним ужиться, чтобы не расстраивать отца, Кир, — выдавил он, оправдываясь скорее перед собой, чем перед братом. — Кстати, насчет папы… где он? — Киран подозрительно прищурился. — Я не знаю, — честно ответил Итан. — Я ведь только что проснулся вместе с тобой. В комнате внезапно стало очень тихо. Итан посмотрел на дверь, за которой только что исчез Эдриан.

— Отдыхай, — бросил Итан брату и быстро спустился вниз. В гостиной на диване он застал странную, почти семейную идиллию. Тетя Грейс сидела между Донни и Эдрианом, что-то вкрадчиво рассказывая мальчикам. Стоило Итану войти, как она замолчала и резко повернулась к нему. — Молодой человек! — голос старушки звенел от негодования. — Ваше поведение крайне возмутительно! Кто позволил тебе поднимать руку на собственного брата? — Я... — Итан попытался оправдаться, но ком застрял в горле. — Никаких «я»! Я терпела твои допросы, твои бесконечные выходки и косые взгляды, но рукоприкладство — это уже перебор. Ты становишься опасным, Итан. Я побуду с вами до вечера, а потом заберу Донни к себе! — Нет, тетя Грейс, я хочу остаться с Эдрианом! — неожиданно твердо отозвался Донни, прижимаясь к синему мальчику. — Мой хороший, ты будешь со мной только ночью, — Грейс погладила его по голове, не сводя колючего взгляда с Итана. — А наутро мы вернемся домой. Будем приходить сюда только тогда, когда я могу присмотреть за тобой, и будем ждать, пока твой старший брат действительно раскается в своем поступке! — Да! — поддержал её малыш, глядя на Итана как на чужого. Итан почувствовал, как мир вокруг него начинает рушиться. Его предали все — и отец, и младший брат, и эта женщина, которую он считал опорой. Он хотел уйти, но Грейс остановила его окриком: — Как там Киран? Ты давал ему настойку? Растирал мазью, как я велела? — Он только что проснулся… — И что? Что можно тебе вообще доверить?! — защебетала старушка, распаляясь всё сильнее. — Ты никудышный старший брат, Итан. Просто балласт в этом доме! Итан стоял, низко склонив голову. Он изо всех сил сжимал челюсти, чтобы не разрыдаться прямо здесь, под их осуждающими взглядами. Он чувствовал себя маленьким, слабым и абсолютно никчемным. Не сказав ни слова, он развернулся на пятках и, игнорируя колкие слова, летевшие ему в спину, бросился наверх. Он буквально влетел в комнату и с грохотом захлопнул дверь. Он очень быстро пересек комнату, сорвал этот надоедливый веник трав с окна и с яростью выбросил его в открытую форточку. В комнату ворвался ледяной воздух, но Итану было всё равно. Он стоял у окна, тяжело дыша, и смотрел на серый лес. — Ит? — Киран приподнялся на локтях, напуганный его видом. — Что случилось? — Надоело! — прорычал Итан, и в его голосе впервые за долгое время прорезалась настоящая, живая ярость. — Надоело это всё! Тетя Грейс, Эдриан, эта ложь…

Киран глядел на него с устало, сонно.

— Я намажу тебя, дам отвар, и ты пойдешь спать в комнату Донни, — скомандовал Итан, стараясь не смотреть брату в глаза. — Что? А Донни мы куда денем? — А Донни идет спать к тетушке Грейс, — Итана передернуло от того, как сладко и мерзко прозвучало её имя в его мыслях. — Ит, всё так плохо? — Киран внимательно посмотрел на брата. — Ты просто зол на неё, я понимаю. Но не на меня же... — Я всё сказал, Кир. Киран замолчал, подавленный ледяным тоном брата. Еле двигаясь, превозмогая слабость, он попытался встать. Глядя на его мучения, Итан на мгновение возненавидел себя. Он — старший. Он должен быть опорой, должен спасать, но сейчас он чувствовал, что его собственный «предохранитель» вот-вот сгорит. Ему нужно было пространство. Тишина. Уединение, в котором не будет ни чьих-то советов, ни упреков. — Давай помогу, — Итан подставил плечо. — Отстань, сам справлюсь. — Нет, не отстану. Киран хотел было возразить, но резкая, ломающая боль в суставах мгновенно поубавила его пыл. Он тяжело оперся на Итана. — Я буду здесь, за стеной, — тихо добавил старший, когда они дошли до порога комнаты Донни. — Мне нужно время, Кир. Пожалуйста, не обижайся на меня. Только не ты... Киран ничего не ответил. Он лишь коротко кивнул, и в этом жесте было больше понимания, чем в любых словах. Оставив брата, Итан спустился на кухню. Он снова, в какой-то бессмысленной надежде, снял трубку телефона. Тишина. Пустота. Гулкое эхо отрезанного мира. С разочарованием он швырнул трубку обратно на рычаг. Грейс, хмуро наблюдая за ним от плиты, что-то лихорадочно помешивала в кастрюле. — Принесешь Кирану это, — она протянула ему увесистый мешок, от которого пахло пылью и сухой землей. — Просто поставь рядом с кроватью и не мешай ему отдыхать. Понял? Итан взял мешок и с силой грохнул его на стол, проигнорировав вытянутое лицо старухи. — Ему нужен доктор, — отчеканил он, глядя ей прямо в глаза. — Настоящий врач, а не ваши тупые травы. Грейс замерла с половником в руке, и в её взгляде на мгновение промелькнула такая ярость, что Итану показалось — сейчас она ударит его. Но она лишь поджала губы, превратив рот в тонкую полоску.

Итан сидел в гостиной, намеренно выкрутив громкость телевизора на максимум. Тяжелый рок сотрясал стены, заглушая липкую тишину дома. Через полчаса Грейс не выдержала. Она ворвалась в комнату, на ходу вытирая руки полотенцем, её лицо пылало от гнева. — Ты специально это делаешь, Итан?! Вот я позову отца, и он… — Зовите, — Итан даже не повернул головы. — Я буду только рад, если у вас это получится. Он кивнул в сторону кабинета, который по-прежнему хранил могильное молчание. Лицо Грейс стало пурпурным. В её глазах вспыхнул яростный, нечеловеческий огонь. Итан невольно вздрогнул. — Ты! Щенок! Как смеешь ты так разговаривать со мной?! — сорвалась она на визг. — Марш, я сказала, МАРШ в свою комнату! И чтобы я и носа твоего не видела до самого утра, ты понял?! Отец не вышел даже после этого крика. В полном ступоре Итан выключил телевизор и почти бегом поднялся наверх. Он захлопнул дверь, обмяк и просто рухнул на круглый ковер посреди комнаты. Глядя в потолок, он пытался распутать неразборчивый клубок мыслей. Почему Питт бросил его? Почему тетя Грейс превратилась в эту злую, чужую женщину? И самое страшное — когда и почему он сам перестал бояться Эдриана? Когда этот синий монстр стал для него привычной деталью интерьера? Итан чувствовал, как дом медленно переваривает его разум, заменяя волю апатией. Из коридора донесся голос Грейс. Старушка пыталась войти в комнату к Кирану , но юноша окликнул ее с комнаты Донни, в которую и направилась Грейс. Она вошла, защебетала что-то ласковое, контрастируя со своим недавним криком, а затем послышались её шаги на лестнице. — Я забрала Донни! До завтра, Киран! — крикнула она снизу. Раздался тяжелый хлопок входной двери. Тишина, опустившаяся на дом Оквуда, была настолько густой, что Итану показалось, будто у него заложило уши. Он лежал на ковре, свернувшись калачиком, и чувствовал, как от пола начинает тянуть холодом, и... едва уловимым шлейфом знакомых духов — сладковатым, с нотками лилий. Итан приподнялся на локтях, и вышел в коридор. вглядываясь в густую темноту его сердце замерло, пропустив удар.

— Итан… — что-то тонкое, как паутинка, коснулось его слуха. — Итан… — снова шепнул голос, и на этот раз юноша узнал его сразу. Это был голос из его снов, из тех времен, когда она был маленьким. — Мам? — выдохнул он, сбрасывая оцепенение. — Да, Итан. Я здесь. — Мама, где ты? — он вскочил с ковра, не чувствуя под собой ног. Рассудок кричал, что это ловушка, но израненное сердце молило о чуде. — Итан, иди ко мне… Он вышел в коридор, ориентируясь на этот нежный зов. Дверь в комнату Эдриана — его бывшую комнату — медленно, со скрипом приоткрылась, словно приглашая войти в темную пасть. — Ты тут, мам? — И-и-итан… — голос доносился из самого центра комнаты, из той точки, где лунный свет не решался разогнать мрак. Итан переступил порог. Холод вонзился в него тысячами ледяных игл, прошивая одежду насквозь. Он сделал шаг к середине, озираясь по сторонам, и вдруг осознал: в комнате слишком тихо. Даже ветер за окном замолк. — Мам? — он обернулся. — Так, это уже не смешно… ХЛОП! Входная дверь захлопнулась с такой силой, что в ушах зазвенело. Из самого темного угла, отделяясь от теней, медленно вышел Эдриан. — Итан… — произнес он, неестественно заломив голову набок. Но это был не его голос. Это был голос Эмили, искаженный, словно записанный на старую, зажеванную пленку. Итан в ужасе кинулся к двери, его пальцы лихорадочно соскальзывали с ручки, которая в мгновение ока стала ледяной и скользкой. Дверь не поддавалась, словно её заварили снаружи. — Не подходи! — завопил он, вжимаясь спиной в полотно двери. Эдриан не двигался. Он просто смотрел — долго, не мигая, своими пустыми стеклянными глазами. А в следующую секунду невидимые, тяжелые руки рванули Итана за щиколотки, выбивая опору из-под ног. Он рухнул навзничь, с глухим стуком ударившись затылком о паркет. Мир закружился, в глазах потемнело от боли, а по щекам покатились первые слезы беспомощности. Нечто мощное подхватило его, вздернуло в воздух кверху ногами и снова швырнуло вниз, как тряпичную куклу. Снова подъем. Итан барахтался в пустоте, хватаясь руками за шею, чувствуя, как невидимая удавка сжимается всё сильнее. Капилляры в глазах лопнули, заливая белки красным, а в тех местах, где невидимые когти рвали его одежду, на коже начали проступать глубокие, кровоточащие борозды…

Итан захлебывался собственным криком, но звук тонул в тяжелом, влажном воздухе комнаты. Его тело, подвешенное в пустоте невидимой силой, дергалось в конвульсиях. Каждый порез на коже вспыхивал ледяной болью, словно его полосовали осколками замерзшего зеркала. — Папа! — прохрипел он, когда невидимые пальцы на шее сжались так сильно, что перед глазами поплыли кровавые пятна. — Папа, помоги! В ответ из темноты донесся смех. Это не был смех Эдриана — это был многоголосый хор дома. Эдриан подошел ближе. Его лицо, освещенное лишь тусклым светом луны, казалось неподвижной маской. Он протянул руку и коснулся щеки Итана — той самой, которой Итан коснулся Донни. Кожа в месте прикосновения мгновенно посинела от инея. — Ты... такой же... как... он, — пророкотал Эдриан голосом Эмили. — Слабый. Злой. Мой. Невидимая хватка на ногах внезапно исчезла, и Итан с глухим стуком рухнул на мокрый паркет. Он не чувствовал боли от падения — его душа была выжжена ужасом. Он лежал в ледяной луже, растерзанный, в лохмотьях одежды, и смотрел на свои ладони. Ему казалось, что с них капает не вода, а та самая чернота, которая поглотила его отца. — Папа... — прошептал он, окончательно превращаясь в маленького, раздавленного ребенка. Гордость, ответственность, желание защитить — всё это вытекло из него вместе со слезами. Дверь комнаты так же внезапно открылась. Тишина Оквуда снова стала обычной, комнатной тишиной, но для Итана мир навсегда перевернулся. Шатаясь, он поднялся на четвереньки, а затем, не чуя под собой ног, бросился в коридор. Его путь лежал не к Кирану. Он бежал прочь из этого ада, ведомый единственным инстинктом — выжить. Он выскочил на улицу в чем был — в разорванной рубашке, босиком. Холод впился в его израненное тело, но Итан бежал по расчищенной тропе, оставляя за собой редкие капли крови на белом снегу. Он бежал к лесу, туда, где среди деревьев чернел остов старой церкви.

Эмоции, захлестнувшие Итана окончательно отступили, повинуясь парализующему холоду. Разум, не выдержавший такого напряжения, просто отключился, когда юноша рухнул в сугроб. Он пришел в себя только утром. На краю кровати сидела Грейс. В комнате теперь не просто пахло — в ней стояла тяжелая вонь её отваров и жженых трав. Старушка прикладывала ладонь к его лбу, что-то быстро шептала и незаметно заталкивала очередные мешочки под матрас. Сознание Итана было мутным, он видел мир сквозь пелену. Сил не было даже на то, чтобы поднять руку. Весь день он провел в этом вязком, липком полузабытьи. Проснувшись утром, Киран почувствовал, что жар отступил. Первым делом он бросился в комнату к старшему брату. — Что с ним? — шепотом спросил он у Грейс. — Ему уже лучше, — ответила она, не оборачиваясь. — Видимо, заразился от тебя. Теперь его очередь болеть. А ты как себя чувствуешь? — Вот как… я — хорошо - отозвался Кир. — Иди поешь, я сделала омлет. Юноша спустился на кухню. Поев и прибрав за собой, Киран вернулся на второй этаж. — А где Донни? — спросил он, оглядывая пустой коридор. — Они в кабинете у отца. — «Они»? — Ну, мальчики. Эдриан, Донни и Питт. Киран застыл в недоумении. — Отец впустил их? В свой кабинет? — Конечно, дорогой. Это же его дети. Слово «дети» пронеслось эхом в голове Кирана. Что-то в интонации Грейс было глубоко неправильным. — Тетя Грейс, что происходит? — А что не так? — она спокойно расправляла складки на одеяле Итана. — Почему в этом чертовом доме все посходили с ума?! Я один это вижу? Или это я сумасшедший? — Ты не сумасшедший, солнышко, — она наконец посмотрела на него, и её взгляд был пустым. — Ты просто не можешь принять что-то новое. — Подкидыша?! Грейс промолчала. Поняв, что ответов не будет, Киран ушел в гостиную. День прошел в странном оцепенении. Температура окончательно спала, но на её место пришел холодный расчет. Грейс хлопотала по дому, ухаживала за безучастным Итаном и то и дело носила в кабинет чай и печенье. Временами оттуда доносились приглушенные разговоры и даже смех — чистый, радостный смех Донни. Киран несколько раз подходил к двери, хотел войти, стать частью этого веселья, но дверь оставалась запертой. Так прошло два дня. Итан практически не вставал, превратившись в бледную тень самого себя. Вечером Киран снова зашел проведать брата. Поправляя его постель, он заметил, что одеяло насквозь мокрое. Киран потянул край ткани и похолодел: на теле Итана, под разорванной рубашкой, виднелись ужасные следы — багровые порезы и синяки, похожие на отпечатки огромных рук. Сначала он хотел растолкать Итана, закричать, потребовать правды, но вовремя остановился. Он решил сначала спросить у Грейс. Выйдя в темный коридор, Киран уже открыл рот, чтобы позвать её, но замер. Снизу, из кухни, донесся чужой, глубокий голос, от которого у Кирана волосы встали дыбом.

— Привет, Грейси.

Он замер на верхней ступеньке лестницы, вцепившись в перила так, что дерево хрустнуло. Голос снизу не принадлежал никому из живых в этом доме. Мальчик осторожно сполз на корточки, заглядывая в пролет, в попытке подслушать и понять, "кто" или "что" разговаривает со старушкой.

Присмотревшись, он увидел Эдриана, стоявшего на пороге кухни.

В этот миг время для Грейс словно замедлилось. Все звуки отошли на задний план, сменившись гулом в ушах. Она смотрела на синего мальчика, но видела не его. Перед её глазами поплыли тени прошлого, которые она так старательно прятала под слоями оберегов и лжи.

Старуха вскрикнула, выронив нож. Его взгляд больше не был пустым. В нем горел древний, насмешливый интеллект. — Глупая карга… вот мы и встретились снова, — произнес он, и голос его внезапно изменился. Он стал низким, хриплым, до боли знакомым. — Не смей! — Грейс прижала ладони к ушам. — Не смей говорить голосом моего мужа, чудовище! — Чудовище? — Эдриан сделал шаг вперед, оставляя на полу темные влажные следы. — Это ты меня создала, Грейси. Ты столько напортачила… Его лицо исказилось в издевательской гримасе, и следующее слово он вытолкнул уже мягким, певучим голосом Эмили: — Грейс… Ты ведь так хотела детей, правда? У вас с Томом ничего не получалось. Я был милостив. Я даровал тебе чадо. И что вы сделали? Томми не выдержал шепота Книги и удавился на лестнице, а ты от страха потеряла ребенка. Пффф… Эдриан подошел вплотную. От него веяло холодом ледяной бездны. — Я ждал. Долго ждал. И дождался Питта. Вот тебе сразу три ребенка — забирай, Грейси! Но нет… тебе было мало. Ты хотела всё начать сначала. Ты хотела быть матерью для ребёнка. Я снова дал тебе дитя через Эмили. И что, что он не от Питта, а Маркуса? Какая разница? Но что ты сделала? Своими руками, своим ядовитым языком ты убила его! Какая же ты дура, Грейс… Своей ревностью погубила всё. Он наклонился к самому её уху, и его голос превратился в ледяной скрежет: — Глупая… глупая… глупая… За всё нужно платить, Грейси. И я пришел за расплатой.

