Под Новый Год в июле

Глава 1

На пикник собирались давно, но все никак собраться не могли. То у Аньки дача, то у Павла Сергеича машина сломалась (в очередной раз), то у Оксаны сессия. Наконец все как-то состыковалось и устаканилось. Сессии сдались, тещи-мамы свекрови все что надо вскопали и посадили, и даже автобус нашелся.

Приличный Фольксваген, старенький, но неожиданно комфортный подобрал всех лояльных и преданных сотрудников фирмы "Алтай" у памятника птичке (стелы с гербом на площади перед зданием мэрии).

Разместились с комфортом, места хватило всем, даже ноги положить на сидения напротив, "Алтай" насчитывал всего 11 сотрудников, включая водителя и уборщицу, так что в микроавтобус как раз влезли. Дольше грузили маринованное мясо, картоху и прошлогодние заготовки, которые Анна решила утилизировать вот так негуманно - скормить коллегам.

Хотя - почему негуманно? Заготовки у Аньки всегда были вкусные, а что прошлогодние, так санитарного инспектора с собой не брали, а остальным до соблюдения ГОСТов и акцизных марок дела не было. Да, самогон тоже погрузили, че бы нет то? Спиртное и спиртное. Тройной перегонки, между прочим.

- Пристегнитесь, взлетаем, - скомандовал Витька. Но с места тронулся аккуратно, почти нежно, словно не осточертевших за год коллег вез, а, как минимум, нитроглицерин в пятилитровых канистрах.

Ремнем щелкнул только Артем, да и то по привычке. Ему пришлось в свое время два раза сдавать на права, первый экзамен закончился уже через пять минут после начала - Темушка забыл пристегнуться и инструктор заявил, что ему все предельно ясно. Артем обиделся, и, похоже, получил травму, потому что с тех пор просто НЕ МОГ не пристегнуться в транспорте, даже в телеге искал глазами ремни.

Остальные трепались, потягивались. Кое кто уже раскупорил пиво, а Василиса расчехлила гитару. Тонкий перебор струн нечувствительно вплелся в шуршание пакетиков с чипсами и тихое, едва слышное поскрипывание хреновых, почти стершихся в ноль тормозных колодок.

Мы встретимся едва ль, дороги замело.

Заботится январь чтоб нам не повезло.

Тепло твоей руки осталось навсегда

У той большой реки, где не бывает льда...

- Янка, ты с кем в домике?

- С Анной Ивановной, - рыжая повернулась к айтишнику Славе, - знаешь же, вместе распределялись.

- Может, со мной? - он понизил голос и двинул бровями, - м?

- Джава, ты долбанулся или упоролся? - удивилась непосредственная Янка, громко, на весь автобус, - я к тебе, а Паровоз к Ивановне?

На них заоборачивались, даже чипсы бросили. Анька ухмыльнулась, показывая, что она - запросто, ей еще один внук, пятый или шестой, в коллекцию, как родной залетит. И куда пристроить - знает, и что с этого поиметь. Дач у нее две и обе по двенадцать соток, так что мужики, тем более такие, паровозистые - дело не лишнее.

- Ну должен же я был попробовать? - фыркнул Славик и откинулся на сидение.

К симпатичной рыжей логистке он подкатывал давно, уже дня четыре как. Крепость все еще не сдалась, но и Славик не сдавался. Похоже, у реки с романтичным названием Радка, было назначено генеральное сражение за личную жизнь программиста.

- Тем, а чего ты Маришу не взял? - неунывающий Джава обернулся к задумчивому очкарику. Темка смотрел в окно, наблюдая, как с неторопливостью королевской процессии исчезает хвост деревянного пригорода, сменяясь полями. На пригорке паслись рыжие коровы.

- Так свои же собирались, - пожал плечами специалист по холодильникам, а заодно по складу, и еще раз заодно, по кондиционерам, вентиляторам, жалюзи и прочему... В небольшой фирме многое было "заодно". Логистка заодно проверяла ветеринарные свидетельства на молоко, мясо и яйца, а бухгалтер - Ивановна тащила на себе кадры, табель и кассу. - Она сама не захотела, сказала что никого не знает.

- Вот и пусть два дня мучается, представляя тебя в объятьях наших красавиц, - Джава повернулся, собираясь поймать задорный взгляд Василисы, но наткнулся на ехидный - Анны Ивановны...

- Дотреплешьс я ты, Славочка, когда-нибудь, - сообщила она, запуская аккуратную ладошку в пакет с полосатыми семечками.

- И чего будет? - с наигранным ужасом сощурился Джава.

- Бить тебя будут, - я прямотой опытной, знающей жизнь женщины, трижды мамы и пять или сколько там раз бабушки ответила та. - Возможно, ногами.

Джава отвлек Темку не вовремя. Если бы он продолжал смотреть в окно, может, и заметил бы неладное. Он потом часто об этом думал и ругательски ругал себя, хотя Маринка, жена, всегда резонно возражала что пыриться в это клятое окно ему не судом присудили...

...А на дорогу меж тем наползал густой туман, белый, как молоко и глухой, как вата. Он был неестественно быстрым, словно научился скорости у лавины. Миг - и заволокло дорогу, поля, перелесок. Мир за окнами исчез, превратившись в движущуюся белую пустоту.

Автобус некоторое время продолжал ехать, а потом встал.

- В чем дело, Витя? - недовольно спросил директор, но, взглянув в окно коротко кивнул, - вопрос снимается. А где мы? Что навигатор говорит?

Витя коротко матюгнулся.

- А более информативно? - терпеливо уточнил директор.

- А навигатор, Павел Сергеич, говорит что мы прямо посередине реки...

- Мобильники? — первой сообразила Анька. Голос у нее звучал глухо. Десять рук полезли в карманы. Десять лиц вытянулось в унисон.

- Нет сети... но... — Василиса смотрела на экран своего телефона с таким видом, будто видела его впервые. — Дата... Ребята, какое сегодня число?»

- Тридцатое. Июля. — автоматически отозвался Павел Сергеич. — Понедельник.

- У меня... — Василиса медленно подняла глаза. — У меня четвертое августа. Четверг.

В салоне повисло молчание, нарушаемое только тиканьем чьих-то механических часов.

- Глюк, — хрипло сказал Славик. — Сбой какой-то.

- У меня тоже четвертое, — тихо сказал Артем, глядя на свои умные часы, - не может быть глюк сразу у всех?

Один за другим они сверяли показания. У всех, без исключения, на всех устройствах — 10:17 утра, 4 августа. И туман... Откуда взялся туман в 10 утра в июле... ну хорошо, пускай в августе. Вот только не бывает такого ни в июле, ни в августе. Не в этой местности.

- Я попробую чуть вперед проехать, - неуверенно сказал Витя, - если фары врублены, так дорогу впереди немного видно.

- Давай, на первой передаче, - кивнул директор, - трогай потихоньку. Может, этого тумана тут чуть, а мы будем сидеть как придурки.

О странной аномалии с пропавшими четырьмя днями не сговариваясь промолчали, как то это было слишком для этого странного места. Поскорее оставить его позади всем показалось очень хорошей идеей.

Молодой ельник вдоль грунтовки тянулся выматывающе медленно. На песни и чипсы больше не тянуло, а тянуло на истерику. Но коллектив торгово-закупочной фирмы обладал хорошей стрессоустойчивостью, такой и подбирался. Иначе в их деле нельзя, особенно, если работаешь с таким деликатным товаром, как продукты питания.

- Туман не может тянуться далеко, - негромко сказала Василиса, - он обычно лежит полосами.

- А во всем вот этом вот есть что-то обычное? - резко спросила Янка?

- Ну, так, душа моя... лес, туман, романтика... Может, обнимемся? - Джава с готовностью повернулся к девушке.

В этот момент автобус резко дернуло и бросило в сторону. Раздался глухой удар снизу, скрежет по днищу, и «Фольксваген», пыхтя, замер посреди дороги. Витька беспомощно покрутил ключ зажигания — в ответ только хриплый, пустой звук стартера.

- Ну что, опять? — вскинулся Павел Сергеич.

- Не опять, а снова, — буркнул Витька, вылезая из кабины. — И камень вроде не такой уж и большой...

Водитель разблокировал дверцу и, спрыгнув на землю, пропал в молоке. Сквозь щель туман прохладными и почти живыми змеями вползал в салон. Смотреть на это было почему-то неприятно, словно это было не безобидное явление природы, сгустившийся водяной пар, родившееся на земле облако - а какой-то зверь, неведомый и опасный.

Не сговариваясь, все засобирались наружу, инстинктивно стремясь покинуть замкнутое пространство.

Они стояли на старой грунтовой дороге, петлявшей между полей. На местности, не через стекло, туман уже не казался таким густым. Сзади уходил вдаль густой малинник, впереди дорога резко упиралась в темный бор. Камень, о который они «споткнулись», лежал странно — будто специально вывернутый из земли острым углом вверх. И он был черным, в отличие от серого щебня вокруг.

- Однако, надо эвакуатор вызывать, — сказала практичная Анька, доставая телефон.

- Не ловит, — хмуро констатировал Витька, обходя всех с поднятым гаджетом. — Ни у кого. Совсем.

Это было уже не смешно, и, если разобраться, довольно раздражающе. Захотелось поругаться. Просто так, чтобы выплеснуть напряжение. Но коллектив "Алтая" был довольно дружным и сплоченным. Им было против кого дружить: Роспотребнадзор, Госпожарнадзор, Ветеринарная служба, налоговая, лицензионные организации, страховые компании. Поэтому меж собой не сварились, хватало внешних врагов.

Тишина, накрывшая их, была не городской. Густая, звенящая, нарушаемая только жужжанием насекомых да далеким криком коршуна. И в этой тишине медленно двигался туман. Он стелился по верхушкам сосен низкой, плотной пеленой, цвета ультрапастеризованного молока, длительного хранения, и полз, кажется, против ветра.

- Ребята... — неуверенно произнесла Василиса. — А это точно наша дорога?

Все посмотрели на поворот. Старый, покосившийся указатель, которого никто минуту назад не заметил, гласил выцветшей краской: «Радка. 2 км».

- Странно, — пробормотал Павел Сергеич. — Бабка моя, царство ей небесное, из тех мест была. Говорила, речка-то... с норовом. Название от слова «рада», мол. А на деле рада она только своим. А чужих... будто не любит. Люди на ней пропадали. Не тонули, а именно пропадали. Бесследно. И не всплывали потом нигде.

Из глубины леса, куда вела дорога, донесся звук, не похожий ни на что. Как будто кто-то провел смычком не по струне, а по мокрому стеклу. Один раз, другой.