Глаза старушки лихорадочно бегали. В одно мгновение все её баррикады, которые она выстраивала десятилетиями, рассыпались в прах. Эдриан медленно поднял синюю ладонь и резко сжал её в кулак. Амулет на груди Грейс — её главная защита — с сухим треском лопнул, разлетевшись на миллионы крошечных острых осколков. — Помоги им найти нас. Где ты спрятала ключ, Грейси? — Эдриан на секунду перевел взгляд на перила второго этажа, за которыми в тени замер Киран. Грейс рухнула на колени, жадно, со свистом глотая воздух. Она всё еще пыталась бороться, пыталась зацепиться за остатки своей гордыни. — А что… ты сам… дверь открыть не можешь? — прохрипела она, пытаясь съязвить сквозь боль. Лицо Эдриана перекосилось от первобытной злобы. Из его горла вырвался утробный рык, он едва сдерживал себя, чтобы не разорвать её на месте. — Я же говорил, что ты глупая старуха, — проговорил он голосом покойного Томми. Грейс внезапно схватилась за горло, словно её сдавила невидимая петля. Её лицо начало стремительно меняться: волосы на глазах теряли остатки цвета, становясь мертвенно-белыми, кожа покрывалась глубокими, как трещины в иссохшей земле, морщинами. Глаза впали в глазницы, превращаясь в темные ямы. Эдриан довольно улыбнулся, глядя на её мучения. — Я же всего лишь ребенок, — сказал он, издевательски разведя руки в стороны. — Приведи их ко мне, Грейс. Невидимая хватка на её горле ослабла. Грейс обмякла, её руки бессильно упали на пол. Она больше не всезнающая Грейс. Сейчас она была просто испуганной, умирающей женщиной. — Где ключ? — повторил Эдриан, нависая над ней. — Сама скажешь, или мне снова помочь тебе вспомнить? — Он… он у меня дома… — Грейс содрогалась всем телом, пытаясь отдышаться. — Спрятан в Книге. — Хорошо, — глаза Эдриана жадно сверкнули потусторонним светом. Напряжение в кухне внезапно исчезло, оставив после себя лишь запах мокрой земли. Грейс, не оборачиваясь, сорвалась с места. Она выбежала из дома Моррисонов так, будто за ней гналось само время. Она уходила навсегда, зная, что её дом через дорогу станет её последним убежищем.

Глядя на всё это с лестницы, Киран смертельно побледнел. Его пальцы до боли сжали деревянную решетку перил. «Я так и знал… я знал, что с ним всё не в порядке!» — пульсировало в голове. Первым порывом было броситься к отцу, всё рассказать, потребовать защиты. Но Киран тут же вспомнил, во что превратился Питт в последнее время — в пустую, безвольную оболочку. Итан? Нет… Итан тоже больше не был «здесь». Он сломлен. «Черт. Я должен разобраться во всём сам!» Выждав, когда на кухне всё стихнет, а Эдриан вернется в кабинет к отцу, Киран метнулся в комнату. Он накинул кофту, стараясь не шуметь, и, затаив дыхание, двинулся к выходу, надеясь проскользнуть мимо чудовища незамеченным. — Ты куда-то спешишь? — раздалось за спиной, когда он уже взялся за дверную ручку. Киран замер, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Он медленно обернулся. — Эд… я схожу к тете Грейс. По-моему, ей нехорошо, — голос Кирана дрожал, но он старался смотреть прямо в пустые глаза брата. — Хо-ро-шо, — отчеканил Эдриан, и на его лице расплылась жуткая, понимающая улыбка. — Ну… я пошел. Выскочив на улицу, Киран впервые за долгое время ощутил свободу. Словно вся тяжесть дома Моррисонов разом спала с его плеч. Морозный воздух обжег легкие, возвращая способность соображать. Он посмотрел на давно заброшенный дом соседа. «Маркус… я его помню». Киран был уверен, что он доберется до правды. Юноша перешел на бег и быстро добрался до дома Грейс. Он постучал дважды, и от его ударов дверь, не запертая на замок, жалобно приоткрылась. — Тетя Грейс? — Киран слегка толкнул дверь. — Тетя Грейс! Он вошел внутрь. На первом этаже всё было как всегда: густой пряный запах трав, развешанные пучки-веники, на столе — брошенная пряжа, а из старого шкафа за ним мертво наблюдал фарфоровый сервиз. Всё казалось привычным. «Книга», — эхом пронеслось в голове. В этот момент на втором этаже раздался неясный, шаркающий топот. Киран задрал голову, глядя в темноту лестничного пролета. «Нам запрещено туда входить… никогда, ни под каким предлогом. Но если ей плохо?»

Разрушив последние запреты, так старательно выстроенные в голове старухой, Киран ринулся на второй этаж. В конце лестницы его встретил короткий, узкий коридор и две двери. Он дернул ручку первой — заперто. Подойдя ко второй, Киран приготовился к сопротивлению, но она с легкостью поддалась, открывая взору кошмар, который Грейс прятала все эти годы. Его встретил спертый запах гнили и безумный багровый цвет. Стены комнаты были испещрены странными символами, выведенными чем-то темным; в сумраке краска казалась черной, но Киран нутром чувствовал — это кровь. В центре стояла массивная кафедра, на которой покоилась огромная раскрытая книга. От одного взгляда на её обложку, сшитую из кусков чьей-то кожи, у Кирана по спине пробежал ледяной разряд. За кафедрой тянулись три длинные тумбы, заставленные колбами, пыльными ступами, и стопками старых дневников. В углу покоился старый кожаный чемодан. Но в центре всего этого безумия, на странице Книги, лежал он. Тяжелый, ржавый ключ. Аккуратно, стараясь не касаться страниц, Киран схватил металл. Он уже собирался бежать прочь, как вдруг услышал сухой щелчок за спиной. Замок первой двери открылся сам собой. — Тетя Грейс? — прошептал Киран, заглядывая в соседнюю комнату. — Извините, что поднялся сюда… я не мог до вас дозваться. Он увидел спинку кресла и знакомые седые волосы. Чуть толкнув дверь, Киран вошел и обомлел от ужаса, забыв, как дышать. Тетя Грейс была мертва. Её голова была неестественно закинута назад, опираясь на спинку стула. Остекленевшие глаза были распахнуты, а рот замер в вечном, немом крике, словно в последний миг она увидела саму смерть. Ахнув, Киран начал пятиться. Ноги стали ватными. В темноте коридора он наткнулся на что-то скользкое, потерял равновесие и с глухим стуком покатился вниз по крутой лестнице.

Открыв глаза, Киран понял, что наступил вечер. Боль в правой ноге и плече после падения была острой, пульсирующей, но страх оказался сильнее. Он до боли сжал кулак: ржавое железо всё еще было там. «Тетя Грейс мертва!» — эта мысль подгоняла его, заставляя бежать по сугробам обратно. Влетев в дом, Киран с грохотом захлопнул дверь и привалился к ней, пытаясь отдышаться. — У тебя такое лицо, будто ты встретил призрака, — буднично заметил Эдриан, проходя мимо из гостиной на кухню. Его мокрые следы на паркете теперь казались Кирану не загадкой, а приговором. — Ага… типа того, — выдохнул Киран и бросился наверх. Он ворвался в комнату Итана и начал неистово тормошить брата. — Ит! Итан, вставай! — М-м? Что случилось?.. — Итан с трудом разлепил веки, всё еще находясь в плену дурмана. Пока старший приходил в себя, Киран настежь распахнул окно. Морозный воздух ворвался в спальню, выметая приторную вонь трав Грейс. — Грейси мертва, Итан. Слышишь? Её больше нет! — Что за бред ты несешь? — Итан поморщился от холода, закрывая лицо руками. — Вставай и иди к окну! Быстро! — Зачем еще?.. — Подыши немного, приди в себя! Я повторяю: Грейс мертва! Чуть постояв у открытого окна, Итан наконец начал осознавать реальность. Его затрясло — то ли от холода, то ли от того, что пелена в голове начала рассеиваться. — Лучше? — поинтересовался младший. — Кир, я надеюсь, у тебя есть внятное объяснение всему этому? Киран, захлебываясь словами, кратко пересказал то, что услышал внизу и увидел в доме через дорогу. Глаза Итана расширялись с каждым словом, становясь похожими на два блюдца. — Кир… по-моему, ты просто пересмотрел телевизор. Этого не может быть. Грейс… она же только что была здесь. — А по-моему, ты — идиот, — отрезал Киран. — Смотри! Он выудил из кармана тяжелый, ржавый ключ и поднес его к самому лицу брата. Итан замер, глядя на грубый металл, покрытый бурым налетом. — Хорошо… но от чего он? — прошептал он. — Все комнаты в нашем доме открыты. — Есть одна, — Киран посмотрел брату прямо в глаза. — Подвал. Тот самый, в который нам запрещали даже смотреть.

Взяв себя в руки, мальчики вышли в коридор. Итан непроизвольно сжался, когда они проходили мимо комнаты Эдриана — фантомные боли от ночных истязаний отозвались в каждом порезе на его теле. — Что такое? — шепнул Киран, заметив, как брат побледнел. — Я потом расскажу, — отрезал Итан, стараясь придать голосу твердость. — Идем. Они спустились вниз, в густую тишину первого этажа. Зажгли старую керосиновую лампу, и её неровный желтый свет выхватил из темноты пространство под лестницей. Вход в подвал Питт замуровал несколькими слоями плотных обоев еще в тот год, когда пропала мама. А недавно Грейс добавила финальный штрих — тот самый огромный веник трав с кроваво-красным бантом. Братья переглянулись. В глазах Кирана горела решимость, в глазах Итана — обреченность. Не сговариваясь, они начали срывать сухие травы и впиваться пальцами в старую бумагу. Обои отлетали с сухим хрустом, обнажая потемневшее от времени дерево. Ручки на двери не было. Только зияющая черная дыра замочной скважины. Эта дверь не предназначалась для того, чтобы её открывали изнутри. В тяжелой, удушливой тишине Киран вставил ржавый ключ. Металл заскрежетал о металл. Ключ шел туго, и на мгновение Кирану показалось, что он ошибся, что Грейс обманула его даже после смерти. Но он навалился всем весом, послышался сухой, костяной щелчок… и замок сдался. Дверь не пришлось толкать. Она сама медленно, со стоном, поползла внутрь, открывая провал, из которого пахнуло не просто сыростью, а тем самым ароматом лилий, который Итан слышал ночью. — Мама? — прошептал Киран, поднимая лампу выше.

— Почему ты зовешь маму?

Проигнорировав вопрос, Киран начал спускаться по лестнице. Желтый круг света скользнул по ступенькам, уходящим вниз, и выхватил из темноты то, что Питт Моррисон прятал все эти годы.

Мертвенный холод коснулся мальчишек, пробираясь под одежду и вымораживая само желание дышать. В глубине подвала, в круге света от лампы, они увидели старую ржавую ванну. В ней, словно в колыбели, покоилась Эмили. Некая неведомая сила сохранила её плоть, не дав времени и тлену коснуться её. Она выглядела почти так же, как в те теплые дни, когда Оквуд еще казался им раем. Лишь пугающая, фарфоровая бледность кожи выдавала ненормальность её «сна». — Мама!.. — Киран бросился к ней, припадая к холодному борту ванны. Итан же замер рядом, его рука с лампой дрожала, отбрасывая на стены безумные, пляшущие тени. — Наконец... — донеслось из проема двери. — Вы нашли нас. Синий мальчик медленно спустился по ступеням и подошел к изголовью ванны. За ним, как привязанный, плелся Донни. — Всё верно — мама, — Эдриан посмотрел на малыша с пугающей нежностью. — Я же обещал тебе, Донни? — Объясни, что здесь происходит?! — сорвался на крик Киран. — Почему она здесь? Что вы с ней сделали? — А вы действительно верили, что она в больнице? Глупцы... — хор голосов Эдриана стал громче, заполняя всё пространство подвала. — Она лежала здесь все эти годы. И я вместе с ней. Бедная, невинная душа, падшая от рук своего любимого человека... Мы были здесь. Мы слышали ваши голоса наверху, ваши слезы, ваш смех, ваш страх. Она страдала. О, как ей было больно... Эдриан положил руку на ледяной лоб Эмили. — Но эта боль взрастила меня. Дала мне силы выйти. Однажды я заметил, как она начала сходить с ума. Мама начала кричать... Боже, как она кричала. Как загнанный зверь в капкане. И когда её крики стали невыносимы даже для эменя — я поглотил её. Итан попятился, но уперся спиной в холодную каменную стену. — Сначала всё было тихо, — продолжало существо, — пока её отчаяние не начало отдаваться эхом во мне. Её душа была настолько изранена, что нашла путь даже в моей тьме. И я услышал её единственное желание. И оно стало моим. Эдриан поднял голову, и в его глазах вспыхнул огонь, не принадлежащий этому миру. — Я хочу семью, — произнес он одновременно своим голосом и чистым, звонким голосом Эмили.

Мальчики стояли неподвижно, вперив взгляды в синее существо. Слова Эдриана падали в тишину подвала, как тяжелые камни в глубокую воду. — Так ты… ты и вправду наш брат? — Киран произнес это так тихо, что звук едва коснулся стен. — Да, — Эдриан склонил голову, и в свете лампы его кожа блеснула, как чешуя. — Только я не сын Питта. Я сын Маркуса. Ваша мать понесла от другого, за что и поплатилась. Слишком жестокое наказание… даже для меня. Холод Оквуда и сырость подвала, годами копившиеся за замурованной дверью, наконец дотянулись до сердец братьев. Боль, гнев и отрицание начали медленно угасать, уступая место вязкому, серому безразличию. Итан почувствовал, как его веки тяжелеют, а взгляд застилает странная, молочно-белая пелена. Киран перестал дрожать. Они замерли у ржавой ванны, превращаясь в живые изваяния, охраняющие покой своей матери. А сверху, по старым половицам гостиной, раздались мерные, тяжелые шаги. Питт Моррисон шел к ним. Сквозь пелену в глазах мальчики видели, как в дверном проеме наверху показался силуэт отца. — Пора… — сказал он.

Глава 6. Грейс

Этот день я запомнила на всю жизнь. Было удивительно солнечно, хотя в Оквуде уже стояла глубокая осень. Теплые лучи ласкали мои щеки, когда наш старый форд подъехал к воротам нового дома.

Мы с Томом решились на этот отчаянный шаг после второго выкидыша. Стены нашей городской квартиры давили на меня, душили, напоминая о ненаступившем материнстве. В какой-то момент я просто возненавидела свой родной Портленд и всё, что с ним связано. Мы продали жилье и, не раздумывая, уехали. На вырученные деньги купили этот уединенный домик в Оквуде. Об этом городке в округе ходили хорошие слухи — тихий, сонный, зеленый. Но проскальзывали и темные, мрачные байки, в которые я, городская девчонка, конечно же, не верила. А зря.

— Грейси, принеси мне инструменты! — скомандовал из глубины дома муж. Его голос звучал глухо, но бодро.

— Иду! — прокричала я с кухни, мчась обратно к машине с коробками.

Мы старались как можно скорее разобрать вещи. Компания, помогавшая с переездом, решила, что просто вывалить все наши ящики посреди двора — это отличная помощь за те деньги, что мы им заплатили. Приходилось таскать всё самим.

Выбежав на веранду с очередной охапкой, я внезапно замерла. Со стороны дороги к нашему участку шла женщина. В руках она несла тяжелую плетеную корзину, прикрытую чистым полотенцем.

— Рада вас видеть! Добро пожаловать в Оквуд! — защебетала незнакомка, приветливо улыбаясь издалека.

— Здравствуйте, — я спустилась по ступенькам крыльца, вытирая испачканные в пыли ладони о серые штаны. — Я Грейс.

Я улыбнулась ей в ответ, еще не зная, что эта встреча станет первым шагом к нашему общему проклятию.