- Так, — твердо сказала Анна Ивановна, бросая пакет с семечками в автобус. — Витька за руль, мы в зад. И будем толкать эту консервную банку, пока не допихаем до места, где ловит сеть. Поехали отсюда. Сейчас же.

Но когда они обернулись к автобусу, все дружно замерли. На чистом лобовом стекле «Фольксвагена», изнутри салона, кто-то уже успел написать размашисто, влажным по стеклу, одно слово:

ОСТАЛИСЬ.

А на переднем сиденье, где только что сидела Василиса, лежала ее гитара. И по ее струнам, будто невидимой рукой, пробежала последняя, тихая, дрожащая нота...

В коллективе был легкий гендерный перекос, если считать приходящую на полдня уборщицу Юливанну, женщин было больше. К тому же, как ни верти, одному из мужчин предстояло сидеть за рулем...

- Девчоночки, кто в положении, лучше признавайтесь сразу? - Анна окинула орлиным взглядом команду Василисы, менеджеров по работе с клиентами и поддержке продаж. Оксанка с Маринкой дружно помотали головами. Третий менеджер, по работе с поставщиками, был "пола мужеска", к нему вопрос не относился. Поэтому он молча встал рядом со Славиком и уперся ногами в грунтовку, а руками в тыл "Фольксвагена".

Женщинам места не хватило, поэтому они уперлись руками в тылы мужчин и, кажется, больше мешали, чем помогали. Но никто их не гнал.

Толкали вдесятером — вернее, четверо мужчин толкали, а женщины изображали солидарность. Сначала с шутками. Потом с матерком. Потом просто молча, с тупым упрямством.

«Фольксваген» не сдвинулся ни на сантиметр. Не то что не завелся — колеса даже не провернулись. Автобус стоял, будто вросший в землю по ступицы. Словно кто-то невидимый сзади держал его за бампер.

«Да это же бред», — сквозь зубы процедил Славик, вытирая пот со лба. Он отошел, пнул колесо. Колесо было нормальным, резина упругой. Но ощущение было такое, будто они пытались сдвинуть бетонную плиту, лишь стилизованную под микроавтобус.

Павел Сергеич обошел вокруг, присмотрелся к грунту под колесами. Обычная укатанная земля не была ни рыхлой, ни вязкой. Никаких логичных причин для такой аномалии не было, однако же причин не было, а аномалия вполне себе была.

Анна Ивановна стояла в сторонке, скрестив руки. Ее взгляд был тяжелым и понимающим.

«Еще раз! Всем разом! На три!» — скомандовал директор, сам не веря в успех. - РАЗ! ДВА! ТРИ!»

Напряглись до хруста в суставах, до темноты в глазах. Вжимались в сталь плечами, ладонями, лбами. Витька в кабине до упора вжал педаль тормоза, потом резко бросил, пытаясь поймать момент... Автобус даже не качнулся.

Тишина после этой неудачи была гуще и страшнее, чем лесная тишина вокруг. Стало ясно, что это не поломка. Это — что-то другое. Непонятное и от того... бесячее.

«Так, — сказала Анна Ивановна, вытирая руки о брюки. — Значит, так. Кто-то один идет вперед, к базе. Там связь была, я проверяла в прошлый раз, когда договаривалась. Как выйдет на трассу — сразу вызванивает эвакуатор и все дела».

Предложение повисло в воздухе. Все молчали, переглядывались. Охотников не находилось. Даже среди мужчин.

«Я за рулем должен быть, если что», — первым выпалил Витька, потупив взгляд. «Спину сорвал, толкая», — мрачно заявил Павел Сергеич, хотя минуту назад орал громче всех и бегал вполне бодренько. Славик внезапно вспомнил, что у него слабое сердце и он плохо ориентируется в лесу. Вадим просто отвел глаза.

Страх был необъяснимым, иррациональным, но плотным, как тот туман. Идти одному по этой тихой дороге, в эту слишком густую зелень, от которой веяло не прохладой, а молчаливым ожиданием… Никто не хотел быть этим «кем-то».

«Придурки, — фыркнула Василиса. — Чего поодиночке шляться? Мы же коллектив. Идем все. До базы, говоришь, полтора километра от указателя? А до указателя — два. Итого три с копейками. И связь там точно будет».

Идея захватила всех, потому что была простой, правильной и коллективной. Не пропадать же выходным! Мясо везли, водку везли. Автобус что? Железка. Постоит, небось, дырки в грунтовке не промнет. А и промнет, так эвакуатор справится. Главное — не потерять место.

«Славик, ты у нас айтишник, — кивнула ему Анька. — Поставь на карте метку, геолокацию. Чтобы потом не искать».

Артем, уже чувствовавший под кожей ледяной комок тревоги, достал телефон одновременно с Джавой. Две метки надежнее, чем одна, так? А в таком месте надежность лишней никак не будет.

Открыл карту. Спутник ловил отлично, синяя точка их местоположения ясно горела на грунтовке. Он ткнул в нее пальцем, выбрал «Сохранить точку», дал ей имя: «Фолькс проблем». Нажал «ОК». Приложение зависло на секунду, а затем синяя точка… исчезла. На ее месте был просто серый фон карты без деталей. Он потряс телефон, перезагрузил приложение. Карта загрузилась, но их местоположение теперь не определялось вообще. Компас показывал на север, но стрелка дёргалась, как пьяная.

«Не… не сохраняется», — глухо сказал Артем. — И локация глючит.— Запиши координаты вручную! — посоветовал Славик. - Я заскринил, но хрен же знает, вдруг до базы телефон разрядится.

Артем скопировал цифры из верхнего поля. Они были странными: широта вроде нормальная, а долгота зашкаливала за пределы разумного. Таких цифр на этой части планеты быть не могло.

«Ну и ладно, — махнула рукой Анька, но в ее глазах мелькнуло то самое «понимание», которое было страшнее открытого ужаса. — Не потеряем. Дорога-то одна. Туда и обратно. Разгружайте самое ценное: мясо, водку, гитару. И пошли. Вместе веселее».

Идея была столь спасительной и бодрой, что все ухватились за нее. Автобус, так внезапно утративший подвижность, остался стоять посреди дороги, немой и тяжелый. А они, навьюченные кульками и канистрами, тронулись по направлению стрелки указателя. Дружной, шумной гурьбой. Как будто и не было ни тумана, ни четырех потерянных дней в телефонах, ни камня, вывернутого из земли острием вверх.

Только Артем, идущий в хвосте, обернулся.

И ему показалось, что в тёмных стеклах «Фольксвагена», в тех самых, где утром кто-то написал «ОСТАЛИСЬ», на миг мелькнуло отражение. Не их, уходящих. А какое-то другое. Будто в салоне, в прохладном полумраке, всё ещё сидели люди и молча смотрели им вслед.

Глава 2

Дорога была хорошей, широкой и наезженной. Если бы не неприятность с автобусом, прямо по ней бы и докатили до места, ширины вполне хватало. Видно, база пользовалась спросом.

По обочинам рос густой малинник, кое где мелькали россыпи ярких ягод, но лезть за ними опасались, где кусты там и змеи. По обе стороны поднималось обычное для этих мест редколесье: осинки, березы, плановые высадки сосен для укрепления почв.

Стояла нежаркая погода, не было ни мух, ни слепней. Если бы не сумки, прогулка была бы сплошным удовольствием. Но маринованное мясо на одиннадцать человек, овощи, самогон в укупоренных бутылках и вино для дам - вес получился приличный. Не экономили, взяли по принципу: лучше выкинуть лишнее чем остаться без необходимого, везти то предстояло автобусу! А автобус из уравнения выпилился.

Девчонок нагрузили по минимуму, самый тяжелый мешок пер Вадик по прозвищу Паровоз, а самый легкий - Джава с больной спиной. Директор тащил разборный мангал (а вдруг не будет).

Темке достались три коробки с соками и по две бутылки "Саперави" и "Оджалеши".

Сначала ноги переставляли довольно бодро, но время шло, ничего не менялось и нервозность начала возвращаться.

- Мы вообще туда идем? - спросила Ида, нервно озираясь по сторонам.

- Дорога одна, - резонно заметил Паровоз.

- Да, но почему мы до сих пор не пришли? По моим ощущениям два с половиной километра давно отмахали. И ни одного указателя, как назло...

- Дорога-то одна, Идочка, зачем тут указатели? - пропыхтел Павел Сергеевич, - а ощущения могут быть субъективны.

- Вообще то мне тоже кажется, что прошли больше, - нейтрально заметила Оксана. Спорить с начальством она не хотела, но сумка, оттянувшая плечо, настраивала на самостоятельность лучше всяких мотивационных видео.

Как ни странно, лучше всех держались две пожилые тетки: Анька и Юливанна. Чесали себе чуть впереди, болтали о своем, время от времени перебрасывая сумки с руки на руку и все их устраивало.

- У солдата выходной, пуговицы в ряд, - звонко затянула Василиса. - Ярче солнечного дня...

- Круче чем iPad, - брякнул Джава.

- Часовые на посту сделали тату... - пропела Оксанка, - Проводи нас до ворот...

- И сделай бутерброд, - буркнул Темка.

- А то любовь умрет, - подхватила Янка.

Дальше так и покатилось:

- Идет солдат по городу

Отращивает бороду.

И от улыбок девичьих

Все пуговицы в ряд.

Не обижайтесь девушки,

Но для солдата главное

Чтобы изгибы плавные

И пуговицы в ряд!

- А солдат попьет кваску, - подала Васииса.

- Пива и вина, -подхватила Оксана.

- Никуда не торопясь выйдет из кина, - без фантазии но в рифму добавил Паровоз.

С фантазией у него был напряг, такого и подбирали. Если специалист по приемке товара с фантазией, то сидеть ему долго, а фирму закроют. Это правило исключений не давало.

Радка выскочила из-за поворота внезапно, словно ждала в засаде. Никаких предпосылок: шума, влажности, понижения местности вроде как и не было. Просто раз — и речка. Изогнулась как кошка, которая увидела чихуа-хуа, замерла на мгновение тёмным, почти чёрным зеркалом, а затем с легким шипящим звуком побежала по камням куда-то вправо, за плотную стену сосен.

Дорога вывела их на луг — широкую, утоптанную чашей между лесом и рекой. Солнце, пробивавшееся сквозь редкую облачность, ударило по траве, и она заискрилась, будто усыпанная битым стеклом. Прямо на берегу, у самой воды, стояли домики.