— Я Клара, приятно познакомиться, — сказала она, протягивая мне корзинку, от которой шел умопомрачительный аромат свежей выпечки. — Что это? — растерялась я. — Как что? Встречаю новых соседей. Яблочный пирог. У нас в Оквуде так принято. — Ох, спасибо большое… Я бы с удовольствием пригласила вас в дом, но у нас там такой бардак, — я неловко кивнула на заваленный коробками двор. — Я всё понимаю, дорогая, не переживай. Улыбнувшись, я забрала из её рук корзину. Только сейчас я заметила, какие у этой женщины гладкие, красивые руки. Их украшали массивные перстни с темными камнями — они поблескивали практически на каждом пальце, кроме одного: безымянного на левой руке. Это выглядело странно, но тогда я не придала этому значения. — Спасибо за пирог, Клара. Мне нужно бежать, помогать мужу. — Вы не одна? — Клара с любопытством вытянула шею, пытаясь заглянуть за мою спину. — Конечно нет, Томми в доме. Я вас позже обязательно познакомлю. — А дети… дети у вас есть? Этот простой, обыденный вопрос ударил в самое сердце. Мне мгновенно стало больно дышать, к горлу подступила тошнота, а перед глазами поплыли больничные палаты Портленда. Весь мой ужас прошлых месяцев вернулся в одну секунду. — Нет… — едва слышно прошептала я, опуская взгляд. — Какие ваши годы, милочка, еще родишь, — легкомысленно промолвила Клара, но в её глазах промелькнул странный, оценивающий блеск. — До встречи, Грейси! Махнув на прощание рукой, соседка наконец развернулась и неторопливо пошла прочь по гравийной дорожке. Как только её силуэт скрылся за деревьями, я обессиленно прислонилась к перилам веранды. Слезы сами хлынули из глаз. Я стояла, сжимая в руках теплую корзину, и тихо рыдала, проклиная свое дефектное тело. Кое-как успокоившись и утерев мокрые щеки, я сделала глубокий вдох и вернулась в дом, натянув фальшивую улыбку. Томми не должен был видеть меня такой. Уже несколько лет мы отчаянно старались зачать ребенка. Но у нас ничего не получалось. Я обошла всех врачей, а когда традиционная медицина бессильно развела руками, пошла по гадалкам, шаманкам и заговорщицам. Томми лишь грустно посмеивался надо мной, пытаясь перевести всё в шутку, но в глубине его глаз я видела глухое, растущее разочарование. Я возненавидела себя. Свое тело. Свое мертвое чрево. Врачи и бабушки уже прозвали меня старородящей, время уходило, и возможность иметь ребенка таяла с каждым днём. Один раз, когда отчаяние выжгло меня дотла, я попыталась уйти навсегда, чтобы больше не терзать ни себя, ни мужа. Меня спас чистый случай: моя мама, которая ехала мимо нас к юристу, решила спонтанно заскочить и нашла меня в ванной... После этого кошмара все родственники насели на меня со своей удушающей заботой и опекой. Но их жалость не могла мне помочь. Мы с Томом уже всерьез задумывались об усыновлении, но в последний момент решили дать нашей семье еще один, последний шанс. Шанс на новую жизнь в этом маленьком, тихом городке. Зайдя в дом, я сняла полотенце с корзины Клары. Пирог выглядел необычно красиво: его края опоясывала искусно вылепленная коса из теста, а в самом центре красовался объемный цветок. Я приподняла жестяную формочку, чтобы переложить выпечку, и заметила на дне корзины сложенный листок. Это оказалась церковная брошюра. Она приглашала прихожан на воскресную службу и гласила о некоем пасторе Онте и его Церкви Святого. Я прочитала напечатанный крупным шрифтом заголовок: «Мы все будем спасены». Спасены… От этой горькой иронии мне захотелось рассмеяться. Насмешливо фыркнув, я швырнула листок на обеденный стол и ушла вглубь комнат к Томми, на ходу подхватывая ящик с его инструментами. После того как мы наконец затащили последние коробки в дом, оба без сил сели поужинать. Том потянулся за солонкой и наткнулся взглядом на брошюру, которую я бросила на край стола. — Что это? — он кивнул на листок. — Это соседка, Клара вроде, принесла сегодня вместе с пирогом. — Хочешь сходить, посмотреть? — Томми нахмурился. — Сначала обживемся, разберем этот завал, а потом уже будем рассматривать город, — уклончиво ответила я. — Хорошо, — выдохнул он и принялся за еду. Том не особо любил такие места. Его родители были чересчур религиозными фанатиками. Когда они прямо обвинили меня в каких-то вымышленных грехах, за которые Бог якобы наказывает меня бесплодием, Том устроил жуткий скандал. Он полностью оборвал связи и с ними, и с верой. С любой верой. Дни летели незаметно. Коробки постепенно исчезли, как и затхлый запах пустующего дома. Мы навели уют, но мысли о том самом «спасении» до сих пор навязчиво вертелись в моей голове. Клара заходила к нам еще пару раз. Я познакомила её с мужем, показала наши комнаты. Мы стали общаться теснее, она казалась мне милой и заботливой. А затем наступила зима. Закружили первые метели, отрезая Оквуд от Портленда белой стеной. В один из таких вечеров мы сидели на кухне с Кларой и пили её фирменный, невероятно ароматный травяной чай. — Знаешь, Клар, я кое-что заметила, — задумчиво протянула я, разглядывая узоры инея на стекле. — В этом городке все так молодо выглядят. И урожай, судя по рассказам на рынке, здесь всегда отличный, и скот упитанный. Даже мои комнатные цветы, которые в Портленде чахли, тут растут как на дрожжах. Это земля здесь какая-то особенная? — Да, дорогая, земля, — Клара тепло улыбнулась, но её перстни на пальцах зловеще блеснули в полумраке кухни— Священная земля. Наш пастор Онт благословил этот край, благословил людей… И тебя, Грейс, он тоже благословит. Она на секунду опустила взгляд на мой абсолютно плоский живот. Внутри меня всё сжалось от привычной, тупой боли. Женщина уже знала о моей боли. — Я подумаю об этом, Клар, — тихо сказала я. После тех слов Клары мне стало не по себе. Я всю ночь провела без сна, ворочаясь в постели и прислушиваясь к мирному дыханию Томми. В голове стучала только одна мысль: «А вдруг это правда? Вдруг это мой единственный шанс?» Утром, едва муж уехал на работу, я наспех накинула на плечи теплую шаль и почти бегом помчалась к дому Клары. Ноги вязли в свежем снегу, сердце колотилось где-то в горле. Тук-тук-тук — судорожно забарабанила я в её дверь. — Иду, иду! — раздалось изнутри. Дверь отворилась. — О, Грейси? — Служба ведь начинается в десять? Мы… мы еще успеваем? — спросила я, задыхаясь то ли от быстрой ходьбы, то ли от собственного страха. Мне было невыносимо тяжело обманывать Томми, внутри всё горело от стыда, но желание стать матерью было сильнее. В полумраке зимнего утра взгляд Клары недобро, как-то по-хищному сверкнул. На секунду её приветливая маска соскользнула. — Ты всё-таки решилась, Грейси? — её голос внезапно стал очень серьезным, глубоким и тяжелым. — Да, — твердо ответила я, глядя ей прямо в глаза. В ту же секунду её задорный, доброжелательный взгляд вернулся, будто мне всё просто показалось. Она отступила в сторону, приглашая меня войти. В её доме я еще ни разу не бывала. В прихожей пахло какими-то резкими, незнакомыми травами, от которых сразу запершило в горле. В самом центре кухонного стола, несмотря на дневной свет, горела толстая свеча. Но хуже всего были стены: на них висели мрачные картины с изображением глухих чащоб и чучела лесных животных. Их мертвые стеклянные глаза смотрели на меня с такой тоской, что по моей спине побежали крупные мурашки. — Ну вот, я готова, — вывела меня из оцепенения Клара, подхватывая небольшую сумочку. — Пошли, деточка. Нас уже ждут. Путь к церкви оказался на удивление длинным. Поначалу Клара молчала, сосредоточенно перешагивая через сугробы. Но как только мы свернули на узкую, лесную, уже утрамбованную чужими сапогами тропу, на самой окраине городка, она вдруг снова защебетала своим привычным, приторным голоском: — Тебе обязательно у нас понравится, дорогая. Пастор Онт — прекрасный человек. Добрый, отзывчивый, невероятно умный… Она лепетала о нём с таким благоговейным трепетом, словно говорила о самом любимом, самом дорогом мужчине на свете. — Он помогает абсолютно всем, кто искренне обращается за помощью. И тебе, я уверена, он тоже поможет. Нужно только правильно попросить. Я шла чуть позади неё, увязая в глубоком снегу и пытаясь переварить всё, что она говорит. Зачем пастору помогать мне с тем, в чём бессильны лучшие доктора штата? Наконец меж заиндевевших деревьев замаячил темный деревянный силуэт. Это была Церковь Святого, но она мало походила на светлые храмы Портленда. Старое, потемневшее от сырости дерево, узкие стрельчатые окна, и ветхая лестница с огромными тремя ступенями, у подножия которой Клара резко остановилась. Она начала торопливо рыться в своей сумочке и достала два длинных, тяжелых плаща из плотной темной ткани. Один она протянула мне, а второй ловко накинула на собственные плечи. — Так нужно, деточка, не переживай, — тихо, но не терпящим возражений тоном бросила она. Накинув глубокий капюшон на лицо так, что остались видны только губы, Клара двинулась вверх по ступеням. Я послушно последовала за ней, кутаясь в чужую ткань, которая пахла подвальной прохладой. Мы подошли к массивным дверям. За ними стояла гробовая, неестественная тишина. Клара слегка толкнула тяжелое дерево, и оно легко, без единого звука поддалось ей, открывая моему взору внутреннее убранство. К моему глубокому удивлению, церковь была забита до отказа. Но я не услышала ни единого шороха, ни вздоха, ни кашля. Десятки людей сидели на скамьях в абсолютном, мертвенном безмолвии, уставившись строго перед собой. Мы с Кларой тихо скользнули на свободную деревянную скамью в самом конце. Я замерла и принялась испуганно осматривать зал. Две массивные двери по бокам от алтаря, высокая кафедра, расписные стены и потолок. Картины на них рассказывали какую-то странную, непонятную и пугающую меня историю: люди на фресках преклоняли колени не перед крестом, или святым, а перед огромными корнями, уходящими в черную землю. Повсюду горели свечи, пучками свисали сухие травы, но внутри пахло не ладаном, а тяжелыми, приторными маслами и старым воском.

Мотая головой в разные стороны, я, сама того не желая, привлекла внимание соседа по скамье. Мужчина слегка повернулся ко мне, на секунду приоткрыв лицо под капюшоном, и я обомлела. В его чертах я узнала нашего местного мясника, Лестера. Я очень часто покупала у него свежую вырезку на нашем небольшом городском базарчике. Обычный, всегда улыбчивый торговец… Но сейчас его лицо было бледным и серьезным. Он приложил палец к губам, призывая меня к молчанию, и строго качнул капюшоном.

Уяснив, чего от меня хотят, я перестала ерзать и смирно замерла, ожидая начала. — Семья моя, дом мой! — громовой, раскатистый голос прокатился под сводами церкви, заставив меня вздрогнуть. — Я ждал вас, я звал вас, я спасу вас! — О-о-о-о-о… — утробным, низким хором в один голос запели прихожане. От этого звука деревянная скамья под нами мелко завибрировала. Из левой двери, расположенной за алтарем, медленно вышел пастор. Наконец-то я смогла его увидеть. Это был высокий, худощавый мужчина в глухой черной рясе. На его поясе висели тяжелые деревянные бусины, но креста — как то обычно бывало у священников — на нем не было. Пастор выглядел достаточно молодо, его кожа была гладкой, но абсолютно седые, белые как снег волосы говорили о немалом возрасте. Взойдя к кафедре, он торжественно возложил руки на огромную, старую книгу, которую я только сейчас заметила. Она лежала в самом центре постамента. — О-о-о-о-о… — послушно повторил зал, погружаясь в какой-то транс. — О-о-о-о-о… — в тон им пропел пастор Онт, закрывая глаза. Когда гул смолк, он вскинул руки к расписному потолку: — Мы все здесь благодаря святому нашему! Ожидаем совета, ждем голоса его эхо, благоговеем пред силой его! Не поддаёмся усладе глаз наших, желаний наших грешных, и ищем покоя после кончины нашей. Да не забудь ты наши души, да создай их вечными, да упокой тела наши в земле твоей процветающей, да не сотри память о нас, да соединись ты с нами! — О-о-о-о-о… — выдохнула толпа в капюшонах. Мне стало по-настоящему жутко. Каждое слово пастора отзывалось во мне липким страхом, но в то же время внутри росло безумное, непреодолимое притяжение. Земля, которая делает души вечными… Земля, которая дает процветание. «Попроси его, — стучало у меня в висках слова Клары. — Тебе нужно просто попросить».