Их было шесть. Небольших, бревенчатых, с потемневшими от времени крышами из тёса. Они стояли не в ряд, а как будто случайно рассыпались: один ближе к лесу, два у реки, остальные — на небольшом пригорке. Каждый — с покосившимся крылечком и квадратным окошком, в котором теперь отражалось небо. А в стороне, под сенью огромной, раскидистой ели, стоял седьмой. Побольше, с верандой, на которой угадывалась тень от снятых летних стульев.

За спиной у них стеной вставал смешанный лес — сосны, ели, кое-где белели берёзы. А прямо по другую сторону реки, за её неширокой, но стремительной лентой, земля резко шла вверх, превращаясь в покрытый лесом склон. И над этим склоном, в прозрачной дымке на самом краю неба, висели горы. Не суровые и скалистые, а древние, сглаженные, словно гигантские синие волны, навек застывшие в своём беге к горизонту. Снежников на них не было, только лёгкие, как табачный дым, облака цеплялись за плоские вершины.

Тишина была не глухой, а наполненной. Шуршание реки. Гудение шмеля в цветах у крыльца. Далекий, одинокий крик птицы в горах. Воздух пах хвоей, тёплой смолой и мокрым камнем.

Место было настолько идеальным, что казалось нарисованным. Каждый домик стоял на своём месте, как мазок кисти. Изгиб реки повторял изгиб луга. Лес обрамлял картину, а горы служили ей вечным, невозмутимым фоном. Красота была абсолютной, законченной. Как открытка, которую нельзя испортить, в которую можно только войти. Или из которой нельзя выйти.

- Красотища какая, - протянула Василиса, - Надо же! Не зря эту базу хвалили. А я вот местная, но ни разу не было.

Артем вертел головой, стараясь вобрать в себя сразу все: шум ветра в соснах, деликатный, едва слышный голос реки, запахи травы и немного - тины, видно где-то рядом было болотце.

- Лягушатины небось по вечерам "поют"... - заметил директор, словно прочитал его мысли.

- Пришли что ль? - громко спросила Анна и с облегчением поставила сумку на дорожку, выложенную плиткой. Она начиналась прямо в траве, никакого забора и близко не было. - Домиков шесть, все верно, пять жилых, один - столовка.

- Можно заселяться? - не веря себе, спросила Ида, - а... кому куда?

- Куда хотите, а нам с Аней подальше от воды, - постановила Юливанна, - кости старые лишней влаги не терпят.

- Зря мангал перли, - недовольно заметил директор, - вон у них целая зона для барбекю со всеми приблудами.

Василиса первая метнулась к самому крайнему домику, нашла ключ, который просто и без затей лежал на коврике и нырнула внутрь, чтобы через минуту выскочить с восторженным воплем: "Народ, там простыни накрахмаленные и лавандой пахнет!"

- Розеток там сколько? - перебил Джава, - мне одному две нужно...

— Одна, как в старые добрые. Зато в коридоре тройник висит. Выкрутишься.

Джава, вздохнув, потащил свой рюкзак с ноутбуком и пауэрбанками, а остальные рассыпались по территории. Павел Сергеич и Тема уже транспортировали к зоне барбекю увесистый мешок с углем. Мангал, сложенный из камней, стоял на готове, а рядом — добротный, покрытый сединой, деревянный стол с двумя скамьями.

— Ань, глянь, — Павел ткнул пальцем под стол. — Прямо дровишки лежат, сухие. И розжиг. Хозяева подготовились. — Не хозяева, а золото, — проворчала Анна, но было видно, что и она довольна. Сложила на столе маринованное мясо, картошку в фольге, банки с домашними соленьями. Прошлогодние заготовки заняли почётное место — утилизировать, так с размахом.

Василиса, вернувшись, сразу взялась за гитару, устроившись на краю скамьи. Лёгкий перебор струн, неуверенный, пробный, вплелся в шум леса и реки, став его частью. Артем наблюдал, как Витька, скинув куртку, ловко сложил щепки в пирамидку и чиркнул зажигалкой. Огонь охватил сухую кору с жадным, веселым треском, и сразу потянуло уютным, земным запахом горящего дерева.

— Давайте по первой, за удачное прибытие, — предложил Павел Сергеич, ловко откупоривая бутыль с самогоном. Стаканчики нашлись тут же, пластиковые, целой пачкой в целлофане на полке под навесом. — Хоть и не без приключений.

Разлили. Чокнулись. Жидкость с характерным зерновым духом обожгла горло, следом ударила сладковатым послевкусием. Напряжение начало таять, как последний снег на склоне под солнцем. Зашипело на решётке мангала первое мясо.

И тут Витька решил всем испортить настроение. Он отставил стаканчик, потёр переносицу и сказал, ни к кому не обращаясь, но с явным подтекстом.

— Всё-таки надо сходить, глянуть на автобус, — Так и свербит. Вдруг… ну, вдруг кто мимо едет, подбросит до деревни, связи навести.

— Да брось ты, — Анька махнула рукой, переворачивая кусок мяса. — Суббота же. Кто в такую даль по этой грунтовке поедет? Терпит до завтра.

— Она права, — поддержала Василиса, перебирая струны. — Ты же устал, Вить. С дороги, с этой толкотни. Отдохни.

Подоплека этой заботы была ясна и ежу: одного водителя никто не отпустит, а переться с ним почти пять километров туда, да потом столько же обратно - на такой подвиг тут никто не подпишется. Разве что Анька с Юливанной, тем, похоже, море по колено...

— Мы два часа по дороге шлепали, кого-то видели? Даже гадюка ни одна не вылезла, — фыркнула Юливанна, удобно устроившись на скамье. — Место-то глухое. Небось, кроме нас, ни души. Расслабься, шофер. Завтра с утра по-свежей голове всё и решишь.

Витька поколебался, посмотрел на дорогу, уходящую в сумрак леса. Взгляд откочевал к столу: к сочащемуся соком мясу, хрустящим огурцам, на полному стаканчику. Он вздохнул — глубоко, с облегчением.

— Ладно. До завтра. А с утра — сразу.

— Конечно, конечно, — закивали ему. — С утра.

Витька взял свой стакан, допил, протянулся за добавкой. Тень беспокойства соскользнула с его плеч и растаяла в сизом дыме мангала, смешавшись с общим смехом. Артем видел это, но ничего не сказал. Он лишь заметил, как стремительно темнеет лес за рекой, и как первые звёзды, неестественно яркие и чёткие, зажигаются прямо над гребнем синих гор, будто кто-то аккуратно ввинтил их в бархат неба.

...Что не так? Комаров нет, - понял он через мгновение, - а ведь в это время года у воды должны быть. Хотя, может из-за дыма не подлетают. Или тут чем опрыскано.

Василиса пела что-то пронзительное, печальное и светлое.

- А может я с тобой останусь...

Останусь пеплом на губах,

останусь пламенем в глазах,

В твоих руках дыханьем ветра.

Останусь снегом на щеке

Останусь светом вдалеке

Я для тебя останусь светом...

Он смотрел на ее тонкий силуэт, склонившийся к гитаре, в свете луны похожий на японскую гравюру.

Было у них, да. И не только постель. Казалось, пришло что-то настоящее, большое и теплое. А потом оказалось, что показалось. И вроде все давно прошло, но смотреть на Василису без этой щемящей грусти и сожаления Темка не мог.

Он встал и тихонько, стараясь никого не беспокоить, отошел к реке. Шум голосов и гитары быстро растворился в плотной завесе звуков леса и воды. Здесь, в нескольких шагах от огня и смеха, был уже совсем другой мир. Темный, живой, дышащий.

Радка в этом месте делала плавный изгиб, образуя небольшую, почти круглую заводь. Вода стояла здесь почти неподвижно, превращаясь в черное зеркало, в котором отражались сосны на том берегу и тот самый яркий, холодный серп луны. Артем присел на корточки, провел рукой по поверхности. Вода была ледяной, не по-летнему. Холод проник под кожу, до костей, но был странно... чистым. Безвкусным. Ни запаха тины, ни металлического привкуса родниковой воды. Просто холод.

Он поднял глаза и стал вглядываться в лес на противоположном берегу. Сосны стояли плотным строем, их стволы в темноте сливались в единую, непроглядную стену. И вдруг ему показалось — нет, показалось — что между стволами что-то мелькнуло. Не свет, не тень. Скорее, пробел. Пустое место, которое на мгновение стало темнее окружающей темноты, и тут же исчезло.

Он напряг зрение, но больше не увидел ничего. Только лес. Только воду.

И все же. Он почувствовал на себе взгляд. Тяжелый, внимательный, лишенный всякого любопытства. Просто констатирующий факт его присутствия. Как ученый смотрит на подопытного, попавшего в заранее подготовленную среду.

Сзади громко рассмеялись. Кто-то — кажется, Славик — что-то крикнул Василисе, и она, сбившись, оборвала песню на полуслове, ответив смехом. Звук был живой, теплый, человеческий. Он словно оттолкнул от Артема это давящее ощущение наблюдения. Он вздохнул, встал, потер затекшие колени.

И в тот миг, когда он уже собирался вернуться к огню, он услышал.

Не звук. Ничего, что можно было бы уловить ухом. Это было внутри черепа. Тонкий, высокий, как вибрация стекла, зов. В нем не было слов. Был лишь чистый, непреложный импульс. Приказ? Приглашение? Он длился меньше секунды. Но Артем замер, схватившись за виски, уверенный, что сейчас закричит от этой ледяной иглы в мозгу.

Импульс прошел. Осталась лишь пустота в ушах и странная, горькая уверенность на языке, будто он только что лизнул батарейку.

Он обернулся, в панике оглядывая берег, лес, воду. Все было по-прежнему. Идиллически спокойно и прекрасно.

«Тем, ты где? Мясо готово!» — донесся голос Аньки.

Артем сделал шаг к огню, к свету, к людям. Ноги были ватными. Он больше не смотрел на Василису с грустью. Он смотрел на всех них — смеющихся, едящих, пьющих — и видел не коллег на пикнике. Он видел группу людей, сидящих в красивой, нарисованной клетке, дверь которой только что за ними бесшумно захлопнулась. И зов, тот самый внутренний зов, был скрипом щеколды.

Он вернулся к столу. Взял предложенный стакан. Выпил. Самогон обжег горло, но не смог прогнать внутреннего холода.

«Чего притих?» — спросила Василиса, глядя на него с легкой улыбкой. Ее глаза в свете огня были бездонными и спокойными.

«Да так, — хрипло ответил Артем. — Красота вокруг... одурел, наверное».