Он еще долго воспевал некоего «святого», землю нашу и прочие оквудские блага. Поначалу, завороженная масштабом и ритмом этого действа, я сидела и молча слушала, впитывая каждое слово. Но когда монотонный гул начал меня утомлять, я снова принялась рассматривать расписные стены. И тут мне стало не по себе. На каждом фрагменте фресок, на каждой картине — везде, в самой густой тени деревьев, было вырисовано нечто темное, бесформенное и многорукое. В зыбком полумраке и пляшущем свете свечей я никак не могла разглядеть, что же это именно. Словно тени на стенах были живыми и двигались сами по себе. — Семья! — резко, оглушительно громко выкрикнул пастор Онт, прерывая мои мысли. — Отдайте часть себя святому! Отдайте часть себя этой земле! Он высоко поднял над головой массивный, тускло поблескивающий кубок. Краем глаза я заметила, как Клара полезла в свою сумочку и достала оттуда короткий ритуальный нож с костяной ручкой. Вокруг зашуршали плащи — капюшоны задвигались, и в руках остальных прихожан тоже блеснули лезвия. В полной, мертвой тишине церкви этот скрежет металла прозвучал как приговор. В панике я попыталась вскочить со скамьи, готовая бежать отсюда без оглядки, но тяжелые, стальные руки мясника Лестера мертвой хваткой вцепились в мои плечи, пригвоздив обратно к дереву. Я дернулась, но он даже не пошевелился. Заметив возню на задних рядах, пастор Онт медленно опустил кубок и посмотрел прямо на меня сквозь прорезь моего капюшона. — Не бойся, дитя, — его голос прозвучал мягко, почти ласково, но от этой ласки у меня перехватило дыхание. — Мы не желаем тебе зла. Он не желает тебе зла. К кафедре чинно подошла первая женщина из переднего ряда. Пастор опустил кубок к её рукам. Не моргнув и глазом, она с силой полоснула себя ножом по ладони и поднесла раненую руку к чаше. В тишине зала раздался отчетливый, глухой стук капель. Тёплая алая кровь тонкой струйкой потекла вниз, наполняя кубок. Я в диком ужасе смотрела на это безумие, всё еще крепко удерживаемая мясником. «Что за черт… Господи, куда я попала?!» — набатом кричало в моей голове, пока к алтарю выстраивалась безмолвная очередь из людей в черных плащах. Она двигалась без единого слова. Слышался только тихий скрежет лезвий и мерный, глухой стук капель, падающих на дно металлической чаши. Пастор Онт стоял неподвижно. Его бледное лицо с ястребиными глазами в отсветах свечей казалось восковым. Он единственный в этом зале был без плаща и капюшона — проводник, которому не нужно было прятать лицо от своего «святого». Каждый прихожанин, оставив часть себя в кубке, покорно отходил в сторону, прижимая к груди окровавленную ладонь. И вот, когда чаша наполнилась почти до краев, Клара медленно повернулась ко мне. В её руке тускло блеснул ритуальный нож с костяной ручкой. Она протянула его мне лезвием вниз. — Твоя очередь, Грейси, — прошептала она, и её приторная улыбка сейчас выглядела по-настоящему зловеще. — Оквуд должен почувствовать твой вкус. Земля должна узнать тебя. Хватка мясника Лестера на моих плечах ослабла. Он мягко, но настойчиво подтолкнул меня вперед, заставляя сделать шаг в проход между скамьями. Ноги не слушались. Я стояла на ватных ногах, глядя на нож в руках Клары, а из глубины церкви на меня смотрел пастор Онт. Он не злился. Он ждал. — Не бойся, дитя, — его глубокий голос, казалось, вибрировал прямо под половицами. — Он знает о твоей потере. Он слышал твои слезы в Портленде. Кровь за кровь. Жизнь за жизнь. Поделись с ним, и он вернет тебе то, что ты потеряла. Слова пастора попали в самую цель. Мой разум кричал, что нужно бежать, разбивая окна, но иссушенное горем сердце уцепилось за это обещание как за последний спасательный круг. Кровь за жизнь… Я сделала первый шаг к алтарю, протягивая дрожащую руку к костяной рукояти ножа. ...И в последний момент я резко отдернула руку. Липкий страх, сковавший меня у алтаря, внезапно превратился в дикий, спасительный ужас. Я развернулась на пятках и, не помня себя, бросилась обратно по проходу к выходу. Лестер попытался перехватить меня, но я увернулась от его тяжелых рук. Мчась к дверям мимо рядов людей в черных плащах, я то и дело натыкалась взглядом на испуганно оборачивающиеся лица. Капюшоны сползали, и в зыбком свете свечей я с замиранием сердца узнавала тех, с кем виделась каждый день. Миссис Норрис из посудной лавки… Мистер Коллинс, у которого Томми каждое утро покупал газеты и сигареты… Соседка через два дома, Лидия — владелица самого красивого и цветущего сада в Оквуде… Все они были здесь. Все они отдавали свою кровь. Я ускорилась, изо всех сил толкнула массивную деревянную дверь и буквально вылетела из церкви в лесную прохладу. Не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и увязая в сугробах, я бежала прочь, пока за деревьями не показались очертания нашей улицы. Добежав до крыльца, я ворвалась в прихожую, заперла дверь на все замки и долго, судорожно пыталась отдышаться. Сердце колотилось в ребра с такой силой, что кружилась голова. Оглушительная тишина нашего дома медленно приводила меня в чувство. «Это секта, — набатом стучало в моих висках. — О господи, это настоящая секта!» Я сползла по двери на пол, обхватив колени руками. Первой мыслью было дождаться Томми и всё ему рассказать. Но тут же внутри заворочался холодный страх. Что он сделает? Озлобится, обвинит меня в глупости, заставит собрать чемоданы? Ведь он так ненавидел всё, что связано с религией, он бежал сюда за покоем. А в какой-то момент там, у алтаря, под давящим взглядом пастора Онта, я действительно поверила, что меня убьют. Я решила промолчать. Запереть этот кошмар глубоко внутри себя. После обеда, когда я немного прибралась на кухне, пытаясь отвлечься, в дверь настойчиво постучали. — Грейси! Милая! Нам надо поговорить! Открой мне, пожалуйста, дверь! — донесся с крыльца встревоженный, но всё такой же приторный голос Клары. Меня передернуло от отвращения. В памяти снова вспыхнул её недобрый блеск глаз в полумраке кухни и нож в пухлой руке. — Уходи! — крикнула я, подбегая к двери, но не решаясь открыть даже щелочку. — Уходи, Клара! Я не хочу тебя видеть! Постояв на веранде еще пару минут, старуха тяжело вздохнула. Послышались её удаляющиеся шаги, шуршащие по снегу. Она ушла, но я знала: они так просто от меня не отстанут. Когда вернулся Томми, я промолчала. И на следующий день тоже. И еще через день. Я заперла свой страх на замок. Я перестала ходить в мясную лавку к Лестеру, а во время редких прогулок больше не любовалась цветами в палисадниках. Я пыталась вычеркнуть тот день из памяти. Но Оквуд умел ждать. Постепенно паника начала утихать, уступая место привычной, удушливой тоске. Отрицательные мысли понемногу покидали меня, а теплый, заботливый взгляд Клары, который я то и дело ловила через окно, растапливал мой лед. Я начала сомневаться в собственной правоте. «Может, я действительно всё преувеличила? Городская дурочка, испугалась пары капель крови…» В очередной пасмурный день Клара снова робко постучалась в мою дверь. И на этот раз я её пустила. — Грейси, милая, я так рада, что ты позволила мне всё объяснить, — тихо сказала она, присаживаясь на край стула и кутаясь в шаль. — Мы не культ, поверь мне. Мы просто… платим нашей земле за то, что она дает нам всем. Посмотри на меня. Ты ведь знаешь, сколько мне лет, милая? Шестой десяток. — Что? — я не поверила своим ушам. — Да. И я ведь не выгляжу на свой возраст, верно? — Клара грустно улыбнулась. — Как думаешь, сколько крови мне это стоило? Поверь, совсем не так много, как ты себе вообразила. Мы не убиваем ради забавы, мы чтим и землю, и скот за то молоко и мясо, что они нам дают. Но земля Оквуда живая, Грейси. Ей нужен обмен. Слышала бы ты про Лестера… Славный ведь малый, но в животноводстве раньше был полным нулем. Отец оставил ему в наследство ферму, но весь его скот до единой головы гиб от болезней, пока он не обрел себя в общине у пастора Онта. А сады Лидии? Ты видела, какие цветы там растут? Видела эти сочные плоды? Думаешь, отчего у неё всё цветет даже в самые лютые морозы? С каждым её словом мои глаза округлялись всё сильнее. Разум отчаянно цеплялся за логику, твердил, что это безумие, но какая-то темная, голодная часть моей души жадно впитывала каждое слово. И тогда Клара закинула свою главную, самую страшную наживку. — Наталья, с дальнего конца Оквуда… Она ведь восемь лет не могла иметь детей, Грейси. Все врачи в городе поставили на ней крест. А сейчас — её Николе уже исполнилось два года. Здоровый, крепкий мальчик. Внутри меня будто провернули ржавый нож. Защемило так, что перехватило дыхание. Стало невыносимо, до слез больно. Но вместе с этой старой, привычной болью в глубине души вдруг вспыхнула дикая, безумная надежда. Никола… Двухлетний Никола, который родился вопреки всем диагнозам. — Сходи еще раз на службу, — мягко, почти гипнотически прошептала Клара. — Она у нас по понедельникам всегда, в одиннадцать утра. — Так вот почему по понедельникам все магазины и лавки работают только с часа дня… — пробормотала я, чувствуя, как фрагменты мозаики складываются воедино. — Именно, — Клара поднялась со стула и ласково коснулась моей руки. — Подумай хорошенько, Грейси. И дай мне знать. С неясными, раздирающими меня на части чувствами я закрыла за соседкой дверь. Посмотрела на брошюру пастора Онта, которая всё еще лежала на полке, и поняла: в следующий понедельник я вернусь в церковь Святого. Наступил злосчастный понедельник. Клара не спеша семенила по заснеженной дороге, а я плелась чуть позади неё, крупно дрожа — то ли от липкого страха, то ли от безумного предвкушения. В этот раз я шла добровольно. Мы дошли до церкви. Только сейчас, когда паника первого визита улеглась, я обратила внимание на странную деталь: земля и старые деревья вокруг здания были словно выжжены. На соснах не было хвои, а снег ложился на почву как-то неохотно. Поднявшись по обледенелым ступенькам, Клара остановилась. Она повернулась ко мне, тепло улыбнулась и жестом показала, чтобы я сама открыла массивную дверь. Этот выбор я должна была сделать сама. Легонько толкнув потемневшее дерево, я вошла внутрь. В зале царила всё та же безмолвная, гробовая тишина. Люди на скамьях снова сиделив капюшонах, но никто даже не повернул головы в мою сторону. Все взгляды были прикованы к одному объекту — к огромной Книге на кафедре. Я робко примостилась на заднюю скамью, сжимая пальцы в замке, и принялась ждать. Проповедь началась внезапно. — Семья моя, дом мой! — раздался надрывный голос пастора Онта. — Я ждал вас, я звал вас, я спасу вас! — О-о-о-о-о… — послушно отозвался хор низких, утробных голосов. Служба шла своим чередом. Я ждала, когда Онт поднимет кубок, ждала скрежета ритуальных ножей Клары и мясника Лестера, но ничего не происходило. Пастор просто говорил, читал непонятные мне строки из Книги, а люди внимали. Когда последнее «о-о-о-о-о» утихло в бревенчатых стенах церкви, прихожане дружно встали и молча, гуськом потянулись к выходу. Я в замешательстве обернулась к соседке и принялась лихорадочно шептать Кларе на ухо: — Почему… почему сегодня не проливали кровь? Обряда не будет? Но Клара ничего не ответила. Она лишь молча смотрела сквозь меня своими мудрыми глазами и едва заметно кивнула, словно одобряла то, что происходило за моей спиной. Я обернулась. К нашей скамье медленно, бесшумно подходил пастор Онт. В своей глухой черной рясе он казался частью самой ночи, застрявшей в стенах храма. — Грейс, я искренне рад, что вы вернулись к нам, — тихо сказал он. Его ястребиные глаза смотрели на меня с такой глубиной, что у меня перехватило дыхание. Клара снова слегка поклонилась священнику, мягко высвободила свой локоть из моих пальцев и торопливо удалилась из церкви. Тяжелая створка входной двери захлопнулась. Мы остались наедине в пустом, пропахшем приторными маслами зале. — Дитя мое, мы ждали тебя, — пастор Онт говорил тихо, почти шепотом, но его голос гулко разносился под старыми сводами. — Это место звало тебя, Грейс. Ты ведь чувствовала это, верно? Он медленно подошел ближе и положил свою бледную ладонь мне на плечо. От его руки веяло странным, сухим теплом. — Чего же ты испугалась, дитя? Крови? Или чего-то другого? — Самого… самого этого действа, — честно призналась я, стараясь не смотреть в его пронзительные глаза. — Куча людей в черных капюшонах сидят в гробовой тишине, слушают ваши проповеди, а после — без единого звука режут себя и отдают свою кровь. Это… это ненормально. — Ты была свидетельницей одного из самых важных ритуалов, Грейс, — Онт снисходительно улыбнулся. — Ритуала оплаты. Оквуду нужно что-то дать, чтобы получить что-то взамен. И капли крови — это самое малое, сущая безделица. Я знаю о твоей проблеме, дитя мое. Знаю о твоей глубокой боли и о твоем страхе. Ты боишься не оправдать ожиданий мужа, боишься не исполнить свой главный женский долг. Тебя сжигает собственное бесплодие. — Это Клара вам всё рассказала? — вспыхнула я, чувствуя, как к щекам приливает кровь от стыда и обиды. Неужели соседка разболтала ему о моих выкидышах? — Нет, — пастор медленно покачал головой, и его седые волосы блеснули в полумраке алтаря. — Мне рассказал тот, чей голос я слышу здесь каждый день. Он плавно развел руками, указывая на бревенчатые стены церкви, на огромные корни, выписанные на потолке. — Даже сейчас, в этой тишине, он шепчет мне о секретах людей. Об их тайной любви и скрытой ненависти. И самое главное — об их заветных желаниях. И твое желание я слышу отчетливее всего. Ребенок. Ты хочешь дитя. Я стояла, боясь даже пошевелиться, словно пойманный в капкан зверек. Рука пастора Онта вернулась ко мне на плечо. В какой-то момент я поймала себя на жутком ощущении: я больше не чувствовала тяжести его пальцев. Вместо этого на меня с невероятной силой начали давить сами стены этой церкви, её душный, приторный запах и этот немигающий, парализующий волю взгляд. Земля Оквуда требовала моего ответа. Он медленно запустил руку в глубокий карман черной рясы, достал ритуальный нож с костяной ручкой и протянул его мне. — Оквуд ждет твоей крови, Грейс. Земля жаждет впитать её в себя. А взамен ты получишь то, чего так страстно желала все эти годы. Не сводя с меня своего взгляда, он подносил лезвие всё ближе к моей руке. Из его уст это звучало не как приказ, а как единственное возможное спасение. — Ты должна сделать это сама, Грейси. Только сама. Мир вокруг меня поплыл ещё больше, очертания бревенчатых стен смазались. Я словно лишилась собственного тела и, ведомая чужой непреодолимой силой, покорно взяла холодный нож из рук пастора. Ноги сами понесли меня к кафедре. Онт смотрел мне вслед, и в его молчании сквозило ледяное торжество. Я подошла к постаменту, опустилась на колени перед тяжелым кубком и прижала лезвие к ладони. Кожу обожгло болью. Я зашипела, зажмурившись, но еще больнее было судорожно сдавливать кулак, заставляя рану раскрыться шире. Я делала это сознательно, чувствуя на каком-то животном уровне: мне нужно отдать как можно больше. Только тогда Он поверит. Горячая алая струйка потекла по пальцам, с тихим стуком срываясь на дно чаши. Одинокая слеза беспомощности скатилась по моей щеке и смешалась с кровью. — Достаточно, — твердо оборвал меня Онт. Он бесшумно подошел ближе, забрал кубок и направился к правой двери за алтарем. — Идем, — бросил он через плечо и мгновенно скрылся в черном проеме. Я тяжело поднялась с колен, баюкая раненую руку. В самом начале коридора царил непроглядный мрак, но где-то в глубине брезжил слабый, желтоватый свет. Звуки наших шагов гулко отскакивали от узких стен, оглушая меня в этой тишине. Я старалась ступать как можно мягче, на цыпочках, боясь потревожить то, что, как мне казалось, спало за этими стенами. Наконец коридор вывел нас в просторное помещение. В отличие от деревянной церкви, эта комната была полностью высечена из грубого серого камня. От неё веяло могильным холодом и затхлостью глубокого погреба. В самом центре стоял массивный каменный постамент, до краев наполненный черной, жирной, лоснящейся землей. Она казалась живой, будто слегка шевелилась в отсветах факелов. Пастор Онт замер у края. — Подойди, — приказал он, медленно наклоняя кубок с моей кровью над этим черным провалом. Он аккуратно наклонил кубок. Алая жидкость тонкой струйкой полилась на черную, жирную почву. Стоило первым каплям коснуться поверхности, как земля вдруг зашипела, мгновенно впитывая мою кровь без остатка. По комнате пополз тяжелый пар, пахнущий озоном и прелой хвоей. — Хорошо, Грейси, — пастор Онт удовлетворенно кивнул, и на его бледном лице проступили глубокие тени. — Он принял тебя. Ты прошла обряд посвящения. — Что?.. Уже? Всё? — я растерянно переводила взгляд со своих испачканных пальцев на пустой кубок. Я продолжала стоять над каменным постаментом. В первые секунды в моей голове воцарилась полнейшая, абсолютная тишина — такая глубокая, какой я не знала с самого Портленда. Но этот покой длился лишь мгновение. Тишину взорвал оглушительный, яростный гул. В мои уши одновременно хлынули сотни чужих голосов, сдавленные крики, безумный плач и чей-то торжествующий, захлебывающийся смех. Звуки шли не из комнаты — они рождались прямо внутри моего черепа, разрывая сознание на части. В панике я до боли прижала ладони к ушам, зажмурилась и закричала. Когда я снова открыла глаза, то увидела пастора Онта. Он, всегда такой собранный и холодный, теперь смотрел на меня с нескрываемым, диким удивлением. Тогда в его глазах впервые промелькнул самый настоящий страх. И так же внезапно, как всё началось, наваждение оборвалось. Снова наступила тишина. — Что… что это было?! — сорвалась я на крик, тяжело дыша и едва удерживаясь на ногах. — Что со мной происходит?! — Ты услышала его… — прошептал Онт, и его рука, потянувшаяся ко мне, заметно дрожала. — Ты… обычная женщина, и услышала его голос! Мне стало страшно. По-настоящему, первобытно страшно. Я дернулась назад, готовая броситься вон из этой каменной могилы, но Онт железной хваткой ухватил меня за раненую руку. — Не бойся, Грейси! Не смей бежать! — в его голосе прорезалось фанатичное, безумное воодушевление. — Раз уж он заговорил с тобой, раз он ответил — значит, всё получилось. Проклятие твоего чрева разрушено. Ступай домой. Сегодня будь с мужем. Будь с ним как жена. Земля ждет своего часа. Пастор наконец отпустил моё запястье, и я побежала. Я снова позорно сбегала из этой церкви, до конца не осознавая, что именно со мной произошло. Дома, едва уняв дрожь в пальцах, я наскоро промыла и туго перевязала рану на ладони. Голова всё еще гудела от того жуткого многоголосого крика, но, слепо веря безумным словам пастора Онта, я решила действовать. Времени на сомнения не было. Я лихорадочно принялась за работу: приготовила изысканный ужин, достала лучшие свечи, надела свое самое красивое платье и уложила волосы в высокую прическу. Я успела закончить последние приготовления как раз к моменту, когда колеса машины Томми зашуршали у крыльца. Поправляя на ходу шелковый бант на поясе, я торопливо распахнула входную дверь. — Какая же красивая у меня жена… — выдохнул Томми, застыв на пороге с рабочим портфелем в руках. Его усталые глаза мгновенно загорелись восхищением. — И это еще далеко не всё, что я для тебя подготовила, любимый, — улыбнулась я. Шагнув вперед, я притянула его за воротник куртки к себе и нежно поцеловала в губы. Одурманенный пряным запахом домашней еды и шлейфом моих лучших портлендских духов, он зашел в дом, мгновенно забыв о тяжелом рабочем дне. Наш ужин прошел в удивительно романтичной, почти забытой атмосфере. Мы болтали обо всем на свете, обменивались неоднозначными шутками и долгими, томными взглядами. В этот вечер я снова почувствовала себя той самой живой, желанной девушкой из Портленда. Ночью всё это вылилось в безумную, отчаянную страсть. А в самом конце — в мои горькие, безудержные слезы. Томми испугался, он крепко прижал меня к своей груди, пытаясь понять, отчего я так горько плачу и что у меня болит. Прижимаясь носом к его теплому плечу, я соврала. Я прошептала сквозь всхлипы, что мне просто слишком хорошо быть рядом с ним, и что я невероятно счастлива. Я не могла сказать ему правду. Не могла признаться, что в момент нашей близости я видела не потолок нашей спальни, а каменные стены подземелья. Через четыре недели я почувствовала сильное недомогание и утреннюю тошноту. Томми, не чаявший во мне души, мгновенно забил тревогу. Он взял на работе выходной и спешно повез меня в Портленд, к нашему старому семейному доктору. Там, в светлом и стерильном городском кабинете, врач с улыбкой поздравил нас с долгожданной, наступившей беременностью. Я сидела на стуле, вперив неподвижный взгляд в блеклую стену. В ушах звенело. Томми от избытка чувств начал слегка тормошить меня за плечи, его глаза блестели от слез. Мой высокий, худощавый брюнет прыгал вокруг меня как маленький мальчик, не зная, куда деть себя от нахлынувшего счастья. Он целовал мои руки, что-то быстро говорил доктору, а я… я просто не могла избавиться от липкого, странного ощущения, парализовавшего мои мысли. Он сдержал свое слово. Плод завязался. Домой я вернулась в глубоко смешанных чувствах. Томми списывал мою молчаливость на обычный мандраж и глухое неверие в то, что чудо наконец произошло. Я же в панике суетливо пыталась объяснить самой себе, что бесплатного сыра в этом городе не бывает. Теперь мне нужно заплатить. За всё нужно платить. Все эти недели, ссылаясь на постоянную слабость и дурноту, я не ходила в церковь, и по-прежнему ничего не говорила Томми о своем тайном визите и уж тем более о том, что добровольно вступила в ряды оквудских сектантов. Но, глядя на то, как сияет мой муж, перебирая в гостиной чертежи будущей детской комнаты, я приняла решение. В следующий понедельник, ровно в одиннадцать утра, я обязательно посещу их снова. Я отдам этой земле всё, что она потребует, лишь бы мой ребенок сделал первый вдох. В этот раз я шла по заснеженной лесной тропе к церкви совсем по-другому. Мой страх испарился, уступив место какому-то благоговейному трепету и бесконечной, слепой благодарности. Мрачные деревянные стены, обступившие церковь, больше не казались мне враждебными — они становились привычными, почти родными. Даже жуткие образы корней на расписном потолке больше не пугали меня. Я сидела на скамье и слушала проповедь пастора Онта, не отрывая взгляда от его бледного лица. Я ловила каждое его слово, впитывала ритм его речи, и в какой-то момент, сама того не замечая, приоткрыла губы. Вместе со всем залом с моих уст сорвалось первое в жизни, протяжное: — О-о-о-о-о… Мой голос прозвучал чуть громче и длился на секунду дольше, чем требовалось. Пастор Онт уловил это эхо и мгновенно перевел свои глаза на меня. На его лице расплылась торжествующая, пугающая улыбка. — Возрадуемся же, братья и сестры! — громогласно провозгласил он, указывая на меня рукой. — Наша Грейси получила долгожданный подарок от святого нашего! Её чрево больше не мертво! — О-о-о-о-о… — мощной, одобрительной волной прошлось по церкви. Пастор вскинул руки вверх, закрыв глаза. В эту секунду я физически почувствовала: Он внимает нам. Он слушает нас через своего проводника. И теперь я точно знала, что эта земля питается не нашими голосами, а нашими душами. Когда проповедь закончилась, все привычным жестом достали свои ритуальные ножи. Я без тени сомнения встала в общую очередь к кубку, послушно продвигаясь вперед вместе со всеми. Дождавшись своей очереди, я подошла к Онту. Он посмотрел на меня с глубоким уважением и протянул мне новенький нож с костяной рукоятью. — Теперь это твоя собственность, Грейс. Твой инструмент для оплаты, — тихо сказал он. Я с благодарностью приняла этот темный дар. Собственными пальцами я уверенно вскрыла едва зажившую рану на левой ладони и принялась сцеживать горячую алую кровь в металлический кубок. Я делала это почти с фанатичным остервенением, изо всех сил сдавливая кулак. Мне хотелось угодить Ему, хотелось до последней капли отблагодарить Его за сотворенное во мне чудо. После того как служба завершилась и прихожане покинули зал, я не ушла. Я осталась в пустой церкви, чувствуя, что мне нужно побыть здесь подольше. Достав из сумочки толстую восковую свечу, я зажгла её и бережно установила в подобие земляной гряды, тянувшейся вдоль расписной стены. Я сомкнула руки у груди, прикрыла глаза и замерла, вслушиваясь в тишину. Церковь снова заговорила со мной. Бревна стен едва слышно шептали, шуршали, вибрировали, баюкая меня и моего будущего ребенка… Или мне это просто казалось? В этом трансе я застыла у стены, потеряв счет времени, пока за моей спиной не раздался тихий шорох черной рясы — пастор Онт подошел ко мне вплотную.

— Теперь ты понимаешь, что я говорил тебе чистую правду? — чуть ли не над самым моим ухом раздался сухой голос Онта. — Да, пастор Онт, — покорно склонив голову, прошептала я. — Оквуд требует не только оплаты, Грейс. Он требует твоей преданности. Твоей абсолютной покорности, — продолжил священник, и его глаза удовлетворенно блеснули. — Если ты будешь беспрекословно следовать правилам нашей общины — всё пройдет хорошо. Сейчас самый благоприятный сезон. Ребенок родится в теплую пору. И я искренне надеюсь, что он будет абсолютно здоровым, несмотря на всё твое мрачное прошлое. — Спасибо вам… Спасибо, пастор Онт. Я улыбнулась ему самой счастливой, самой безумной улыбкой на свете, ласково поглаживая свой пока еще плоский живот. Покидая здание Лесной церкви, я физически ощущала, будто обрела здесь еще одну, настоящую семью. Оквуд принял меня, он дал мне защиту. И пока я шла по заснеженной тропе обратно к дому, я твердо решила: сегодня вечером я обязательно во всём признаюсь Томми. Расскажу про церковь, про обряд, про Клару… Он увидит, что земля Оквуда действительно сотворила чудо, и поймет меня. Обязательно поймет. Но жизнь снова переиграла меня. Вечером, едва переступив порог, Томми буквально кипел от ярости. Раздраженно, сквозь зубы бросив мне короткое «привет», он тяжелыми шагами прошел в дом. Залетел на кухню, рванул дверцу холодильника и достал бутылку пива. Вернувшись в гостиную, он с силой швырнул свой рабочий чемодан в угол и тяжело бухнулся в кресло. — Томми… Что случилось? — испуганно поинтересовалась я, останавливаясь в дверном проеме. — Я позвонил родителям, — процедил он, уставясь в одну точку. Его челюсти ходили ходуном от сдерживаемого гнева. — Хотел поделиться радостью, сказать, что у нас наконец будет ребенок… Но эти святоши даже вставить слова мне не дали. Сразу начали орать про кару небесную. Послали меня… вместе с моей «бесплодной девкой». Сказали, чтобы я больше никогда не смел им звонить. Чертовы фанатики! Мозги совсем высохли со своими молитвами! Он с хрустом сорвал крышку и сделал несколько жадных, глубоких глотков. Я застыла на месте, со страхом сжимая пальцы под фартуком. Сказать ему правду прямо сейчас означало разрушить всё. «Не лучшее время… Сейчас точно не лучшее время говорить ему о нашей общине», — в панике подумала я, медленно отступая обратно в темноту коридора.

Так и шли дни, складываясь в недели. Мои нелепые отмазки по поводу раненой ладони — мол, один раз случайно порезалась кухонным ножом, потом снова, по неосторожности, вскрыла ту же рану — больше не работали. Томми видел, что со мной происходит что-то странное. Напуганный моим поведением, он отвез меня к городскому психологу в Портленд. Старик-врач лишь понимающе покивал и посоветовал просто убрать из дома лишние ножи и побольше отдыхать. Он списал мою нервозность на постродовую травму и сильные переживания из-за новой беременности. Если бы он только знал… Мой живот стремительно рос, но вместе с новой жизнью внутри меня я с ужасом наблюдала, как угасает Том. Из яркого, светлого и сильного человека он на глазах превращался в бледную тень. Он засыпал на ходу, путался в словах и то и дело бормотал что-то про непрекращающийся шепот в коридоре, приглушенные крики за окном и высокие тени, караулящие его у шкафа. Я малодушно закрывала на это глаза, отмахиваясь и скидывая всё на его усталость на стройке или на скрипы старого дома. Я прятала голову в песок до тех пор, пока в одно жуткое утро не проснулась от могильного холода. Томми сидел на самом краю нашей кровати. Он застыл, неестественно выпрямив спину, и неотрывно смотрел в одну точку на стене. Я не знаю, сколько часов он так просидел и как долго не моргал, но когда я присмотрелась, у меня перехватило дыхание: по его открытому сухому глазному яблоку медленно ползла жирная муха. С диким криком я принялась со всей силы трясти его за плечи, пока он наконец судорожно не вздохнул и не пришел в себя. Томми абсолютно не помнил, сколько времени провел в этом оцепенении. На мои испуганные слезы и уговоры немедленно поехать в больницу он никак не откликался — лишь хмуро, тихо и бесцельно ходил по дому, словно чужой. Едва дождавшись понедельника, я побежала в церковь. Нам нужен был выход. Я надеялась прийти самой первой, до начала службы, чтобы успеть поговорить с пастором Онтом наедине. Но в церкви царила гробовая пустота. Я заглянула в левую дверь за алтарем — никого, только сырая темнота коморки. Тогда я решительно пошла в правую дверь, ведущую в подземный коридор. Дрожащий свет факелов манил меня вперед, вглубь каменного склепа. У постамента с жирной черной землей я наконец нашла пастора Онта. Он стоял один, запрокинув голову назад. Его ястребиные глаза были полностью закачены, обнажая жуткие белки, а правая рука по самый локоть была погружена в лоснящуюся грязь. — Пастор… — едва слышно прошептала я, боясь подойти ближе. Из его горла вырвался жуткий, протяжный звук: — А-а-а-а… Это было похоже на то, как воздух со свистом возвращается в легкие утопленника. Его зрачки медленно опустились, веки судорожно закрылись. Через мгновение он встряхнул головой и как ни в чем не бывало повернулся ко мне, вытаскивая испачканную в земле руку. На его лице снова была привычная, спокойная маска. — Что случилось, дитя мое? — мягко спросил он, глядя на мой округлившийся живот.

Пребывая в неясном, парализующем ужасе от увиденного, я не могла вымолвить и слова. Я просто стояла посреди этого каменного склепа и беспомощно пыталась вспомнить, как вообще нужно говорить. Язык словно прирос к гортани. — Ну же, Грейси… — голос пастора Онта внезапно стал мягким, обволакивающим. Он ласково протянул мне руку — ту самую руку, которую всего несколько мгновений назад опутывала черная, лоснящаяся материя. И в этот миг во мне что-то надломилось. Словно невидимые шестеренки внутри моей головы со щелчком встали на новые места. Страх, только что выжигавший легкие, внезапно испарился. Вместо него накатило противоестественное, тяжелое спокойствие. Само мое тело, каждая его клеточка, сладко зашептали мне: «Всё хорошо. Не бойся. Так нужно». Придя наконец в себя и с трудом сглотнув давящую тишину, я тихо спросила: — Что… что это было? Резким, отточенным движением спрятав испачканные черные пальцы за складки рясы, пастор едва заметно ухмыльнулся: — Связь, дитя мое. — Но вы же… вы ведь общаетесь с ним духовно? Разве нет? — Так и есть, — Онт шагнул ближе, и от него пахнуло могильным холодом. — Однако это — совершенно другой уровень. Он словно проникает под мою кожу, Грейс. Я физически ощущаю его внутри себя. Его мощь, его бесконечную силу. — Но почему… почему вы говорите это мне? — я интуитивно прижала ладонь к животу. — Почему позволяете столько видеть? — Он выбрал тебя, — пастор Онт заглянул мне прямо в душу своим взглядом. — Он искренне желает, чтобы я помог тебе. А ты… помогла НАМ. Последнее слово он вытолкнул как-то странно. Его голос на секунду расслоился, превратившись в жуткий, глухой хор чужих, незнакомых голосов. Сухо прокашлявшись, Онт вернул себе прежний тон и продолжил: — Так с чем ты пришла сегодня, Грейс? — Я… я… — я сбилась, чувствуя, как спокойствие внутри начинает казаться обманчивым. — Зачем я нужна ему? — Об этом мы поговорим позже, — отрезал пастор, мягко, но настойчиво уходя от ответа. — Сначала скажи мне: что тебя тревожит прямо сейчас?

— Мой муж… с ним творится что-то неладное, — выдохнула я, чувствуя, как спокойствие, навязанное стенами, снова начинает трещать по швам, стоило мне вспомнить ледяной взгляд моего Томми. Пастор Онт лишь молча приподнял седые брови, продолжая изучать меня своим холодным взглядом. — Он словно больше не здесь, не со мной, — торопливо, глотая слова, заговорила я. — Он совсем потух, побледнел, превратился в живую тень. Я больше не слышу его смеха, он не говорит мне комплиментов, не признается в любви… Он стал как пустой, выпитый сосуд! Онт продолжал смотреть на меня так, словно я несла бессмысленную чушь, а затем тихо, с леденящим душу спокойствием спросил: — Грейс, ты вообще правильно поняла условия нашего контракта? — Какого контракта? — внутри у меня всё похолодело. — Всё в Оквуде можно получить, абсолютно всё, — пастор сделал полшага вперед, нависая надо мной своей черной фигурой. — Но за всё нужно платить. Как ты думала, чем именно ты отплатишь Оквуду за жизнь внутри твоего некогда мертвого чрева? — Жизнь… за жизнь? — едва различимо прошептала я. — Верно, — коротко ответил Онт. От этого единственного слова по моей коже строем пошли крупные, морозные мурашки. Воздух в каменной комнате стал невыносимо тяжелым, застревая в легких. — Но я люблю Томми! — закричала я, срываясь на безумный визг. — Я не готова жертвовать им! Слышите?! Не готова! — Уже поздно, дитя мое, — пастор Онт разочарованно покачал седой головой. — Он всегда забирает своё. И Он уже начал. Окончательно опешив от ужаса, я до упора вжалась спиной в сырую каменную стену подвала. Сердце колотилось в ребра как сумасшедшее, дыхание стало частым, поверхностным. — Иди к нему, Грейси, — нежно, почти с жалостью напутствовал меня пастор. — Ступай домой. Побудь со своим мужем еще немного. Пока можешь. Быстрым, рваным шагом, бережно придерживая руками округлившийся живот, я бросилась вон из церкви. Я бежала по заснеженному лесу, не чувствуя под собой ног, ведомая только одной отчаянной надеждой. Ворвавшись в дом и задыхаясь, я взлетела на второй этаж, срывая голос в диком крике: — Томми! Томми, отзовись! Он снова сидел там. На самом краю нашей супружеской кровати, сгорбившись и бездвижно уставившись в пустую стену. Подбежав к нему, я судорожно схватила его за лицо и зарыдала: его щеки были ледяными, как стены в подвале церкви. — Любимый мой, милый, прости меня! Я не знала, клянусь, я не знала! — я целовала его холодный лоб, захлебываясь слезами. — Я не хотела этого, Том! Очнись, умоляю тебя, вернись ко мне! Том!!! Я плакала, трясла его за плечи, умоляла подать хоть какой-то знак, но мой когда-то сильный, нежный муж лишь медленно перевел на меня свой пустой, остекленевший, абсолютно чужой взгляд. Оквуд почти забрал его.

Не сумев дозваться мужа, я без сил осела прямо у его ног. Обхватив руками его колени и уткнувшись лицом в колючую ткань его рабочих брюк, я тихо, сквозь рыдания, принялась напевать: — Половицы не скрипят — значит лешие все спят... Кто их встретить не желает — тот с избы не выбегает... Это была старая, жуткая колыбельная моей мамы. В детстве она пугала меня, но сейчас я отчаянно цеплялась за эти глупые строчки, пытаясь спасти остатки собственного разума, удержаться на краю бездны. Но успокоение не приходило. Наоборот, воздух вокруг сгустился, и в следующую секунду я почувствовала, как что-то невыносимо тяжелое навалилось на мою спину, придавливая к полу. — Томми?! Том! Я резко обернулась. Его тело безвольно соскользнуло с кровати, повиснув на мне. Он больше не дышал. Его грудная клетка замерла, а сердце, до последнего любившее меня, остановилось. Я в панике попыталась поднять его, била по холодным щекам, дула в губы, умоляла сделать хоть один вдох — всё было бессмысленно. Оквуд испил его полностью. Опустошил до самого дна. Отказываясь верить в происходящее, обезумев от горя, я закинула его длинную, потяжелевшую руку себе на плечи. Сжимая зубы и воя от нечеловеческой тяжести, я потащила своего мёртвого мужа к выходу из комнаты. Я шла, сгибаясь пополам, захлебываясь собственными слезами и криками. Рассудок отключился. Я не помню, как мы преодолели коридор, как чудом не покатились вниз со ступеней лестницы, как ввалились в прихожую и выкатились на заснеженный двор. Я помню только одно: я без конца, срывая голосовые связки, звала своего Томми… Пока по моим ногам, обжигая, не потекла густая кровь.

Очнулась я уже в Портленде, в стерильной больничной палате. Врач с бесконечной, тошнотворной жалостью в голосе сообщил мне две вещи: мой муж скончался на месте от внезапного сердечного приступа, а у меня на фоне жуткого стресса произошел выкидыш. Ребенок не выжил. Я ничего не ответила. Я просто молча смотрела в блеклую стену перед собой — точно так же, как совсем недавно смотрел мой несчастный Томми. Внутри меня выгорело всё дотла. Наступила звенящая, мертвая пустота. На следующий день, улучив момент и украв у одной не самой внимательной медсестры медицинский скальпель, я предприняла вторую попытку оборвать свою никчемную жизнь. Увы, больница — не лучшее место для таких вещей. Уборщица нашла меня в кабинке общественного туалета слишком быстро, не дав довести дело до конца. После месяца в реанимации и терапии меня закономерно перевели в психиатрическую лечебницу закрытого типа. Там, среди белых стен и заторможенных лекарствами людей, я провела еще полгода. И всё это время, пока химический туман застилал мне разум, во мне зрела и крепла одна-единственная мысль. Месть. Я мечтала отомстить Кларе, ведь, как оказалось, никакой Натали, и уж тем более Николы, нет и не было в Оквуде. Мечтала уничтожить пастора Онта. Мечтала сжечь весь этот проклятый город до самого основания. Они обещали мне дитя, а вместо этого забрали у меня всё, что имело смысл, превратив мою жизнь в руины. Я не заслужила этой боли. За долгие месяцы в палате я заставляла себя смириться со смертью Томми, но в то же время твердо решила: я вернусь в церковь. Я найду их Книгу. И я вырву у этой земли способ вернуть своего мужа обратно, чего бы мне это ни стоило. Оквуд встретил меня солнечным, издевательски ярким утром. Мой заброшенный дом за время отсутствия насквозь пропитался удушливым запахом сырости и, как мне казалось, застарелой крови. Мой потухший, пустой взгляд скользнул по пыльному трюмо и замер на рабочем чемодане Томми. Портфель до сих пор покорно лежал у подножия большого кожаного кресла, которое так любил мой муж. Я осторожно, едва дыша, подошла к нему. Кожа чемодана была холодной. Я прижала его к груди и зарыдала — навзрыд, громко, больше не стесняясь того, что Оквуд или его твари могут услышать мою слабость. Излив всю накопившуюся горечь на этот несчастный кусок кожи, я аккуратно, как величайшую святыню, положила портфель на сиденье кресла.

После столь затяжной истерики я решила выйти во двор, под теплое солнце. Раскрыв руки навстречу ветру, я затылком прислонилась к деревянной стене дома и попыталась снова «услышать» Оквуд. Но земля молчала. Она больше не шептала мне свои секреты, словно я стала ей неинтересна, стоило мне потерять мужа и дитя. Моё старое голубое платьице лениво развевалось на ветру вместе с белыми, полностью растерявшими пигмент волосами. В больнице их состригли в самый первый день, и теперь у меня было лишь подобие каре. С тех пор я больше никогда не отращивала косу. Я нещадно срезала пряди, стоило им хоть немного отрасти ниже плеч — мне казалось, что мертвые белые волосы высасывают из меня последние остатки жизни. — Грейс? Грейси! — донеслось со стороны дороги. Из-за калитки показалась Клара. Она радостно, почти вприпрыжку побежала ко мне, раскинув руки для объятий: — Боже мой, я так рада, что ты вернулась! Мы все так безумно переживали за тебя, деточка! Вместо ответной улыбки её встретил ледяной, пронизывающий взгляд моих потемневших глаз. Клара осеклась на полушаге, её фальшивые объятия безвольно опустились. — Рады?.. — злость внутри меня начала закипать с новой, страшной силой. — Если бы не вы и не ваш проклятый пастор Онт, мой Томми сейчас был бы жив! Это всё ваша… ваша грязная… — Мама! — звонкий детский крик донесся через дорогу, заставив меня застыть на полуслове. Я резко обернулась. На участке дома напротив по свежему газону весело бегал темноволосый мальчишка лет десяти. «Томми?..» — безумная, дикая мысль обожгла сознание. — Кто это? — глухо спросила я у Клары, не сводя глаз с ребенка. — Ах, это новые соседи, — Клара облегченно перевела дух, радуясь, что я сменила тему. — Её зовут Маргарет Моррисон. Недавно переехала сюда со своим сыном, Питтом. Миссис Моррисон ныне — примерная прихожанка нашей церкви. Очень хорошая, добрая женщина. «Уже заманили в свою секту?» — с тяжелой ненавистью подумала я. — Понятно, — ответила я соседке, продолжая неотрывно следить за маленьким Питтом. «Господи, как же он похож на моего Тома…» — тоскливо и нежно отозвалось где-то глубоко в груди. Глядя на этого невинного ребенка, я внезапно поняла, какова моя истинная миссия. Месть пастору Онту и Кларе никуда не делась, она горела во мне черным углем. Но теперь я должна была сделать еще кое-что. Я обязана спасти Маргарет и Питта от моей участи. Я сделаю всё, чтобы этот проклятый Оквуд не сожрал их, как сожрал мою семью. Ровно неделю спустя, в следующий понедельник, я уверенным шагом ступила на порог ненавистной Церкви Святого. Мой ритуальный нож лежал в кармане плаща. На этот раз я пришла забрать то, что принадлежало мне по праву крови — Книгу.