«Очухаешься еще, — засмеялся Павел Сергеич, хлопая его по плечу. — Это только начало выходных».

Артем кивнул и уставился на пламя костра. Он знал, что это неправда. Это не начало. Это уже середина. А может, и конец. И ему одному почему-то позволено это понимать.

Артем видел, как Витька, отойдя в сторну, резко дернул телефон из кармана, посмотрел на экран и, сжав губы, молча сунул его обратно. Видел, как Василиса, поправляя волосы, краем глаза взглянула на свой смартфон в кармане рюкзака и сознательно отвернулась, будто отгоняя назойливую муху.

Они проверяли. Каждый в одиночку. И каждый делал свой вывод, который было страшно озвучить вслух. Получался круговая порука молчания, скрепленная треском костра и запахом жареного мяса.

И этот молчаливый сговор был страшнее любой паники.

...- Я - купаться, - объявила Василиса ближе к утру, когда уже начало светать и народ, осоловевший не столько от вина, сколько от мяса и кислорода начал придремывать прямо у костра. - Кто со мной?

- Обалдела? - Артем вспомнил свои ощущения от прикосновения к воде и его ненаигранно передернуло, - это жидкий лед.

- А, кстати, почему? - удивился Славик, - ну, понятно, что Радка с гор течет, но у нас же не Памир, с чего бы ей быть ледяной?

- Грунтовые воды, - пожал плечами Павел Сергеевич, - если она с холодных ключей питается, температура там плюс восемь, а то и плюс четыре. С жары и правда кажется что жидкий лед. Вась, ты бы аккуратнее с купанием-то, сердце зайдется, а мы тут и скорую вызвать не сможем. Связи то так и нет...

- Ни у кого нет? - встрепенулась Ида.

- Я каждые полчаса проверяю, - буркнул Джава, - нет сети.

Василиса рассмеялась, и этот смех прозвенел, как тот самый лед, о котором они говорили. Она скинула сандалии, потом, не стесняясь, стянула с себя футболку и джинсы, оставшись в одном легком белье. В предрассветном свете, в сизой дымке, поднимавшейся от реки, ее фигура казалась не земной, а высеченной из того же древнего, холодного мрамора, что и горы на горизонте.

«Воды Леты холодны, но смывают все печали, — проговорила она сама себе тихим, напевным голосом, ступая к воде. — Или Стикса? Какая разница...»

Она вошла в воду без дрожи, без вскрика, будто делала это каждый день. Темная вода приняла ее, обвила бедра, талию. Василиса зажмурилась, откинула голову назад, и мокрые волосы поползли по спине черными водорослями.

Девушка выдохнула и резко нырнула. И исчезла в черном зеркале заводи.

Все замерли. Артем, забыв про холод, встал. В горле пересохло. Это было не эротично. Это было... священно. Как ритуал. Как жертвоприношение, которое жертва совершает добровольно и с радостью. Он смотрел на гладь, и сердце его дергалось не от желания, а от щемящего, пронзительного понимания красоты и обреченности. Он любовался ею, как любуются редкой, уходящей навсегда птицей, и сожалел — не о том, что она не с ним, а о том, что этот миг, эта свобода, это освобождение — не для него.

Для него оставался берег, тяжелый воздух и гнетущая ясность ума.

Василиса вынырнула в метре от того места, где скрылась. Вода сбегала с ее лица, плеч. Она была бледной, почти сияющей в наступающем свете, губы посинели, но глаза горели каким-то неистовым восторгом. — Боже... как же... живо! — выдохнула она. — Вы не понимаете! Там... там тишина. Полная. И свет... сквозь воду идет.

Она перевернулась на спину, раскинув руки, и поплыла, глядя в светлеющее небо. Казалось, она растворяется, становится частью реки, частью этого места. Анна Ивановна крестилась, едва заметно, сухими губами шепча что-то. Янка смотрела, завороженная, с немым вопросом в глазах. Славик забыл про свою давнюю влюбленность; сейчас он смотрел на Василису со странным почтением, как на явление природы.

— Выходи, дура, замерзнешь совсем, — хрипло сказал Павел Сергеич, но в его голосе не было прежней отеческой строгости. Была растерянность.

Василиса послушно развернулась и поплыла к берегу. Выйдя, она не стала сразу вытираться. Стояла, позволив воде стекать по телу на землю, дышала глубоко и ровно, и смотрела на них — на тех, кто остался на берегу. В ее взгляде было что-то новое. Отстраненное знание. Легкая жалость.

— Вы бы тоже попробовали, — сказала она просто. — Она же не просто холодная. Она... настоящая. Последняя настоящая вещь на свете.

И Артем как-то понял, что она говорит не о воде. Понял он и то, что прикоснуться к этой «настоящей» вещи ему уже не дано. Его удел — помнить. И наблюдать, как другие забывают. Он отвернулся, к своему внезапно показавшемуся пошлым и ненужным стакану, и поймал взгляд Анны Ивановны. В ее старых, умных глазах читалось то же самое: Она была уже по ту сторону. Вместе в Василисой. А остальные — еще по эту.

Но мостик скоро истает... Он УЖЕ тоньше волоса.

Глава 3

- Что за епрст? - спросил директор, не к кому конкретно не обращаясь. Никто и не ответил, и не потому что соблюдали деловой этикет. Просто офигели до полного онемения. Даже матов на устах не рождалось, а это, как ни верти, показатель.

...Утром, естественно, никуда не пошли, не с Витькой, не без Витьки. Все отсыпались после вчерашнего. Потом выползали и нежились на солнышке, допивали кофе и доедали все, что осталось недоеденное. Нашли в подсобке лопату и торжественно закопали мусор, чувствуя себя хранителями планеты.

Потом кто-то вспомнил, что консервные банки прежде чем закапывать надо бы обжечь в костре, а то будут разлагаться тысячу лет. Но выкапывать мусор назад и сортировать по-японски охотников не нашлось, не на столько они тут пока еще просветлились.

- Да что ей будет то? - буркнул Джава.

- Земле? - уточнил педантичный Паровоз, - или банке?

- Обоим.

Настроение у программера было не айс. Во-первых, давило виски, к крепким напиткам он был не привычен. Во-вторых, Янка ночью двери так и не открыла, даже чтобы совместно полюбоваться звездами.

- Итихумать, - непонятно выругалась Оксана, - этот сыр дурацкий с благородной голубой плесенью... так никто и не доел. И что теперь - выбрасывать или назад тащить? - Она с сомнением покрутила в руках нечто, больше всего похожее на сдохшую медузу.

- Он еще и с трюфелем, - прочел Темка, - ну, поставь на этот могильник, может, кабаны придут и утилизируют.

- Думаешь, им это можно?

- Ксюша, драгоценность моя неограненая, кабан - это свинья, а свиньи всеядны, им можно все. Тем более в таких умеренных количествах.

- Убедил, - вздохнула девушка и вытряхнула из упаковки омерзительно воняющий "элитный" продукт.

Мангал директор, с молчаливого согласия команды, бросил прямо на месте и в обратный пут отправились налегке, собираясь за час дойти до брошенного автобуса.

Связь так и не появилась, но команда отчего то согласно решила, что это уже не важно.

- Дойдем до автобуса, а там видно будет, - оптимистично сказал Павел Сергеевич, - может кто мимо проезжать будет... Или молодежь до деревни сбегает.

Молодежь не возразила - восемь километров, чего там не сбегать-то?

Про пуговицы в этот раз не пели, шагалось и так легко и настроение было отличное. Дорога вела себя образцово: никакой туман не наползал. все было тихо, мирно, прилично.

И поворот показался в точно рассчитанное время.

Вот тут то "Алтайцы" и поняли, что зверь песец бывает разным, и вчерашний был мелким и не пушистым.

- Что это за... хрень, - усилием воли директор сдержал рвущееся на язык слово.

И совершенно зря себя мучил, команда бы его поняла. Самим хотелось высказаться, да не так дипломатично, а от души.

Перед глазами торчала красивая, как на открытке, излучина реки м знакомые домики издевательски подмигивали чуть приоткрытыми окнами.

- Вы видите то же, что и я? - уточнил Павел.

- А... что вы видите? - аккуратно поинтересовалась Янка и украдкой ущипнула себя за руку.

- Домики, - не стал изображать буратино директор, - наши. Вон ваш скотомогильник с трюфелем...

- Как это может быть? - Ида недоверчиво шагнула вперед и попробовала ногой плитку. - Мы же никуда не сворачивали. Шли по дороге...

- Выходит... свернула дорога? - Темка снял очки, протер и снова водрузил на нос.

Тишина навалилась густая, липкая, будто всё тот же туман, только из звуков. Даже Радка ниже по течению словно притихла, затаив дыхание.

— Это шутка, — тихо сказал Славик. Его лицо было серым. — Это чья-то... немыслимо тупая шутка. Нас обвели. Пока мы спали, нас... привезли в другое место. Похожее, но другое.

— На чем? — хрипло спросил Витька. Он медленно поворачивался вокруг своей оси, вглядываясь в лесную чащу, как будто искал спрятанные камеры или следы шин. — На чем, Славик?! Наш автобус стоит там, в трех километрах, если верить здравому смыслу! На чём нас возили?! Славик лишь беспомощно развёл руками.

Анна Ивановна первая тронулась с места. Твёрдыми, отчётливыми шагами она прошла по плитке к зоне барбекю. Все замерли, наблюдая. Она подошла к кострищу. Пепел был холодным. Рядом валялась забытая крышка от кастрюли. А чуть в стороне, на краю тропинки, лежал тот самый «скотомогильник» — выброшенный Оксаной сыр с трюфелем, странно, что его еще не облепили муравьи

— Наш, — констатировала она без эмоций. — Никто нас не возил. Никто не шутит.

— Но как?! — вырвалось у Иды. В её голосе прозвучал надрыв. — Мы шли час! Мы шли вперёд! Шагомер считал... точнее, телефон...

Она судорожно достала телефон. Все машинально потянулись к своим. Экран вспыхнул. Шагомер показывал 6 342 шага. Примерно пять километров. Логика цифр вступала в немое, бессильное противостояние с реальностью, которая сейчас маячила перед ними в виде знакомых крыш.

Артем чувствовал, как холодная волна накатывает изнутри, от самого сердца. Его теория про «свернувшую дорогу» была лишь попыткой ума ухватиться за хоть какую-то причинно-следственную связь. Теперь и она рушилась. Они шли вперёд. Вселенная (или это место) отвечала им парадоксом.

— Значит, пространство замкнулось, — тихо проговорил он, больше для себя. — Петля. Как на ленте Мёбиуса. Ты идешь по одной стороне, а приходишь в ту же точку, но... с другой стороны.

— Не неси чушь, — отрезал Павел Сергеич, но в его голосе не было прежней отеческой уверенности. Был страх, тщательно подавляемый под маской раздражения. — Это мы... заблудились. В лесу все тропы похожи. Просто вышли на ту же поляну с другой стороны.

— По уезженной грунтовке? — спросила Василиса. Она стояла неподвижно, глядя на реку. На её лице не было ужаса. Было то же отстранённое, почти принявшее что-то выражение, что появилось после купания. — Мы шли по дороге, Павел Сергеич. По одной-единственной дороге. Без развилок.

— Быть не может! — рявкнул директор. — Витька! Идём со мной. Прямо сейчас. По этой самой дороге. Смотрим на каждую ветку. Ищем любой съезд, любую развилку, которую мы могли не заметить!

Двое мужчин, подпираемые отчаянной надеждой на собственную невнимательность, почти побежали назад, к тому месту, откуда они только что вышли. Остальные остались стоять у края «своей» поляны, как матросы, выброшенные на необитаемый берег, с которого только что безуспешно пытались уплыть.

Янка подошла к Артему.

— Тем... а что, если он прав? Что если это петля? — спросила она шёпотом.

— Тогда, — так же тихо ответил Артем, глядя на спины удаляющихся Павла Сергеича и Витьки, — они вернутся сюда через двадцать минут. С другого конца дороги.

Они вернулись через пятнадцать. Выбежали из-за поворота, который вёл, по их логике, прочь от базы. Лица их были мокрыми от пота и искажены чистым, немым ужасом. Витька молча опустился на землю, уткнувшись головой в колени. Павел Сергеич, тяжело дыша, смотрел на своих сотрудников. Искал слова. Не находил.

Только Василиса нарушила тишину. Она повернулась к домикам, к реке, к горам, раскинула руки, будто обнимала всё это пространство, и произнесла с какой-то ледяной нежностью:

— Ну что ж... Добро пожаловать домой. Похоже, Радка действительно рада только своим.

На пять стадий принятия неизбежного Кюблер-Росс может уйти до нескольких лет... Как там по классике: отрицание, гнев, торг, депрессия... В группе процесс быстрее не идет, он скорее затянется. Отрицание одних («нас спасут завтра!») сталкивается с паникой и гневом других («это все из-за водителя, механика, гремлина в моторе..!»).

Сейчас народ пребывал в стадии шока.

- Это Леший, - доказывала Ида, - я читала Марию Семенову. Надо куртками поменяться и наизнанку их надеть, тогда нечисть не узнает и пропустит.

- Она что, такая тупая? - не поверила Янка.

- Не тупая. Просто видит не так как мы. И черт лица не различает, как мы не различаем азиатов. Для нее значимый маркер - одежда.

- Через лес выходить надо. Напрямую, - настаивал Витька, - с этой дорогой точно что-то не так, но весь лес они не охватят...

- Кто - "они" - поддела Янка.

- А тебе не пофиг? Нечисть, инопланетяне, спецслужбы - выбирай любую версию.

- А если мне никакая не нравится? - непривычно мирно спросила девушка.

Дружный коллектив развалился на фракции. До бунта, срывания капитанских нашивок и битвы за лидерство пока не дошло, но трещины пролегли отчетливые.

Директор, водитель и, как ни странно, Янка были готовы пробовать: меняться одеждой и обувью (грибка ни у кого не было, как лица, работающие с продуктами медосмотр они проходили каждые три месяца), выходить через лес по навигатору, компасу, солнцу и звездам, и вообще, шевелиться...

Джава с Паровозом принялись давить проблему мозгами: из чего собрать усилитель сигнала и как вообще можно подать знак. Кому угодно, хоть космонавтам на орбите.

Умом Темка понимал что должен примкнуть к ним, но сердце не лежало.

- Это сейчас ничего, а через час-полтора народ проголодается и хорошо бы к этому времени иметь если не уху, то хотя бы удочку, - сказал он.

Они сидели на берегу Радки вдвоем с Василисой, спокойствие девушки окутывало Артема как активное биополе, не позволяя впасть в панику.

- Не водится здесь рыба, - сказала она так уверенно, словно была потомственным рыболовом.

- А... вода то вроде чистая...

- Ни рыба, ни раки.

- Откуда ты знаешь?

- Ну, попробуй, полови... - девушка произнесла это так равнодушно, что Артем как-то сразу понял, с ухой не выгорит.

- Зайцев я ловить не умею, - предупредил он, - и птиц из пращи добывать тоже. Если интересно, вот вообще даже близко не представляю что такое праща и что с ней такое надо делать, чтобы шнурки от кроссовок стали оружием.

- Птиц тут тоже нет. И лягушек.

- Да почему ты говоришь так уверенно, - вспылил Тема.

Она обернулась. Внимательно посмотрела на него долгим, прозрачным взглядом. И пожала плечами:

- Ты тут хоть одного комара видел? Или слепня? Ну вот... чем по-твоему птицы и лягушки питаются?

Артем замер. Он смотрел на Василису, а в голове, будто щелчком, включалось то, что мозг до последнего старался игнорировать.

Тишина. Он думал, что это субъективное ощущение. Но нет. Не было не только комаров. Не было мух над брошенным сыром. Не было даже этих надоедливых мелких мошек, которые всегда вьются у воды. На камнях не сидели стрекозы. Не было паутин между ветвей сосен на том берегу. Вода была кристально чиста — в ней не шевелилась водоросль, не мелькнула тень головастика. Лес стоял как декорация: величественный, густой, но абсолютно немой. Ни птичьего пересвиста, ни шороха в кустах, ни сухого щелчка падающей шишки. Даже ветер, который должен был шелестеть листвой, лишь ласково касался щеки, не издавая ни звука.

— Здесь… ничего нет, — прошептал он, и его собственный голос прозвучал чуждо и громко, оскорбительно нарушая этот священный, мертвый покой.

— Нет, — поправила его Василиса с той же ледяной точностью. — Здесь есть мы. И есть оно. Она кивнула на реку, на лес, на горы. — Всё остальное… оно не нужно. Лишние звенья в цепи. Здесь идеальный баланс. И мы теперь его часть.

От этих слов у Артема похолодело в животе. Это была не метафора. Это была инструкция по эксплуатации места.

— То есть… мы здесь единственные живые существа? Кроме растений? — спросил он, уже зная ответ.

— А кто сказал, что мы живые? — отозвалась Василиса, и в её глазах на миг мелькнула та самая бездна, что была в реке. Но тут же погасла, сменившись обычной усталостью. — Шучу. Не обращай внимания.

Она встала, отряхнула шорты.

— Народ проголодается, ты прав. Пойдём, поможем Аньке перебрать запасы. Там ещё гречка и тушёнка. На сегодня хватит.

Артем не двинулся с места. Он смотрел на идеальную, безжизненную гладь Радки. Его ум, отчаянно цеплявшийся за логику, выдавал новую, ужасающую цепочку. Если здесь нет экосистемы… нет цепи питания… то что они здесь едят? Чем питается место?

И тут его взгляд упал на ту самую поляну, где они вчера весело жгли костёр. Там, на краю, где земля была потревожена лопатой, уже зеленели ростки. Маленькие, нежные, но удивительно дружные и крепкие. Они росли именно на том месте, где закопали мусор. Консервные банки, огрызки, кожура — всё, что было отторгнуто их прежней жизнью и зарыто здесь, в землю, как семена.

Василиса, уходя, обернулась и увидела направление его взгляда. Она ничего не сказала. Просто чуть заметно улыбнулась. Будто говорила: «Видишь? Всё идёт по плану. Всё — на своих местах».

Голод, который Артем чувствовал минуту назад, сменился тошнотворной пустотой. Он понял, что есть тушёнку из прошлого мира теперь будет невозможно. Она была чужой здесь. А своё, местное, уже начинало прорастать из земли, удобренной их отходами. И скоро придет время урожая.

- Вы в нами? - спросила Оксана. Косая челка падала на лоб, почти касаясь острого, какого-то лисьего кончика носа, глаза щурились на солнце.

Ида стояла за ее спиной, а чуть подальше маячила уборщица, а заодно дворник. Она повязала косынку, скрыв густую седину и от этого помолодела лет на десять.

- А вы куда?

- Мародерствовать, - объявила Оксана, - до столовки мы вчера так и не добрались. Там могут быть продукты.

- Точно, - хлопнул себя по лбу Артем, - вот я бестолочь. Чуть рыбу острожить не поперся. Или ягоды собирать.

- Ягоды - пустое, - со знанием дела пояснила Оксана, которая про диеты знала все и даже чуть больше, - калории, полученные от поедания не покроют тех, что затрачены на сбор. А рыба - хорошо, только по всем признакам нет тут рыбы.

- А ты то откуда знаешь? - почти возмутился Артем. Все вокруг что-то знали про дикую природу, один он был как лох педальный.

- Мы вечером прикормить попытались. И... впустую. Грибы можно поискать, но тоже как повезет. Сезон вроде уже, но дождей-то не было, откуда грибам взяться? А лещина - без шансов. Это позже. Сильно позже. Сейчас она зеленая, ее натрескаешься и можно в приемный покой топать. А лучше сразу топать и по дороге кушать.

- Так вредно? - не поверил Артем.

- А то... Диарея - штука смешная только в теории. А на практике от нее помирают только в путь. Понос, обезвоживание организма - и привет далеким предкам.

Артем покачал головой, поднимаясь за девчонками на холм. Подъем оказался неожиданно трудным. Странно - издали эта недогорка крутой не выглядела, а поди ж ты, дала разгона. Хотя... может, это они после эпопеи с петлей были такими усталыми? Ночь то почти не спали.

Домик вырастал медленно, и с каждым шагом казался все более странным.

- Что в нем не так? - озадачился парень, даже не рассчитывая на ответ. Но он пришел, с той стороны, откуда Темка не то, что пользы, вообще ничего не ждал.

- Трубы нет, - прозвучал сзади хриплый голос Юливанны, - ни каминной, ни обычной. А как они готовят, если кухня?

- Ну не в печке же, - фыркнула Ида, - на газу или на электричестве. И обогревают так же. Вы прямо как из прошлого, Юливанна!

- Да ты то я гляжу прямо гостья из будущего, - добродушно отозвалась уборщица, - а если такая продвинутая, скажи мне, дурочке, где тут газовая труба, провода и вообще - инфраструктура?

Длинное слово уборщицы выговорила без запинки, привычно.