— Семья моя! Дом мой! Я ждал вас! Я звал вас! — громом разнеслось под сводами церкви. — …Я спасу вас, — тихо, сквозь зубы промолвила я вторя пастору Онту, глубже натягивая капюшон плаща, чтобы скрыть мертвенную бледность своего лица. Служба началась. Но в этот раз вместо лицемерных речей пастора Онта я слышала лишь глухую, утробную вибрацию самого этого места. Земля под ногами гудела. Оквуд словно физически ощущал мою концентрированную ненависть, жадно впитывал её и подпитывал, раздувая в груди черное пламя. Рукоять ритуального ножа в моем кармане сжималась до белых костяшек. Зубы скрипели от ярости и обиды, а сердце колотилось так бешено и громко, что мне казалось — его глухие удары эхом отдаются от бревенчатых стен и каждый прихожанин слышит их. Я заставила себя высидеть до конца. Дождалась, пока ровная, безмолвная цепочка людей в черных плащах покинет обитель. Наконец, когда последний капюшон скрылся за тяжелой входной дверью, пастор медленно повернулся ко мне. — Грейс, я искренне рад видеть тебя в добром здравии, — он сошел с кафедры, и на его холеном лице расплылась гнилая, издевательская ухмылка. Он заглянул мне под капюшон и задал самые неуместные, самые жестокие вопросы на свете: — Как твой муж? Как ребенок? В эту секунду моя кровь буквально вскипела, превратившись в жидкий огонь. — Они мертвы, Онт, — отчеканила я. Мой голос звучал так низко и глухо, словно поднимался со дна могилы. Слегка опешив от леденящего тона, пастор на мгновение отшатнулся. Но он быстро вернул себе самообладание. Небрежным жестом поправив прядь седых волос, он примирительно улыбнулся: — Какая трагедия, дитя мое… Что же ты ищешь здесь теперь, Грейси? Неужели надеешься вернуть их? Я медленно поднялась со скамьи и шаг за шагом побрела к нему по ковровой дорожке. Онт даже не шевельнулся — он был абсолютно уверен в своей безграничной власти надо мной. Подойдя к нему вплотную, я покорно опустила голову, делая вид, что в отчаянии ищу у него утешения и хочу обнять. Пастор великодушно раскрыл свои объятия, готовый прижать меня к своей черной рясе. Но вместо покорного женского тепла он ощутил резкую, разрывающую плоть боль. До самого основания костяной рукояти мой нож с хрустом вошел ему прямо в живот. Онт вылупил глаза, воздух сдавленным хрипом застрял в его горле. — Жизнь за жизнь, — процедила я ему прямо в лицо и с диким рывком вытащила окровавленное лезвие из его чрева.

Второй удар пришелся чуть ниже, глубоко распоров плоть. Из раскрытого рта Онта хлынул густой поток крови. С каким-то диким, иступленным упоением извлекая лезвие из его тела, я не сразу заметила страшную деталь: кровь, извергавшаяся из его ран, была не алой. Она была абсолютно черной, как болотная жижа. Пастор тяжело рухнул на колени, а затем повалился на паркет. Он пролепетал что-то своим окровавленным ртом, и сквозь почерневшие зубы до меня донеслось довольное, хриплое: — Хорошая… девочка… Его глаза закатились, обнажая мутные белки, а с посиневших губ сорвался последний, прерывистый вздох. Онт был мертв. Тяжело, со свистом дыша, я смотрела на его безжизненное тело, распластавшееся у подножия алтаря. В груди бешено колотилось сердце, но страха не было — только пустое, звенящее торжество. Наконец-то я отомстила. Опомнившись, я рванулась к кафедре и впервые решилась взять Книгу в руки. В ту же секунду меня словно пронзила тысяча раскаленных иголок. По коже строем побежали крупные мурашки, а в голове лениво расползлась та самая тягучая, мертвая тишина, которую я так хорошо помнила по каменному подземелью. Время потеряло смысл. Я не знаю, сколько минут или часов я простояла так, замерев над алтарем. Я прекрасно знала, что до глубокой ночи ни один человек в Оквуде не посмеет заглянуть в церковь Святого — здесь так было не положено. Однако инстинкт самосохранения и внезапный страх быть пойманной наконец отрезвили меня. Схватив тяжелый кожаный фолиант под пах, я легко перешагнула через остывающее тело пастора и поспешно покинула церковь. Однако домой я не торопилась. Возвращаться на свою улицу в таком виде было нельзя. Я помчалась в самую глубь леса, туда, где сосны стояли так густо, что не пропускали солнце. Добравшись до неприметной поляны, я достала из сумки чистую сменную одежду, которую подготовила заранее. Быстро переодевшись, я развела небольшой костер и сожгла свои старые, испачканные в черной крови вещи. Усевшись на поваленный ствол, я раскрыла Книгу на коленях, лихорадочно пытаясь понять, что же зашифровано в этих плотных, пожелтевших страницах. Но всё было тщетно. Непонятные символы, руны и чужие слова сливались в калейдоскоп — Книга не желала открывать мне свои секреты просто так. Я понимала, что мое возвращение в Оквуд с огромным древним фолиантом наперевес сразу обличит во мне убийцу пастора. Клара и остальные сектанты мгновенно всё поймут. Поэтому, действуя на автомате, я голыми руками отрыла глубокую яму под корнями старой ели и надежно спрятала туда Книгу, засыпав её землей и лапником. Чтобы не потерять место, я повязала на нижнюю ветку дерева приметную розовую ленту. Затем я наскоро нарвала пучок каких-то лесных сухих трав для создания идеального алиби и, изо всех сил стараясь казаться спокойной, торопливо посеменила обратно к дому.

Вернувшись на свою улицу, я первым делом наткнулась взглядом на Клару — она стояла на моем крыльце, приветливо махала рукой и улыбалась своей приторной, фальшивой улыбкой. Я лишь кротко, едва заметно кивнула ей в ответ и поспешно скрылась за дверью. Весь вечер я провела у плиты. Я решила испечь яблочный пирог, чтобы навестить Маргарет и еще раз взглянуть на маленького Питта. Нарезая спелые красные яблоки, я то и дело проваливалась в собственные мысли. Стоило мне на секунду засмотреться на разделочную доску, как воспоминания застилали глаза: вместо сочной яблочной мякоти я видела лишь брызги черной крови Онта и собственные руки, по локоть испачканные в чужой смерти. С трудом уняв дрожь в пальцах, я уже в пятый раз за вечер вымыла ладони с мылом, соскребая несуществующую грязь, и заставила себя закончить готовку. Когда ароматная, еще горячая выпечка уже покоилась в плетеной корзине, я переступила порог дома Моррисонов через дорогу. Маргарет оказалась удивительно приятной, мягкой женщиной. Она радушно встретила меня, сварила крепкий черный кофе — отчего-то в их доме вообще не пили чай, — и вежливо предложила мне первый кусок моего же пирога. Мы только начали беседовать, как со второго этажа к нам спустился Питти. Я замерла, сжимая в руке чашку. Он был абсолютной копией моего Томми в детстве, словно сошел с его школьных фотографий. Однако был он какой-то странно зашуганный, робкий мальчик. — Привет, Питти, — это были первые слова, которые я смогла из себя выжать. Голос предательски дрогнул. — Я ваша соседка через дорогу, тетя Грейс. Хочешь яблочного пирога? Он посмотрел на меня исподлобья, настороженно и диковато. Питти уже открыл было рот, собираясь что-то ответить, но его слова грубо оборвал неистовый, грохочущий стук в парадную дверь. — Маргарет! Маргарет, открой немедленно! У нас проблемы! — срывался на истошный крик за дверью голос Клары. Старуха колотила в дерево с такой силой, что в гостиной задрожали стекла.

В этот самый момент внутри меня всё заледенело. Я поняла: Онта нашли. Маргарет в панике подбежала к парадной двери и дернула замок. Клара буквально ввалилась в дом Моррисонов, её всю трясло, а из горла вырывался истошный крик: — Пастор мертв! Онт умер! Его убили! В Оквуде появился убийца! Залетев на кухню, она резко осеклась и громко ахнула, увидев меня, спокойно сидящую за столом. Мои глаза тут же округлились, я изо всех сил старалась изобразить искреннее удивление, смешанное с первобытным страхом. Но Клару было не обмануть. — Это ты! Это всё ты! — сорвалась на дикую истерику старуха, тыча в меня своим уже костлявым пальцем. Её глаза застилали злые слезы, а лицо стало пугающе багровым — точь-в-точь как те красные яблоки, что я резала некоторое время назад. — Ты кричала мне на пороге о его вине! Ненормальная с мертвым чревом! Маргарет испуганно закрыла рот ладонью, а Питти еще сильнее сжался в углу. Я медленно поднялась со стула. Опустив голову так, что тень от каре скрыла мои глаза, я ответила Кларе низким, вибрирующим голосом, от которого в кухне мгновенно упала температура: — Быть может, он просто поплатился за свои грехи, Клара? А я здесь совершенно ни при чем. Я очень рада, что ты так трогательно беспокоишься о моём чреве… Но не смей переступать черту. Слышишь меня? Не смей. От моего тона Клара попятилась, испуганно прижав руки к груди. Маргарет, пытаясь разрядить обстановку, решительно встала между нами. — Уходи, Клара. Пожалуйста, уходи! Я потом сама к тебе приду, и мы спокойно поговорим, — твердо сказала Маргарет, буквально выталкивая обезумевшую старуху к выходу. — Как я могу уйти?! — продолжала кричать Клара, упираясь ногами в половицы прихожей. — В этом доме сидит убийца моего Онта! Я уверена, что это она! Теперь мы все прокляты, понимаешь ты?! Святая Книга… Книга пропала тоже! — Нужно вызвать шерифа и полицию Портленда, они во всем разберутся! А пока — замолчи и не кричи о том, чего не знаешь. Не бери грех на душу, Клара! — прикрикнула на неё Маргарет, удерживая за плечи. — Никакой полиции! — Клара в ужасе замахала руками, пятясь к крыльцу. — В Оквуде полиция ничего не решает! Всё решает сама земля! Только земля! — Хорошо, хорошо, только иди домой, Клара. Я скоро зайду. Успокойся, прошу тебя, — Маргарет наконец выставила её за порог и с тяжелым щелчком закрыла замок. Она прислонилась спиной к двери и тяжело, прерывисто выдохнула, пытаясь унять дрожь. Повернувшись ко мне, Маргарет виновато улыбнулась: — Грейси, милая, не бери в голову её слова. Она просто в полном отчаянии. Я хоть и не успела сильно сблизиться с пастором Онтом, но очень уважала его. А Клара… она ведь столько лет искренне любила его, буквально благоговела перед ним. Ей нужно время, чтобы пережить этот кошмар. — Я всё понимаю, Маргарет, — я ласково улыбнулась ей, хотя внутри меня пела черная, холодная пустота. — Пожалуй, я пойду. Спасибо тебе за кофе и за всё. Я аккуратно забрала свою корзинку, краем глаза поймав на себе долгий, завороженный взгляд маленького Питти, и покинула дом Моррисонов.

В итоге я решила затаиться и просто переждать время, пока в Оквуде всё немного утихнет. Клара так и продолжала кидаться в меня безумными обвинениями. Она выкрикивала мне в спину грязные оскорбления при каждой встрече на базарчике и изо всех сил старалась направить праведную злобу всей общины против меня. Но в сравнении с тем кошмаром, который я пережила в Портленде, её визг был сущим пустяком. На все эти злые слова я просто закрывала уши. Глупые, ослепленные люди Оквуда… Они не знали, не понимали, что своей злобой делают хуже только самим себе. Без пастора Онта они были стадом, потерявшим пастуха. Прошел месяц. Затем второй. Без своего проводника проклятый город словно начал медленно чахнуть: трава бледнела, а скот Лестера стал подхватывать хвори. Зато я стала всё отчетливее слышать вкрадчивый, липкий шепот в стенах собственного дома. Он больше не пугал меня. Он манил. Всё чаще я проводила время через дорогу, в компании Маргарет и Питти. Каждый раз мальчик испуганно шугался и втягивал голову в плечи, когда я, нежно прижав ладонь к его теплой щеке, завороженно называла его Томми. Я прекрасно понимала, что пугаю ребенка своим безумным взглядом, но упустить возможность увидеть черты моего покойного мужа хотя бы через этого чужого мальчика я была просто не в силах. Питти становился моей новой одержимостью. Наконец, когда шумиха вокруг убийства Онта окончательно улеглась, глубокой, безлунной ночью я ушла в лес. За эти недели я много раз тайком приходила к той самой ели, поправляла атласную розовую ленту на нижней ветке. Из раза в раз спрятанная вещь манила меня к себе, вибрируя под землей, но я заставляла себя уходить, зная, что время еще не пришло. Но сегодня я была настроена решительно. Месть и любовь требовали оружия. Опустившись на колени в сырой мох, я принялась лихорадочно разрывать руками черную почву под корнями. И тут я замерла. Земля под моими пальцами вела себя странно — она словно стала жидкой, лоснящейся и горячей, напоминая густую, закипающую смолу. Поначалу я попыталась смахнуть это на недавний проливной дождь. Но ради проверки я сунула ладонь в почву всего в метре от дерева — там земля была твердой и абсолютно обычной. Оквуд изменил структуру почвы только здесь, вокруг своего сокровища. Земля буквально плавилась, отдавая Книгу своей новой хозяйке. Эта жирная, смолистая земля словно сама выталкивала фолиант из своей глубины, бережно подталкивала его прямо мне в руки. И наконец Книга оказалась у меня. Я дрожащими пальцами смахнула с кожаной обложки пару налипших гнилых веток и осмотрела её: несмотря на сырость и мороз, Книга была в идеальном, безупречном состоянии. Её кожа была теплой, почти человеческой. Обернув сокровище своей плотной шерстяной шалью, я осторожно, крадучись в глубоких тенях Оквуда, вернулась домой. Придя в пустой дом, я сразу поднялась на второй этаж, в ту самую запертую комнату, куда при жизни Томми никто никогда не заглядывал. Я зажгла толстую восковую свечу, сняла шаль и снова принялась лихорадочно вглядываться в страницы, пытаясь прочесть хоть слово. Символы по-прежнему плыли перед глазами. В нетерпении очертив пальцем острый край плотного старого листа, я глубоко порезалась. Крупная алая капля крови сорвалась вниз и упала прямо на страшную, выцветшую иллюстрацию. В панике пытаясь стереть её рукавом, я лишь сильнее размазала кровь по пергаменту, отчего старая картина стала не просто непонятной, а по-настоящему жуткой — моя кровь ярким багровым пятном украсила чьё-то безглазое нарисованное лицо. Целую неделю, заперевшись на втором этаже и почти не спускаясь вниз, я безуспешно пыталась понять, какие же страшные тайны таит в себе эта Книга. Я не спала и не ела, превращаясь в бледную тень. И в одну из ночей, когда я наконец забылась тяжелым, душным сном, я услышала шепот. Он шел из самой глубины матраса, со стороны стен, из-под пола: — Жертва… Нужна жертва… Утром, проснувшись в холодном поту, я ясно поняла: Книга требует подношения. Но я никак не могла сообразить, какой именно плоти она желает. Помня лицемерные наставления пастора Онта о том, что они в Оквуде никогда не приносят в жертву животных, я мучительно раздумывала над условиями. Решив начать с малого, я опробовала дать ей собственную кровь. Сделав несколько глубоких надрезов на предплечьях, я до капли сцедила их в старую фарфоровую чашу. Но что же делать дальше? Не найдя ответа, я просто оставила чашу рядом с Книгой на столе и ушла спать. На следующее утро фарфор был девственно чист и пуст, словно жидкость испарилась, но Книга мне так и не поддалась. Текст оставался мертвым набором рун. Следующей ночью Оквуд снова вернулся ко мне во сне. В ушах набатом гремело упрямое, голодное: «Жертва…», а перед моими глазами в густом тумане отчетливо проступило бледное лицо Клары с её приторной, фальшивой улыбкой. И тогда я всё поняла. Я наконец осознала, чьей именно плоти и чьей смерти так жаждет эта земля, чтобы открыть мне свою истинную силу.

Утром я напекла ароматного домашнего печенья. Аккуратно сложила его в плетеную сумку, а на самое дно спрятала ритуальный нож с костяной ручкой, сильное снотворное из Портленда и сменную одежду. Я надела свое лучшее, нежно-персиковое платье, накинула куртку и уверенным шагом направилась к дому Клары. Каждое мое движение было просчитано. Старуха открыла дверь нехотя, лишь слегка приоткрыв щелку. — Что тебе нужно, Грейс? — в её дребезжащем голосе сквозила неприкрытая злоба. — Я пришла, потому что хочу вернуть нашу дружбу, Клар, — я сделала самое кроткое, виноватое лицо, на какое только была способна. — Дружбу?! — Клара злобно прищурилась. — Ты убила пастора Онта! Ты прокляла наш город своим присутствием! Ты!.. — Это совершила не я, — мягко прервала я её, силой заставляя свой голос дрожать. — Как ты можешь обвинять во всём растоптанную жизнью, несчастную женщину? Неужели ты искренне веришь, что я способна на хладнокровное убийство здорового мужчины, если я… если я даже саму себя убить не смогла? Мой тон прозвучал действительно жалко и убедительно. Взгляд Клары дрогнул, её вековое недоверие слегка оттаяло перед картиной моего фальшивого бессилия. Паутина сработала. — И чего же ты хочешь от меня теперь? — уже спокойнее спросила она, шире распахивая дверь. — Я хочу сходить в церковь. — Зачем это? — Почтить память пастора, — меня чуть не вывернуло наизнанку от собственных лицемерных слов, но я упрямо продолжала играть роль. — И искренне помолиться за его душу и за покой Оквуда. — Оквуд больше не дает нам того, чего мы хотим, Грейси, — Клара тяжело вздохнула, опуская плечи. — Люди напуганы. Они перестали ходить на службы. Но ты… ты действительно хочешь соблюсти наши правила? — Да, — я покорно кивнула. — Мы обернёмся до часу дня, оставив церковь безмолвной до самой ночи. Всё как положено. — Хорошо, — Клара наконец улыбнулась своей привычной приторной улыбкой, не подозревая, что сама подписывает себе смертный приговор. — Дай мне немного времени собраться, деточка. И мы пойдем.