- Что вы на меня так смотрите? Я еще вчера заметила.

- А почему не сказали? - возмутилась Ида.

- Ну так глаза то у всех есть. А все молчат, так и я промолчала.

На коврике ключа не было. ЗДЕСЬ их, видимо, не ждали...

Молодёжь замерла в нерешительности перед запертой дверью. Оксана присела, заглянула под щербатое крыльцо. Ида тряхнула коврик — только пыль взметнулась столбом. Гвоздь у косяка был гол и насмешлив. Пауза становилась тягостной, рождая глупое ощущение, что дом наблюдает и не пускает.

Юливанна тихонько вздохнула, аккуратно отодвинула Иду. Привстала на цыпочки, запустила рабочие, исцарапанные бытом пальцы за грубо отесанную притолоку, поводила ими — и вытащила длинный, тёмный от времени ключ.

«В деревнях всегда тут прятали, — просто сказала она, вставляя ключ в скважину. — От сглазу».

Ключ повернулся с тихим, удивлённым щелчком.

Глава 4

Янка была раздосадована, а в таком состоянии ей компания подруг была ни к черту не нужна. Когда у тебя внутри и так все кипит, как то не хочется видеть рядом тех, кто под видом бескорыстной помощи и сочувствия будет аккуратно подливать в огонь керосинчику и любоваться на восхитительное зрелище...

А "на поговорить" тянуло. Выплеснуть все. что накопилось в чьи-нибудь мудрые уши и получить порцию понимания и, чем черт не шутит, может даже какой дельный совет.

И Янка отлично знала где и у кого можно в любое время суток найти и то, и другое и даже немного сверху.

Бухгалтер сидела на пригорке у Радки и плела венок из каких-то белесых цветочков с острыми звездчатыми макушками. Ими был усыпан весь склон. Занятие странное, но, наверное, бороться со стрессом можно по-разному, рассудила Янка.

- Не помешаю? - для приличия спросила она и не дожидаясь ответа плюхнулась рядом, чуть не поломав венок.

Анна только головой покачала.

- Что, наши гении уже сдулись? - понимающе спросила она.

- Объявили обеденный перерыв. Непонятно, правда, чем они собрались обедать, но, может, друг друга съедят... Всем будет легче. Мне так точно.

- Нельзя быть такой злой, Янчик. На, вон. займи ручки и нервишки приведи в порядок, тоже дело будет, - Анна сунула ей в руки свое рукоделье, не спрашивая согласия. Отказа не предусматривалось, - вот так головку ему прижми пальчиком, перевей и следующий бери. Плотнее... вот так. Да не абы какой, а по цветам подбирай. Видишь ведь, они не чисто белые. Одни чуть поголубее, другие словно персиковые...

После трех или пяти испорченных цветочков дело пошло. Криво-косо, но пошло.

- Так что случилось то? - негромко спросила бухгалтер, подгадав момент, когда логистка перестала шипеть сквозь зубы как давно недоенная кобра. - кто тебя обидел, Паша или Славик?

Янка дернулась и снова оторвала цветку всю красоту напрочь.

- Епта... Только нашла розовенький...

- Значит, Слава. Ну ты же умная девушка. Он тебя подкалывает, а ты ведешься... Или он руки распустил? Так вроде не должен, Славик - мальчик порядочный.

- Говнюк он порядочный, - рявкнула Янка, - и кобель. Не обижайтесь, девочки, но для солдата главное, чтобы ему далекая любимая дала, - пропела она... и не выдержала, расфыркалась как молодая рысь.

- Скучает он без своих игрушек.

- Не он один, так-то, - огрызнулась Янка. Она нашла глазами еще один розовенький и потянулась к нему. - Только вам одной похоже нормально... даже удовольствие получаете.

- А от чего ж не получать-то, Янчик, - женщина улыбнулась, - тепло, светло, мухи не кусают. Никто не дергает, никому от меня ничего не нужно. Я за жизнь то так наломалась, страшно сказать. Тут мне мошенники позвонили, - она переменила положение и негромко рассмеялась, - представился парень полковником ФСБ...

- Денег хотели? От бухгалтера? Они совсем идиоты?

- Да кто ж их знает, Янчик, совсем или чуть-чуть. Уговаривали перевести сбережения на безопасный счет чтобы помочь поймать каких-то террористов. А если откажусь, меня, мол, арестуют за измену родине.

- И что вы ответили?

- Арестовывайте... Посижу. Че не посидеть то? Все поспокойнее будет чем в этом дурдоме: счета, просрочки, штрафы. херафы... каждый день как конец света, ей-богу. А домой придешь - бардак, претензии, опять счета, ипотека дочкина, машина сломалась, на дачи никто не хочет... так что забирайте, с полным моим желанием и даже удовольствием. Приезжайте завтра на работу, буду с вещами...

Янка невольно рассмеялась.

- А тут сижу полдня уже, плету веночек... и хоть бы одна сволочь какую срочную бумагу приперла. Рай души, именины сердца. Я уж помолилась, хоть бы они эту дорогу проклятую и еще неделю не нашли. Хоть отдохну... И от меня отдохнут. Я ж как-то не совсем дура, понимаю что все эти дачи-ремонты никому кроме меня то и не нужны, им бы своими делами заняться. А тут у Аньки то труба осыпалась, то кабачки созрели.

- А Юливанна? - догадалась Янка, - Она тоже?..

Бухгалтерша как-то даже лицом потемнела.

- Ты умная девочка... Так вот Юльку о ее жизни никогда не спрашивай. Вообще никогда, поняла? Она ей такая досталась, что оборони Господь. Мужик, сволочь, бил ее смертным боем, один раз ребра сломал, другой - ногу. Детей нерожденных она из-за него потеряла, потом он ее еще и за это бил.

Логистка замерла, не зная как реагировать на неожиданно открывшуюся бездну.

- Что ж не ушла от него?

- Время такое было. Некуда, да и не поняли был. Потом... несчастный случай вышел с мужиком-то. Так и суд постановил, и Юльку оправдали не удаляясь на совещание.

- А на самом деле? - тихонько спросила Янка?

- А на самом деле никто не знает... но, думаю, убила она его. И правильно сделала, - припечатала Анна. - Только поздно. Раньше бы пристроила, отсидела бы свое, вышла по амнистии за хорошее поведение. Может и счастье бы еще встретила. Она ж красавицей была, Юлька то.

Янка припомнила уборщицу, а заодно дворника: косолапая, неровная походка, перекошенная на один бок. Седые волосы. Вечно сомкнутые губы. Длинные продольные морщины. А черты лица правильные, и фигура хоть и кривая, а не расползлась. Может, и правда, красавицей была, кто теперь скажет?

- Жалко ее, - только и вышло сказать.

Анна покивала. Ее пальцы проворно двигались. Свой венок она отдала Янке, а сама начала новый и до того ловко начала, что уже сравнялась с логисткой.

- Красота, Янчик, женщине дается не в награду, и не для облегчения участи. Она в испытание дается.

- Да ладно, - не поверила та.

- А ты на Василису посмотри. Вот уж красавица редкая, таких и в кино то не часто увидишь. Там больше смазливые да перекроенные. А тут все свое - и до чего ж судьба у девчонки кривая... хоть спасай. Да только не даст она, Васька-то. Сильная она да гордая.

Янка молчала, ошарашенная. Сроду не замечала она что со старшим менеджером что-то не так. Никогда Василиса на свою "кривую" судьбу не жаловалась, всегда была спокойна, улыбчива и светла как теплое летнее солнышко. Может, ошиблась Анна?

- Пойдем-ка, - скомандовала бухгалтерша.

- Куда? - опешила Янка. Ей после таких откровений никуда идти и ни с кем встречаться не хотелось, переварить бы.

- Дело мы сделали. Венки сплели. Теперь их Радке подарим да посмотрим, как примет. От того и плясать будем. А ты как думала? В дурь вляпаться легче легкого, это и с самыми умными случается... главное, дальше глупостей не пороть, тогда все хорошо будет.

Они спустились к самой воде. Радка здесь была мелкой и стремительной, бежала по камням с тихим, стеклянным перезвоном. Анна присела на корточки и безо всякой торжественности, будто делала это каждый день, положила свой венок на воду. Тот закружился на месте, будто не решаясь, а затем уверенно тронулся по течению, поворачивая белыми цветами вниз по реке.

— Твой, — сказала Анна Янке.

Янка замешкалась. Вдруг это простое действие показалось ей невероятно важным, почти сакральным. Она опустила венок рядом с ушедшим. Её творение, кривоватое и трогательное, качнулось, воду набрало и поплыло следом, но как-то неохотно, будто цеплялось за берег. Через несколько метров оба венка вдруг прибило к одному камню и остановилось. Они замерли рядышком, покачиваясь на едва заметной струйке, и больше не двигались. Казалось, река их приняла, но не захотела забирать.

— Ну вот, — выдохнула Анна, с удовлетворением глядя на остановившиеся венки. — Всё. Теперь мы свои. Официально представлены.

— И что это значит? — спросила Янка, не отрывая глаз от белых пятнышек на воде.

— Значит, нас заметили. И пока что не отвергли. — Анна поднялась, отряхнула ладони о брюки. — А теперь, Янчик, пойдём гречку варить. С голодухи никакие духи-хозяева не помогут, а желудок — он материален. И его жалобы громче всякой мистики.

Янка кивнула, бросив последний взгляд на реку. Венки по-прежнему лежали у камня, образуя странный, неестественно белый ориентир. Она вдруг с абсолютной ясностью поняла, что они не уплывут никогда. Они — как метка. Как зарубка на память для этого места: *здесь были эти двое*. И теперь это навсегда.

Когда они повернулись, чтобы идти к домикам, Янке показалось, что с другого берега, из неподвижной гущи леса, на них кто-то смотрит. Не со злобой. Не с любопытством. С холодным, безразличным вниманием садовника, отметившего появление двух новых ростков на своей грядке. Она резко обернулась. Никого. Только сосны да синева гор вдалеке. Но ощущение взгляда, тяжелого и пристального, не отпускало всю дорогу.

Неизвестно, что хотела найти Оксана и к чему готовилась Ида... Артем подсознательно ждал что то вроде пафосного "Печкинъ" на минималках: лавки, скатерти, самовар...

А попал в чье-то доброе место. Место, которое годами обживали для себя... Кто-то.

Столы, сбитые в один длинный добротный монолит из тёплой сосны, ловили блики от солнца, струившегося через высокие окна. За окнами тихо шелестел и переливался хвойный лес, который отсюда был похож на одну из новых живых картин в раме.

Приземистые удобные лавки с мягкими сидушками в клетчатых накидках окружали ровно три стола. Воздух пах не просто чистотой, а едва уловимыми нотами старого дерева, воска для мебели и тонким ароматом чего-то печёного, доносящимся, кажется, из самой сердцевины сруба.

Три шкафа у дальней стены, высокие и основательные, не выглядели чужеродно. Их гладкие дверцы отражали мягкий свет, а на полках, если приглядеться, стояли глиняные кувшины и плетёные корзинки — не для дела, а для души.

Здесь было тихо, солнечно и по-домашнему надёжно. Место, где после долгой лесной прогулки хочется расстегнуть куртку, опуститься на лавку, обхватить руками кружку с чаем и просто молча смотреть, как пылинки танцуют в золотых лучах уходящего дня.

Первые секунды все молчали, осматриваясь. Место не было ни убогим, ни роскошным. Оно было… готовым. Законченным. Как будто архитектор выполнил задание «спроектировать помещение для приёма пищи» и на этом остановился, решив, что всё остальное — лишнее.

- Уютненько, - протянула Оксана, - чувствуется рука опытного дизайнера. Прямо хочется сесть за стол, сделать заказ, сбросить обувь и неторопливо ждать глядя в окно и наслаждаясь каждым мигом бытия...

- Только ничего ты не дождешься, - фыркнул Темка.

- В смысле?

- В коромысле. Столовая есть, а кухни то нет.

- Как - нет? - встрепенулась Ида, - не может такого быть?

Девушки завертели головами, пытаясь обнаружить плиты, мойки, посудные шкафы, вытяжку или хотя бы дверь, ведущую в такое необходимое помещение... но зал их не обманывал. Столы, стулья, стены. Три буфета - огромные и массивные - и больше ничего.

- Не понимаю, - Оксана последовательно обошла комнату по периметру, заглядывая в окна и даже высунула голову за дверь. Неизвестно что она хотела там увидеть, но увидела все то же крыльцо с перилами и тропинку к жилым домикам.

- Едят здесь, а готовят в другом месте? - предположила Ида, - может, в зоне для барбекю?

- Предполагается, что мы приезжаем со своими продуктами, сами готовим, а база предоставляет только столы и стулья? - с сомнением протянул Артем, - странная база, честно. Никогда про такое не слышал, но черт с ней, можно подумать без этого тут мало странностей. Выходит, продуктов тут нет?

- В буфетах что?

Оксана потянула на себя массивную, резную дверцу и занырнула в темноту габаритного шкафа по пояс.

- Вау! Что-то есть...

- Склад нашли, - передразнил ее Артем голосом Шарика, - надеюсь, там какие-нибудь долгоиграющие хлебцы, а не творог со сметаной.

Народ потянулся к буфетам. Работа предстояла насквозь по профилю: определить пригодность продуктов в пищу. Это здесь умели все... ну, может, кроме Юливанны.

Хотя, после "инфраструктуры" никто бы уже не удивился, выдай пожилая уборщица весь расклад по КБЖУ или меню столичного ресторана с винной картой на французском.

- Это чё такое? - в легком обалдении Ида покрутила небольшой белый контейнер, судя по размеру - ровно на одну порцию. Внутри перекатывалось нечто беленькое в рыженьком.

- Какой-то пластик? - предположила Оксана. - Хотя не похоже. Больше на матовое стекло смахивает. Но стекло тяжелое, а этот легкий, как бумага...

Ида шагнула к окну, чтобы прочитать надпись. Как и на любой упаковке, она была написана настолько мелким шрифтом, что хрен что разглядишь без приборов. Аномалия тут или нет, а правило одно: потребителя всегда стремятся надурить.

" Концентрат пищевой, - вслух прошла девушка, - Состав: полисахариды внеклассифицированного типа (99,7%), следовые количества ионов света. Пищевая ценность на 100 г: энергетическая ценность — не подлежит измерению (расчётным методом). Углеводы — 100 г. Срок годности: не ограничен при соблюдении условий хранения..." - растерянно закончила она.

- Чего? А ну дай сюда, - Оксана выхватила у нее невесомый контейнер, - Условия хранения: в атмосфере с влажностью 0% и давлением ниже 1 Па. Избегать прямого наблюдения. Особые указания: продукт проявляет массу только в момент взаимодействия с биологическим объектом. Без ГМО. Не является БАД... Это вот вообще че такое? Что за «внеклассифицированные полисахариды»? И почему срок годности... не ограничен? Это же невозможно.

Темка не стал драться с девчонками за контейнер, а потянулся к другой полке с рядами прозрачных бутылок миллилитров на двести пятьдесят.

"Напиток безалкогольный тонизирующий, - гласила этикетка, - Состав: вода деминерализованная, рекомбинированные фотоны видимого спектра, ароматизатор идентичный натуральному. Пищевая ценность: 0 ккал. Не содержит белков, жиров, усвояемых углеводов... - Что же он тогда вообще содержит? - озадачился Тема и потряс бутылку. Определенно, там что-то бултыхалось. - Срок годности: до даты, указанной на крышке (см. свои координаты). Употребление: перед открытием визуально определить, находится ли продукт в фазовом состоянии. Признак годности — внутреннее свечение.

- Ну хоть с этим все понятно, - кивнула Оксана, - светится - значит, годен.

Не сговариваясь, все посмотрели на бутылку, но в ярком солнечном свете определить загадочное "фазовое состояние" не вышло.

- Фигня полная, - Ида разозлилась, - ни названия, ни производителя. Если калорий ноль, то тогда и пищевая ценность нулевая...

- А у него высокая, - Оксана снова занырнула в буфет и вытащила совсем маленькую круглую баночку, похожую на порционные сливки, - смотрите, а этих тут совсем мало. Дефицит, наверное...

— Тут вообще какая-то шифровка, — сказала Ида, взяв баночку. — «Субстанция АМБ-00. Для перорального применения. Состав: стабилизированные клеточные культуры, растворённые в инертном носителе. Пищевая ценность: не является определяющим параметром. Основной эффект — неспецифическая активация метаболизма потребителя. Предупреждение: не подвергать заморозке. Контроль первого вскрытия обязателен. Произведено в соответствии с ТУ 000-Л».

— Какой ещё «контроль вскрытия»? — Оксана повертела в руках крошечную банку. — И что значит «не является определяющим параметром»?

Озадаченные девушки и Артем переглянулись. Есть хотелось, и чем дальше, тем сильнее. Но пробовать нечто столько странное... Да еще со сроком хранения, обозначенным, как вечный... На ум немедленно пришел элитный продукт с благородной голубой плесенью, выкинутый от греха подальше.

- И что делать? - озадачилась Ида.

- Что делать, что делать... к жопе крылышки приделать, - съязвила Оксана, - вскрыть один контейнер, хотя бы вот с этим белым, их много - и понюхать. Помнишь тот сыр адыгейский, который вздулся, хотя по срокам был вполне живой?

Иду передернуло, она брезгливо отставила контейнер, вытерла пальцы о рубашку и шагнула в сторону, сделав вид что никогда ничего такого даже в руках не держала.

- Крысу поймать не вариант? Ну, чтобы на ней испытать?

- Темушка, - пропела Оксана, - если ты поймаешь тут хоть кого-нибудь, то мы сначала съедим его. На счет крыс у нас есть хотя бы исторический опыт. В блокадном Ленинграде их ели, а вот на счет ЭТОГО у меня такой уверенности нет.

- Тогда того... жребий кидать надо. Ну, на ком эксперимент проведем.

Глава 5

— А ничего так, вкусненько, — молодежь обернулась как по команде и с ужасом, переходящим в панику уставилась на Юливанну…

Пользуясь тем, что все отвлекись, уборщица, а заодно — дворник, вскрыла контейнер, оставленный Идой, открепила маленькую легкую ложечку и сейчас наворачивала неизвестное беленькое в рыженьком!

И щурилась от удовольствия, за… бавная женщина.

— Вы помереть захотели, Юливанна? — растерянно спросила Ида.

— Че это помереть-то сразу? Мало я этой вашей просрочки из корзины забрала да стрескала. И хоть бы раз пронесло!

— Зачем? — расспросы вела Ида, у Оксаны слов не было. Цензурных — так точно.

— А чего, думаешь на мою пенсию, да на кошачьи слезы, которые Пашка зарплатой называет, прожить можно?

— Юливанна, — отмерла Оксана, — а чего же вы не сказали, что так нуждаетесь? Мы бы материальную помощь собрали…

— А зачем? — уборщица облизала ложку и поискала урну глазами, — помощь ваша один раз, а корзинка с просрочкой каждый день. И как бы я еще такие сыры попробовала? Камамбер, бри, савьер, мацарелла…

— Они же заплесневелые все!!!

— Вот ты скажи мне, девонька, — уборщица засмеялась, обнажая редкие, но целые зубы, — чем благородная плесень от неблагородной отличается?

— Ну вы как из дикого леса, — Оксана помотала головой, не в силах поверить что ведет такой странный разговор не с дикарем из джунглей, а с человеком у которого дома есть телевизор и чем черт не шутил, даже интернет, — Благородная плесень это чистые культуры грибов, они специально добавляются для создания вкуса и текстуры… А обычная — она сама зарождается из спор, которые носятся в воздухе. Кто знает, что там носится…

— Что у меня в доме носится, я знаю, — хмыкнула Юливанна. Корзину для мусора она нашла и контейнер туда пристроила, — и раз оно у меня носится, то я с ним постоянно взаимодействую, а, значит, и иммунитет есть. А что там хрен знает где добавили, это еще вопрос.

— Вообще то логично, — хмыкнул Темка и в который раз посмотрел на пожилую уборщицу с интересом. А бабка то раскрывалась как цветок! — вкусно хоть, Юливанна? На что похоже?

— На рисовую кашу с медом, только не очень сладким. Вкусно. И даже как будто сил прибавляет… — уборщица прислушалась к себе.

— Откуда, если там ноль калорий? — расстроенно спросила Ида. Эта демонстрация возможностей выбила девушку из колеи.

— Этого я не знаю, говорю, как есть.

— Ну, значит, первая стадия эксперимента прошла успешно, — кивнул Темка, — надо, конечно, понаблюдать отсроченный эффект…

— Понаблюдай, — добродушно согласилась Юливанна, — вот она — я, наблюдай сколько хошь, хоть унаблюдайся.

Артем криво улыбнулся, взял бутылку с непонятной водой, одним решительным движением, чтобы не передумать, свернул крыжечку. Понюхал — напиток ничем не пах, и сделал глоток.