Шли мы в абсолютной тишине — точно так же, как в самый первый раз, когда я только ступила на эту тропу. Вот только теперь Клара плелась позади меня. Она нервно оглядывалась по сторонам, то и дело спотыкалась и будто что-то подозревала. Ох, как же она была права в своих предчувствиях… Без пастора Онта и Книги это место окончательно опустело. В первые дни, может, пару недель, сюда еще приходили испуганные прихожане, пытались достучаться своими жалкими голосами до Него. Но Он больше не слышал их. Я тайно приходила сюда и часами наблюдала за ними из укрытия. В конце концов осталась лишь одна верная старушка, которая упрямо продолжала ходить в эту глушь, но делала она это ранним утром, так что сейчас я была абсолютно спокойна. Поднимались мы по грязной лестнице. Под ногами шуршали сухие, не убранные с осени листья и сломанные ветви. Массивная дверь с тяжелым скрипом поддалась моему толчку, и мы вошли внутрь. Место, которое раньше буквально жило, пульсировало и дышало, ныне само было похоже на разлагающийся труп Онта. Мёртвое, безжизненное пространство. Я молча села на деревянную скамью и покорно сложила руки на груди. Клара подошла к стене, установила в земляную гряду восковую свечу и подожгла её. Мягкий желтоватый свет выхватил из темноты её лицо, и на мгновение мне показалось, что я уловила затаенный, липкий страх в её глазах. Нервно плюхнувшись на скамью рядом со мной, она прикрыла веки и тоже зашептала слова молитвы. Я неторопливо выложила домашнее печенье на кафедру и попросила у неё термос с горячим чаем, который Клара по своей вековой привычке всегда брала с собой в дорогу. Старуха даже не заметила, как моя рука, скрытая широким рукавом куртки, быстрым и точным движением вылила всё содержимое аптечного флакона прямо в её кружку. После моих отчаянных попыток уйти из этого мира у меня был беспрепятственный доступ к самым сильным седативным препаратам штата — на очередном приеме у психиатра я просто пожаловалась, что из-за потери семьи совершенно не могу спать по ночам. — Знаешь… — прервала тишину Клара, забирая у меня кружку. — Ты мне с самого первого дня показалась такой заносчивой, Грейси. Она сделала глубокий глоток ароматного чая и продолжила, глядя перед собой: — У тебя ведь было абсолютно всё: любящий муж, крепкий дом, молодость, редкая красота. Но нет, зачем-то тебе до безумия нужен был этот ребенок… Мой вот сын, Ричи, живет сейчас где-то далеко в Портленде. И нужен ли он мне здесь? Нет. Она тяжело, протяжно зевнула, и её веки на секунду склеились. — Как и я ему, собственно. Дети приходят в этот мир, Грейси, и уходят от нас. Мы отдаем им всё до последней капли: свое здоровье, свою силу, лучшее время. А кто всё это время остается с нами на самом деле? Мужья. Ценила бы ты то, что имела с Томом, и не было бы сейчас всех твоих страшных проблем. Знаешь, что я тебе скажу? Здесь, в Оквуде, возжелав слишком многого… ты всегда поплатишься.

Немного помолчав она продолжила:

— Я ведь действительно любила его, Грейс… Нашего пастора Онта, — тихо, почти бессвязно пробормотала Клара, уставившись на пламя свечи. — Для меня он был самым большим счастьем на этой земле. И я до сих пор не могу понять, как ты решилась на этот шаг. Беременность… Ха. Нужно быть круглой, набитой дурой, чтобы думать, будто Оквуд просто так, за красивые глаза, подарит тебе дитя. Пфф… Я искренне надеялась, что ты осознаешь, с чем именно связалась. Она снова пригубила из кружки, но глоток вышел слабым, ленивым. Всё это время, ни разу не прервав её затянувшийся монолог, я молча стояла рядом и хладнокровно выжидала, пока подействует снотворное. И когда я наконец заметила, как тяжело и прерывисто стала дышать Клара, как её пальцы судорожно разжались, едва удерживая термос, а слова превратились в неразборчивое, кашеобразное мычание, я шагнула вперед. Я грубо схватила эту старую стерву за подбородок, с силой заставив поднять на меня свои одурманенные, плывущие глаза, и процедила сквозь зубы: — Ты права, Клара. Абсолютно права. Ты за всё поплатишься. Точно так же, как поплатился твой драгоценный Онт. Я резко оттолкнула её голову назад. Клара бессильно откинулась на деревянную спинку скамьи, её веки окончательно сомкнулись, и она погрузилась в беспробудный сон. Термос с тихим стуком покатился по полу, заливая доски темной лужей чая. Время пришло. Я хладнокровно выволокла её обмякшее тело в каменное подземелье. Одна часть моей души — та, что когда-то была нежной Грейси из Портленда, — истошно кричала от ужаса, противилась этой дикой, первобытной жестокости. Мне было противно и страшно. Но другая моя часть, выжженная горем и жаждой возмездия, ликовала. Я чувствовала дикое, почти наркотическое упоение от того, что последняя виновница гибели моего Томми сейчас ответит за всё. Мой нож в ту ночь пролил её кровь прямо на лоснящуюся, голодную землю постамента. И Оквуд принял эту плату. Время пришло. Я отшатнулась, тяжело дыша, и каменная комната растворилась в тумане. Постамент, напитавшись кровью, начал проецировать прямо в мой разум вспышки неясных, пугающих образов. Я увидела Питта. Но в этих видениях он был уже взрослым, широкоплечим мужчиной. Руки были его в крови, лицо мертвенно-белым, а взгляд — абсолютно пустым, лишенным рассудка. Оквуд показывал мне, как этот мальчик медленно превращается в чудовище, как земля ломает его волю. Видения прекратились так же внезапно, как и начались. Я осознала, что проклятие Оквуда невозможно отменить или стереть. Питт Моррисон был обречен стать кормом для этой земли.

Оставив Клару прямо там, в каменном склепе, я ушла. В церкви я больше не появлялась, и пыталась стереть её из памяти. Испугавшись за жизнь маленького Питти и за будущее его семьи, я с головой погрузилась в изучение фолианта, который отныне, открылся мне. Жертвоприношения, кровавые обряды, темная защита, переселение душ, предзнаменования, камни-амулеты — я штудировала страницу за страницей, не смыкая глаз. Книга, чувствуя мой жадный, болезненный интерес, медленно раскрывалась, словно растягивая удовольствие, но самые тяжелые, самые зловещие темы упрямо оставляла на потом. И самое страшное — в ней не было ничего про воскрешение. Абсолютно ничего. Что же мне теперь делать? Ради чего были все эти жертвы? Я ведь обещала самой себе вернуть моего Томми, вырвать его душу у этой проклятой земли… И что теперь? Всё зря? Я убила пастора, скормила Оквуду Клару, полностью растоптала свою человечность — ради пустых страниц? Внутри меня родилась новая, холодная пустота, смешанная с глухим отчаянием. И тогда я решила, что стану щитом для Маргарет и маленького Питти. Клару нашли лишь через неделю. Её обескровленное тело обнаружили в церкви, когда старушка почуяла вонь смерти в деревянных стенах. Жители общины списали всё на её безумную любовь к покойному пастору Онту, а рассеченные руки объявили актом самоубийства. Люди хотели верить в эту ложь, чтобы не сойти с ума от осознания, что среди них бродит убийца. После смерти Клары Оквуд стал чахнуть ещё стремительнее. Город на глазах терял свои яркие краски, погружаясь в вечный серый туман. Животные гибли в хлевах, урожай гнил на корню. А вскоре люди начали умирать неестественной, жуткой смертью. Единственные школа и садик закрылись. По Оквуду поползли зловещие слухи: перед тем как сделать последний вздох или наложить на себя руки, несчастные слышали вкрадчивый шепот в стенах, чужие голоса из подвалов и видели высокие черные тени, караулящие их по углам. Земля Оквуда осталась без сильного проводника и начала жрать своих жителей без разбора. Вскоре это начало преследовать и меня. Каждую ночь, едва гасла свеча, стены моего дома начинали оживать. Оквуд пришел за мной, требуя продолжения банкета. И именно тогда, чтобы защитить свой разум и уберечь маленького Питти, я начала лихорадочно развешивать по окнам огромные пучки пахучих трав и забивать матрасы камнями-оберегами. Я превращалась в ту самую безумную старуху, которой суждено было стать щитом между Моррисонами и бездной.

Так прошло еще полгода. Шепот в моей спальне стал обычным делом. Из Портленда внезапно приехал Ронан — отец Питти, с которым Маргарет давно не жила вместе. Он решил навестить сына и остался в их доме на неделю. Всё это время я старалась реже переступать порог жилища Моррисонов, чтобы не привлекать лишнего внимания городского гостя. Однако в один из дней я всё же пришла, надеясь вежливо познакомиться с Ронаном. Всё произошло слишком быстро. Мужчина зашел в гостиную в самый неподходящий момент и застал наш «обычный», ставший для нас с Маргарет привычным ритуал. Я стояла посреди комнаты, крепко держа Питти за лицо, исступленно гладила его теплые щеки и в полном трансе повторяла: «Томми… Мой Томми…» Разразился дикий, оглушительный скандал. Ронан взревел от ярости. Он назвал меня ненормальной, сумасшедшей дурой и с силой выхватил испуганного Питти из моих рук, пряча мальчика за свою спину. — Ты считаешь это нормальным, Маргарет?! — кричал он, тяжело дыша и указывая на меня пальцем. — Что эта сумасшедшая делает с нашим сыном?! — Рон, умоляю, успокойся! — Маргарет бледнела на глазах, пытаясь удержать его за руки. — Я всё объясню тебе позже! Пожалуйста! — Позже?! Да что здесь, черт возьми, можно объяснять?! Ей место в лечебнице! — Иди в дом, Рон! — внезапно злостно, с каким-то утробным скрежетом проскрипела Маргарет, и в её голосе на секунду прорезались интонации покойной Клары. Мне пришлось уйти. Я не знала, сказала ли она мужу горькую правду или на ходу сочинила нелепую ложь. Весь их страшный разговор остался заперт за тяжелой дубовой дверью дома Моррисонов. Однако истинная правда была куда страшнее. Маргарет шла на эту сделку осознанно. Я просила у неё всего пару минут наедине с мальчиком, который был так похож на моего погибшего мужа. В обмен на это я использовала всё ведьминское знание Книги: ставила на их жилье самую мощную защиту, какую только могла сотворить, и заговаривала горькие травы. Я даже отыскала на пожелтевших страницах древний ритуал плодородия и подарила Маргарет яблоню — высокую, сильную, которая вопреки всем законам природы должна была давать сочные плоды во все сезоны года, даже в самые лютые оквудские морозы. Она так любила яблоки. Маргарет продала право трогать своего сына за безопасность и сытую жизнь. Но Ронана Оквуд еще не успел подчинить. Итог его визита оказался сокрушительным для моего плана: он наотрез отказался оставлять ребенка в этом жутком месте. Питти уехал в Портленд вместе с отцом, подальше от меня и от этого проклятого города.

Книга тихо шептала мне по ночам, шелестя пожелтевшими страницами. Я знала, я абсолютно точно знала, что он вернется. Оквуд так просто не отпускал тех, на кого оставил свой след. И тогда я затаилась, покорно погрузившись в долгое, тягучее ожидание моего Питти. Временами в наш глухой городок приезжали новые люди — беглецы из городов, искавшие тишины. Я, честно, до последнего пыталась их спасти. Я приходила к ним на порог, навязывала свое гостеприимство, приносила заговоренные травы и обереги. Но городские циники лишь крутили пальцем у виска. Они отнекивались от моей помощи, выставляли меня за дверь — и почти сразу лишались за это жизни. Кто-то внезапно вешался в собственной мансарде, кто-то, якобы случайно, ломал шею, слетая с крутой деревянной лестницы. Земля Оквуда пожирала их без остатка за любое проявление непослушания. Последней каплей стал жуткий случай с семьей Сонс. Обезумевший отец хладнокровно зарезал всю свою семью, а после вышел во двор и вонзил топор себе в грудь. После этого кошмара я заперлась у себя и стала еще безумнее, еще яростнее вчитываться в старые страницы фолианта. Я искала для этих несчастных людей хоть какое-то спасение. Ночами, прячась в густом тумане, я обходила Оквуд дом за домом и тайно подбрасывала защитные холщовые мешочки с горькими травами и солью под крыльцо каждого жителя. И вскоре Оквуд действительно затих. Зловещий серый туман отступил к лесу, смертоносные «несчастные случаи» прекратились. Я смогла. Я защитила их, спасла целый город от голодной пасти существа в подземелье. Даже навязчивые голоса из стен моей собственной спальни наконец-то перестали беспокоить меня каждую ночь, уступив место долгожданному покою. Я правила этим тихим адом в полном одиночестве, нещадно состригая свои белые волосы и считая дни.

Однако, спустя годы, мой карточный домик рухнул в одночасье. Словно очнувшись от затянувшейся спячки, Оквуд принялся за старое с удвоенной яростью. Люди снова начали умирать. В домах гас свет. Долго, методично, но абсолютно нещадно город снова впитывал в себя жизни испуганных обывателей. Я до последнего цеплялась за остатки здравого смысла, трусливо списывая эти новые смерти на внезапные болезни и преклонный возраст соседей. Но я окончательно поняла, как жестоко ошиблась, когда дождливым вечером на моем пороге появилась Маргарет. — Грейс… Я слышала его! — выдохнула она, едва я приоткрыла дверь. Её всю колотило. — Кого ты слышала, Маргарет? Проходи в дом, успокойся. — Рон! Он ведь умер месяц назад в Портленде, у него оторвался тромб, ты же знаешь… А сегодня… сегодня из глубины стен в нашей гостиной я отчетливо услышала его голос! Он звал меня, Грейс. Он требовал чтобы я немедленно пришла к нему туда, вниз! — Маргарет, послушай меня, — я попыталась перехватить её ледяные запястья, заглядывая в расширенные зрачки. — Ты просто ослеплена горем от потери мужа. Это обычная слуховая иллюзия, твой разум играет с тобой в злые игры. — Ослеплена горем?! — Маргарет вдруг дико, неестественно расхохоталась, и этот смех заставил меня содрогнуться. — Да мне плевать на него! Мертв — и черт с ним, мы не жили вместе долгие годы! Я говорю тебе, Грейс, я слышала его так же четко, как слышу сейчас тебя. Это был он. Этот разговор заставил меня серьезно задуматься. Волосы на затылке зашевелились от нехорошего предчувствия. Проводив соседку, я дала Маргарет с собой пару заговоренных черных камней — тех самых амулетов, которые оберегали мою спальню уже довольно продолжительное время. В голове набатом стучал один и тот же вопрос: почему? Отчего моя мощная, выверенная годами защита пала? Почему мешочки с травами под крыльцами больше не сдерживают голод этой земли? ...Но камни не помогли. Мои ведьминские амулеты оказались бесполезными побрякушками против пробудившегося голода Оквуда. Земля больше не просила каплю крови в кубок — она пришла забирать долги целиком. Ровно через две недели после нашего последнего ночного разговора Маргарет Моррисон нашли мертвой в её собственной гостиной. Официальный вердикт врача из Портленда прозвучал издевательски обыденно: обширный сердечный приступ. Ещё одна «естественная» смерть в копилку этого проклятого города.

Пол года спустя тишину увядающей улицы нарушил урчащий звук автомобильного мотора. У дома напротив наконец остановилась машина. Это был он! Мой Питти! Высокий, статный, широкоплечий мужчина. Господи, как же сильно он был похож на моего покойного мужа… Однако он приехал не один. Вместе с ним из машины вышла женщина. Эмили. Даже от одного её имени меня изнутри корежило от дикой, удушливой злости и ревности. Она была чужой. Городской, высокомерной, лишней. Но когда я увидела их маленьких детей, этих невинных ангелочков, моё иссушенное ведьминское сердце мгновенно растаяло. Я поняла: я обязана спасти их всех. Ради Томми. Ради того несбывшегося материнства, которое когда-то сожрало мою жизнь. Я изо всех сил старалась быть для них самой лучшей, самой заботливой и любезной соседкой на свете. Регулярно приносила им свежую выпечку. Тайком, пока никто не видел, пробиралась к ним на веранду и подкладывала свежие заговоренные мешочки с травами под крыльцо. Я всячески, на пределе своих ведьминских сил, пыталась отгородить их хрупкую семью от тлетворного влияния проснувшегося Оквуда. Книга шептала мне заклинания, и я свято верила, что во всем этом проклятом мире лишь я одна способна защитить их. Только я могла стать их щитом. Но эта Эмили… Она портила абсолютно всё. С брезгливостью отказывалась от моей помощи, демонстративно выбрасывала мои пироги. Брезгливо морщила нос от запаха моих защитных трав и постоянно шептала Питти за моей спиной всякие мерзости и гадости, думая, что я, старая дура, ничего не слышу. Но я слышала. Я стискивала зубы, закрывала на это глаза и лишь сильнее, дружелюбнее улыбалась Питти, отчаянно пытаясь доказать ему, что я намного лучше, преданнее и полезнее его глупой городской жены. А еще через некоторое время в Оквуде появился Маркус. Красивый, подтянутый молодой человек приехал в город без лишнего шума и деловито поселился в старом пустующем доме Уоллеса — бедолаги, которого не было на свете уже много лет. Маркус с ходу попытался втереться ко мне в доверие. Он сладко улыбался и нагло лгал мне в лицо, уверяя, будто является дальним родственником покойного хозяина. Однако меня было не провести. Я совершенно точно знала, что у старого одинокого Уоллеса за всю его долгую никчемную жизнь, которая окончилась веревкой на шее, за плечами не было ровным счетом ничего, кроме запущенного радикулита и кучи скверных ругательств. Но уж точно никак не темнокожий столичный племянник. Маркус приехал сюда преследуя свои собственные, скрытые цели.

Я видела, как Маркус смотрел на Эмили, видела эти их томные взгляды и тайные знаки. Я всячески пыталась мягко, ненавязчиво намекнуть Питти на происходящее под его носом. Мне отчаянно хотелось разрушить в его глазах этот фальшивый портрет его идеальной, совершенной жены. Пусть бы он наконец открыл глаза и понял, какую змею пригрел на груди! Однако даже я, со всем своим ведьминским знанием, не могла предположить, что всё зайдет так далеко. После того рокового вечера, когда Питти, неподвижно сидя у моего кухонного окна, своими глазами наблюдал за Эмили, в панике бегущей из дома Маркуса, в нашей тихой гавани разверзся ад. Моё сердце обливалось кровью за него. Я твердо решила, что на следующий же день сама пойду к этому непрошеному темнокожему гостю и жестоко отругаю его за то, что он посмел причинить такую сильную боль моему Питти. Но Питт принял другое решение. Желая спасти свой трещащий по швам брак, он поспешно собрал вещи, и попросил меня остаться в доме с детьми, пока они с Эмили срочно уедут в Портленд, чтобы вдали от оквудского тумана попытаться наладить свои разрушенные отношения. Скрипя зубами от бессильной ярости и ревности, я вынуждена была согласиться. Я отпустила их, неохотно откладывая жесткий разговор с Маркусом и окончательное разоблачение Эмили на потом.

За то время, пока родителей не было, я чувствовала себя в доме Моррисонов абсолютной, полноправной хозяйкой. Словно это был мой дом. Чтобы уберечь ангелочков от дурного влияния Оквуда, я рассказала мальчишкам много старых историй и сказок о нашем городе — где-то, конечно, сильно приврала и приукрасила, дабы не пугать детскую психику. Навела идеальный порядок во всех комнатах, ведь Эмили была отвратительной, ленивой хозяйкой. Я даже нашла и без жалости выбросила в мусорный бак этого ужасного плюшевого слоника, которого Эмили подарила маленькому Донни. Но вот они вернулись. По их бледным, изможденным лицам было совершенно неясно, как именно прошел этот визит в Портленд, и, признаться, я просто гнала дурные мысли прочь. Главное — Питти был дома. Вернувшись через дорогу к себе, я первым делом села за Книгу. Её страницы лихорадочно шелестели, фолиант настойчиво нашептывал мне нечто важное, но слова сливались в неразборчивый, утробный гул, который я никак не могла разобрать. Очнулась я от этого транса только из-за едкого запаха гари, поползшего в приоткрытое окно. Я выглянула во двор: Эмили зачем-то развела костер и деловито жгла какие-то вещи на заднем дворе. «Глупая, истеричная девчонка», — раздраженно подумала я и вернулась к своему ночному свиданию с Книгой. А поздним вечером я всё же решила зайти к Маркусу. Разговор переносить было нельзя. Однако у старого дома Уоллеса меня встретила лишь глухая, зловещая тишина. Легко толкнув дверь я увидела мужчину, и замерла. Он висел в петле и безвольно покачивался — точно так же, как когда-то закончил свои дни его несчастный "дядя" Уоллес. Я не стала кричать. Не стала звать на помощь. Я была той, кто молча, голыми руками спрятал это истерзанное тело в лесной глуши под корнями. И когда в Оквуд наконец нагрянула городская полиция, разыскивая пропавшего Маркуса, я с самым невинным лицом лгала шерифу, уверяя, что понятия не имею, куда делся этот приезжий мужчина. Шло время. И вскоре я узнала то, что должно было меня уничтожить: Эмили забеременела. Сперва во мне разгорелась дикая, удушливая злость. Но буря быстро утихла, уступив место внезапному, кристально чистому осознанию. Ведь это была плоть от плоти моего Питти! И тогда я впервые искренне прониклась к Эмили. Моя ненависть сменилась заботой. Мы стали чаще сидеть вдвоем на её кухне, часами разговаривая за кружками горячего травяного чая. Она наконец-то перестала дичиться и начала внимательно прислушиваться к моим советам по поводу беременности. Я же со своей стороны старалась действовать мягко и не наседать слишком сильно, шаг за шагом опутывая её своей защитой. Я свято верила, что помогаю родиться чуду.

Мы стали так близки, что в один из дней Эмили, уютно устроившись на диване в гостиной, попивая мой чай и ласково поглаживая огромный живот, решилась на откровение. — Тетя Грейс, я хочу вам признаться, — тихо начала она, прерывисто вздыхая. — За эти месяцы вы стали мне по-настоящему близки, и я больше не могу держать это в себе. Я хочу рассказать то, что гложет и заживо сжирает меня всё это время. — Да, дорогая моя, внимательно слушаю тебя, — я ласково улыбнулась ей, поправляя обереги на запястье. Однако то, что с плачем вырвалось из рта Эмили в следующую секунду, навсегда, безвозвратно уничтожило моё отношение к этой женщине. Моя мнимая любовь к ней испарилась, превратившись в раскаленный свинец. — Я… я была с Маркусом, — прошептала она, утыкаясь лицом в ладони. — Была с ним как женщина, Грейс. И, судя по срокам, которые мне ставят врачи… этот ребенок вполне может быть сыном Маркуса. Господи, Грейс, что мне делать?! Питт ведь убьет меня, если узнает! Эмили закрыла руками глаза, начиная горько, шумно захлебываться от собственных слез. А в этот момент весь мир вокруг меня словно перестал существовать. Стены гостиной Моррисонов поплыли, комната растворилась в зловещей багровой дымке. Моё сердце с глухим стуком упало куда-то в ноги и продолжало там судорожно, болезненно отзываться. Воздух в одно мгновение стал ледяным. «Это не ребенок Питта! Предательница… Тварь… Грязная городская тварь... Уничтожу!» — лишь эти яростные, безумные мысли метались в моей голове, причиняя невыносимую, физическую боль каждому сантиметру моего иссушенного тела. Всё, что я делала, всё, ради чего я терпела её капризы и варила защитные отвары — было ложью. Эмили осквернила кровь Моррисонов.

Я заставила себя ласково улыбнуться, погладила дрожащую Эмили по голове, фальшиво прошептала, что всё будет хорошо, и отправила её отдыхать. А сама вернулась через дорогу. Внутри меня бушевало черное пламя, которое требовало немедленной, кровавой расплаты. Это я позвала Питти тем же вечером к себе домой, якобы на чашку чая. Это я опоила его горькой настойкой, и хладнокровно вывалила на него всю грязную правду о его «совершенной» жене. Я видела, как в его глазах гаснет разум, уступая место первобытной, ярости. Это Я сделала из моего драгоценного, чистого Питти хладнокровного убийцу. Пока в доме Моррисонов творился ад, я хладнокровно забрала их испуганных детей — Кирана, Итана и маленького Донни. Я увела ангелочков к себе, уложила спать в дальней комнате и наглухо заперла входную дверь на тяжелый железный ключ. Мальчики не должны были слышать криков своей матери. Глубокой ночью, когда на улице всё стихло, я вошла в дом Моррисонов. На полу в гостиной, среди разбитой мебели, сидел бледный, тяжело дышащий Питти. В его руках покоилось истерзанное, безжизненное тело Эмили. Живот мертвой женщины был неестественно перекошен. В ту ночь Оквуд забрал её душу, но заставил плод внутри неё сделать свой первый, загробный вдох. Это Я помогла Питти перетащить тело его жены в подвал. Это Я до самого рассвета на коленях драила их паркет и стены от следов кровавого побоища, вычищая каждую щель. И когда в город снова нагрянула полиция, это Я уверенно давала ложные показания шерифу. Со скорбным лицом я нашептала копам, что у Эмили и пропавшего Маркуса давно была тайная порочная связь, и что неверная жена, скорее всего, просто сбежала со своим любовником в неизвестном направлении, бросив мужа и детей. Полиция поверила мне. А потом начались долгие, серые дни. Питти сходил с ума от осознания того, что совершил. Его разум ломался. И тогда я начала методично дурманить его своими отварами. Каждый день я подливала понемногу в его кружку, слой за слоем стирая из его памяти воспоминания о том, что на самом деле случилось в ту жуткую ночь. Я заставила его забыть труп жены. Я заставила его забыть её крики. Мы перекрыли вход в подвал фанерой, и обклеили обоями. Я превратила его в послушный, пустой манекен, который свято верил, что Эмили просто бросила его. А детям мы сообщили, что мать в больнице, дабы не калечить их сердца.

С того самого кошмарного дня я окончательно превратилась для всех в тихую, безобидную «тетю Грейс». Я просто была рядом. Просто оберегала его. Питт предсказуемо начал увядать на глазах. И хоть он теперь редко бывал дома, сутками пропадая на работе в Портленде, проклятый город всё равно находил способы нещадно воздействовать на его истерзанный разум. А дети? Мальчики оставались абсолютно невинны. Оквуду просто нечем было развратить их чистые, светлые души, земля ничего не могла им предложить. Их уши до поры до времени оставались полностью глухи к зловещему шипению почвы и стен. Они были в безопасности, пока я держала свой ведьминский пост. Однако в один из серых осенних дней моя привычная жизнь снова с грохотом рухнула в бездну. Я переступила порог дома Моррисонов, держа в руках корзинку с яблоками, и от ужаса выронила их из своих пристарелых рук. На меня преданно и жутко смотрел он. Тот самый ребенок, которого Оквуд когда-то так яростно ждал от меня, но которого моё мертвое чрево не смогло ему дать. Ребенок, которого вопреки смерти выносила в своем холодном теле задушенная Эмили. У него были пронзительные голубые глаза и неестественно бледная, синюшная кожа, какая бывает только у утопленников. Его ледяной, немигающий взгляд, намертво вперенный в мое лицо, сразу расставил всё по своим местам. Это не был обычный мальчик. Это было кошмарное порождение Книги, Оквуда и всей этой проклятой, ненасытной земли. Я сбежала. В дикой панике, задыхаясь от первобытного ужаса, бросилась через дорогу к себе, точно так же, как бежала в свой самый первый день из церкви Святого. Я закрылась на все замки, забилась в угол спальни и крупно, судорожно дрожала, пока в мою дверь тихо и несмело не постучал маленький Итан, разыскивая свою тетю Грейс. Этот робкий стук детских пальцев мгновенно привел меня в чувство. Оцепенение спало. Я вспомнила, что должна, нет, я просто обязана защитить их от этой твари. И тогда в мою воспаленную голову пришел безумный, но единственный спасительный план. Что, если я смогу его контролировать? Что, если я перешагну через свое отвращение, буду делать вид, будто всё хорошо, и начну заботиться о синем мальчике как о собственном, родном сыне? Оквуд хотел, чтобы я была матерью его проводника — и я стану ей, чтобы держать монстра на коротком поводке. В тот день, когда я снова вошла в дом Моррисонов, чтобы проверить детей, меня встретил невероятно сильный, могильный холод. Он был повсюду, проникая под одежду и сковывая легкие. Но стоило мне сделать шаг к Эдриану, как этот холод внезапно превратился в обволакивающее тепло и абсолютное, блаженное спокойствие. Я ведь знала, моё ведьминское чутье кричало, что это опасный, ядовитый дурман Оквуда. Земля пыталась усыпить мой разум. Но какой же, Господи, этот морок был приятный… Словно тяжелое шерстяное одеяло, укрывающее от всех забот и многолетней боли. Мне приходилось каждый раз совершать над собой колоссальное усилие, буквально с мясом вырывать себя из этого вязкого покоя, чтобы просто покинуть их дом. Я из последних сил сбегала обратно, в свое уединенное убежище через дорогу, лихорадочно листала пожелтевшие страницы, отчаянно пытаясь найти в заговорах ответ — как сдержать Эдриана? Как спасти мальчишек? Однако… Книга приняла другое решение. Она больше не желала помогать мне. Стоило мне коснуться кожаного переплета, как символы начинали двоиться и тускнеть. Оквуд посчитал мою миссию выполненной: Эдриан вырос, окреп и не нуждался в моем фальшивом материнском контроле. Из моей стареющей головы, словно сквозь пальцы, по капле стали утекать вековые знания, заговоры и ритуалы защиты. Я забывала слова заклинаний, путала травы. Я стала ненужной. Пустой, отработанной оболочкой, которую земля Оквуда безжалостно выбрасывала за ненадобностью…

Продолжая по привычке приходит в дом Моррисонов, я стала замечать на себе холодный, отрешенный взгляд Эдриана. Он, словно игнорируя кожу, проникал в мою душу. Иссушал её. Питался ею. И тогда, когда моя голова была окончательно опустошена и Книга стерла последние остатки знаний, я сломалась. Я проиграла. Забыв обо всем на свете, я поддалась. Я слепо, с каким-то облегчением поддалась вкрадчивому, родному шепоту Томми, который звал меня изголодавшимися голосами из стен моего дома долгие годы. Я больше не могла бороться. Своими собственными руками я убрала всю сухую защиту, сорвала обереги с окон и впустила Оквуд внутрь. Ожидая своего неизбежного конца, я безвольно поднялась на второй этаж и села в старое, тяжелое кресло моего мужа, которое я когда-то бережно перетянула сюда из гостиной. Эдриан уже ждал меня в полумраке комнаты. Он медленно подошел и встал прямо предо мной, немигающе глядя своими мертвыми глазами утопленника. Его холодные, бледные пальцы крепко обхватили мои щеки, запрокидывая мою дряхлую голову назад. Я сидела недвижимо, чувствуя, как всё мое человеческое естество, всё моё сознание медленным, горячим потоком переливается из моего немощного тела прямо к нему и беспомощно слушала, как он хищно, утробно хихикает надо мной. Слышала, как с жутким скрежетом ходят его зубы, пока он наполнял своё тело моей украденной, выпитой до дна силой. Это была его окончательная победа. Наконец меня с головой накрыла глухая, звенящая пустота. Черная, ласковая тьма. И далекий, такой долгожданный голос моего любимого Томми, зовущий меня по имени откуда-то из самой глубины сырой оквудской земли…

Глава 7. Покой.

Тук-тук-тук — несмело постучал кто-то в тяжелую дубовую дверь.

— Войдите, — послышался глухой, уставший мужской голос из глубины кабинета.

Слегка толкнув деревянную створку, в кабинет директора школы вошла Рори. Она судорожно сжимала лямки своего рюкзака.

— Мистер Хадсон, это я… Извините за беспокойство.

— А, Норман, заходи, дитя мое, — пожилой мужчина оторвался от бумаг и приветливо кивнул.

Девушка неловко присела на край глубокого кожаного кресла, стоявшего возле массивного темного стола. Она замялась, подбирая слова:

— Простите… Я снова по поводу братьев Моррисон. По поводу Итана.

— Да?

— От них до сих пор нет абсолютно никаких вестей, — Рори закусила губу, стараясь сдержать дрожь в голосе. — Их телефоны недоступны уже несколько дней. Я очень сильно переживаю.

— Ох, совсем из головы вылетело, я ведь забыл тебе сообщить, — директор Хадсон виновато потер переносицу и мягко улыбнулся. — Вчера поздно вечером мне на домашний телефон звонил их отец. Он просил передать учителям, что их уединенный городок напрочь замело. Провода оборвало, дороги заблокированы, они банально не могут выехать оттуда на машине. Всё это время мальчики будут находиться на домашнем обучении. Как только дорожные службы их наконец «откопают», они сразу же вернутся к занятиям. Так что не волнуйся.

— Я поняла… Спасибо вам большое, директор Хадсон.

— Пожалуйста, Рори. И не переживай ты так, Оквуд каждый год засыпает снегом. Скоро они вернутся.

Выйдя за дверь директорского кабинета в шумный школьный коридор, Рори на секунду замерла посреди толпы учеников. Внутри зашевелилось нехорошее, липкое предчувствие. «Странно всё это… Я уже сколько времени не могу дозвониться до Итана, гудков просто нет. А их отец как-то смог связаться со школой… Очень странно».

Но её тревожные размышления бесцеремонно прервала подбежавшая со спины лучшая подруга.

— Ну что, мисс Моррисон? — Эшли весело толкнула её локтем в бок, хитро прищурившись. — Узнала наконец, где шляется твой прекрасный возлюбленный?

— Я не мисс Моррисон, Эшли! — мгновенно покраснев до кончиков ушей, смущенно пробурчала Рори и отвела взгляд. — Их просто замело в Оквуде. Сидят дома, ждут, пока спецтехника расчистит единственную трассу.

— А-а-а, вот оно как! Ну хорошо, значит, волноваться больше совершенно не о чем, — Эшли облегченно улыбнулась и собственнически взяла подругу под локоть, увлекая за собой к выходу. — Раз твой Итан временно недоступен, значит, сегодня у нас с тобой по плану грандиозная девичья ночевка! Юху-у-у! — весело подняв руки вверх, громко отсалютовала Эшли на весь коридор.

Рори послушно шла рядом с подругой и выдавливала из себя фальшивую улыбку, а в её сумочке продолжал безмолвно лежать холодный мобильный телефон.

А в это время в Оквуде привычная реальность окончательно перестала существовать. Подвал — вечно сырое, холодное и заброшенное место — в эту ночь пугающе ожил. Прямо посреди мрачного помещения, где пахло плесенью и пылью, теперь стоял массивный деревянный стол. На нем, издевательски поблескивая в полумраке, покоились чистые тарелки, столовые приборы, пара багровых яблок в качестве угощения и горящие свечи. Их было великое множество — они были расставлены повсюду, заставляя тени на каменных стенах безумно плясать под сводами подземелья, создавала страшные, пугающие образы, будто что-то, или кто-то передвигался в этих тенях. Танцевало, торжествовало. За столом, одетые с иголочки в свои лучшие строгие костюмы, неподвижно сидели Итан, Киран и маленький Донни. Мальчики сидели абсолютно прямо, как манекены, и обреченно смотрели в пустоту перед собой, до белых костяшек сжимая дрожащие руки под скатертью. Рядом с ними, тихо шурша по полу, суетливо ходил Эдриан. Его синюшная кожа в отсветах пламени казалась мертвенно-серой. Он то и дело хозяйски подходил к братьям, дергаными движениями поправлял шелковые банты на их костюмах и неестественно хихикал. Затем он плавно перетекал к дальнему концу стола, где на массивном стуле покоилось то, что осталось от Эмили Моррисон. Её тело больше не выглядело живым — оно иссохло, почернело, превратившись в пугающую, завернутую в истлевшую ткань мумию. Эдриан относился к ней с благоговейным трепетом. Он то ласково гладил мать по иссохшей щеке своими бледными пальцами, то бережно поправлял складки её старого платья. Для него это был идеальный семейный ужин. Ужин, которого он так долго ждал.

Питт Моррисон послушно стоял перед мутным зеркалом в прихожей, медленно поправляя лацканы своего парадного пиджака. Его лицо было бледным, а пустые, лишенные остатков рассудка глазницы неотрывно смотрели на старый медицинский скальпель, тускло поблескивающий в его ладони. Закончив последние приготовления, Питт механически развернулся и тяжелыми шагами начал спускаться по крутой лестнице в темноту. Внизу его уже ждал их последний живой ужин. Эдриан чинно сидел во главе стола напротив замерших от ужаса мальчиков и широко, неестественно улыбался, обнажая мелкие скрежещущие зубы. Запах воска, прелой земли и страха заполнил всё подземелье. Дойдя до последней ступени земляного пола, отец семейства Моррисонов замер. На его восковом лице расплылась хищная, пугающая улыбка Оквуда. Он медленно поднял зажатый в пальцах скальпель высоко вверх, посмотрел в немигающие глаза синего мальчика утопленника и мертвым, лишенным жизни голосом процедил: — С Новым годом, сын.

КОНЕЦ.