Вкус обрушился на него, как ударная волна. Сначала — невыносимая, ослепительная сладость, будто раскаленный сахар, но без приторности. Она прожигала язык, заставляя вздрогнуть. Но в следующее мгновение эта сладость раскололась на тысячу оттенков: прохлада горного ветра, терпкость спелой хвои, солнечный свет, превращенный в сироп, и что-то неуловимо древнее, праматеринское, как вкус самой жизни. Это было не питье, а сущность.

Артем охнул, и мир поплыл. В висках застучало, превращаясь в навязчивый, механичный писк. Пик-пик-пик-пик. Звук родился не здесь, не в доме. Он был чистым, электронным, знакомым до боли.

Горница растворилась, словно ее сдуло. Ее сменили белые потолки с люминесцентными лампами, плывущие над головой. Запах — резкий, стерильный, с примесью лекарств и страха. Больница.

Он не мог пошевелиться. Тело было тяжелым, чужим, из вены торчала игла капельницы. Боковым зрением он улавливал мигающие экраны мониторов, мерцающие зеленые линии.

Маринка сидела на стуле, рядом, ее теплая, знакомая рука держала его пальцы, которыми он почему то никак не мог двинуть. Вообще, даже на миллиметр.

Маришкино лицо было бледным, измученным, глаза опухшими от слез, которые текли беззвучно, оставляя блестящие дорожки на щеках. Она смотрела куда-то мимо него, в пространство и шептала: «Просто очнись… пожалуйста… я очень прошу…»

Видение дрогнуло, как картинка на плохом приеме. Белый свет ламп поплыл, смешался с желтым — от солнца, бившего в окна на закате. Писк мониторов начал затихать, превращаясь в далекий звон в ушах.

Последнее, что он успел осознать перед тем, как темнота навалилась с новой силой — это вкус, все еще живой и пылающий у него во рту, и соленый привкус Марининых слез, который он почувствовал кожей, кажется, кожей.

— Что с тобой, — тормошили его девчонки, — Артем, ты где был?

Парень помотал головой, возвращаясь уже окончательно.

— Черт его знает. Видение странное. Кажется, будущее. Потому что раньше я в реанимацию не попадал. Мариша плакала.

— Значит, от этой штуки безалкогольной глюки бывают, — постановила Ида и отодвинулась от буфета еще больше, — в гробу я видела такие эксперименты. Там, кажется, еще гречка есть, а потом нас спасут. Нас ведь уже завтра начнут искать?

— Ну да — хихикнула Оксанка, — как фуру с молочкой пригонят, а принять некому… так и начнут. «Мы живем в городе всеобщей любви. Нас помнят, пока мы не платим за свет».

***

…Коньяк, заначенный во фляжке, подходил к концу, языки развязались и откровенность достигла пика.

Между начальником и водителем вообще отношения почти родственные, куда ближе чем иногда — с женой. Тайн всяко меньше. Но хороший водитель умеет держать язык за зубами, а если когда и выскажется, то только вот так, когда уже по фигу… а наутро ничего не вспомнится.

— Видел, какая девочка, да? И моя. Моя! Я ее у молодого парня отбил! Ушла — и на него не оглянулась… Говорит — Пашенька…

— Да она просто побоялась, что если не уступит, ты Темку уволишь к чертям. А что, не уволил бы? — сощурился Виктор.

— А, знаешь, и уволил бы на фиг, — кивнул директор, — ты же видел, какая девочка? От такой не отказываются.

— А жена?

— Чего жена? Разведусь. Приеду и разведусь. Дом ей оставлю, Ирка довольна будет.

— Уверен? — улыбка водителя в сгущающихся сумерках, да под коньячок, здорово напоминала поганую улыбочку беса-искусителя. Не то, чтобы директор был с ними хорошо знаком, но вот так, под коньячок, иногда являлись.

— Че ж не уверен то? За двадцать лет мы знаешь как друг другу осточертели?

— Ты еще машину оставь, — подбросил Витька, — тогда я сам на ней женюсь. И вот тогда она точно довольна будет.

— Чего? — Павел аж привстал, опираясь рукой о траву?

— А чего… Ирина Алексеевна — женщина-мечта. Красавица, в форме себя держит.

— За мой счет, — вставил директор.

— Ну да, а я что сказал? Фитнес, косметолог, швейцарские уколы. Приданое, опять же, хорошее. Дурак я буду, если упущу.

— Ты говори, да не заговаривайся. Уволю ведь на хрен, куда пойдешь?

— Да куда угодно, — пожал широченными плечами Витька, — вон, к Ирине и пойду. А ты, Паша, изведешься: где я хожу, да о чем языком мотыляю, да с кем…

— Сука ты.

— Есть такое, — кивнул водитель, — а ты не сука? Сломал девчонке жизнь.

— Да я ее счастливой сделал!

— Угу. Она сама говорила, — поддакнул водитель и покачал головой, — сам то себе не ври, Паша, дурное это дело. Приглядись, как она на Артема смотрит.

— Чего теперь то смотреть, — пьяно рассмеялся директор, — дело сделано. Темка ее назад не возьмет, даже если я отпущу.

— Вот то-то и оно.

Луна, пока еще бледная, плыла над лесом в какую-то странную сторону, словно не совершала путь по орбите, а бродила кругами. Но Паша и его водитель одновременно списали неизвестное астрономии явление на коньяк.

Без закуски-то, да на природе — тут не только луна колесом пойдет, тут сам пойдешь солнце вручную закатывать.

— Пойду, искупаюсь, — решил Виктор, стягивая футболку, — раз Ваське водичка зашла, так и мне хороша будет. Не хочешь?

— Не-не-не, — помотал головой директор, — ты чего, она ж ледяная. Пили — пили, и все насмарку? Только продукт зря перевели.

— Ну, как знаешь.

Вскоре со стороны Радки раздался всплеск и довольное ухание водителя.

***

…Выходные закончились вместе с гречкой.

Нужно было либо решаться и пробовать неизвестную еду из контейнера, либо сидеть голодом.

Опыт Темки внушал опасение, зато Юливанна чувствовала себя отлично, бодро и даже словно посвежела. Глядя на нее, распечатала контейнер и Анька.

— Странное блюдо, — сказала она, покатав его во рту, — вроде рис, но мягче. И мед какой-то не сильно приторный.

— Мне уже по фигу, — брезгливая Ида придвинула контейнер и решительно взломала пластиковый замок, — и этого лимонаду мне дайте, запивать буду. Я сладкое не люблю.

Они сидели в горнице, как с общего согласия обозвали столовую, всей компанией и старательно делали вид, что не происходит ничего ненормального.

Витька с Паровозом с утра ушли в лес, прямо так, без дороги. И вернулись через час. Вышли на ту же полянку не с той стороны, с какой уходили, а прямо из-за дальнего домика, будто всё это время кружили вокруг да около. Лица у обоих были землистые, потные.

— Ну? — спросила Анна Ивановна, хотя по их виду всё было ясно.

— Всё… как положено, — выдохнул Паровоз, оттирая челку со лба. — Тропинок куча, все хорошо утоптанные, без развилок. Сначала шли по солнцу, потом по компасу, потом просто вперёд. Всё равно вышли сюда.

— Может, вы не так компас держали? — неуверенно предположил Славик.

— А ты пойди, попробуй! — резко брякнул Вадим, плюхаясь на крыльцо. — И, главное, компас держи правильно. Ты, он, она — все пойдите! Может, у вас получится!

Возражений не последовало. Но по очереди сходили. И Артем с Василисой, и Янка с Оксаной, и даже Юливанна с Анькой сделали круг.

Ходили по-разному: куртки выворачивали наизнанку, менялись местами в цепочке, пели песни, чтобы не сбиться. Лес принимал все их ухищрения с одинаковой, вежливой безразличностью и через сорок минут аккуратно выкладывал обратно на знакомую поляну у Радки.

— Значит, рекой, — заключил Павел Сергеич, когда все съёжившиеся группы вернулись и отдышались. — Плот. По течению вынесет к людям.

Идея на мгновение всех вдохновила. Но вдохновение испарилось, когда выяснилось, что в ближайшей округе — в радиусе хотя бы километра — нет ни одного поваленного или хотя бы подгнившего дерева. Сосны и ели стояли монументально здоровыми. Берёзы тоже выглядели крепкими, и мысль о том, чтобы валить одну из них поочерёдно перочинным ножиком Славика, вызвала в группе короткий, почти истерический хохот.

— Это, — сказал Артем, глядя на тонкое лезвие, — только в балладе. Где «сосна… стоит одиноко». А у нас их много, и все — намертво. Так что нет, не выйдет.

Янка метала на стол контейнеры и бутылки с выражением лица: «Сгорел сарай — гори и хата».

— Это… порционное, тоже доставать? Тут как раз по одной на всех… кажется. Ой, нет. Тут десять их всего. Кому-то не хватит. И что делать?

— В считалочку посчитаемся, — хмыкнул Джава, — На золотом крыльце сидели…

— Кто-то должен поступить благородно, — Ида покрутила в тонких пальцах маленькую баночку. Слова: «контроль вскрытия» ее смущали и навевали на мысли и морге и паталогоанатомах. Но разжать пальцы и уступить кому-то маленькую баночку девушка была не готова. Все внутри поднималось протестом и в голос орало: «Нет, не отдавай. Тебе нужнее!»

— Темушка поступит по благородному, — сказала Оксанка, — или по умному, тут как повезет.

— Почему Темка-то? Не то, чтобы я был против, просто хотелось бы понять принцип, — вставил Слава, вскрывая свою порцию неизвестной АМБ зубами и опрокидывая в рот.

— А у него реакция странная, может, аллергия. Мы все пили эту воду и ничего, ему одному каждый раз реанимация чудится. И рыдающая Мариша.

Джава старательно прислушивался к себе, чтобы не пропустить момент, когда нужно быстро совать два пальца в рот и бежать на крыльцо.

Сначала — ничего. Пустота. Ни вкуса, ни послевкусия, ни ощущения жидкости. Как будто он глотнул воздуха комнатной температуры. Он даже покачал пустой контейнер, ожидая найти хоть каплю на донышке.

— Ну? — спросила Янка. — На что похоже?

— Ни на что, — честно ответил Слава. — Вообще. Ни на что.

Он ждал тошноты, головокружения, прилива сил — любого знака, что что-то произошло. Но ничего не происходило. Только через минуту он почувствовал, как странно утихает собственное сердцебиение. Не замедляется — а именно стихает, становится отчётливым и беззвучным, как тиканье дорогих швейцарских часов за стеклом витрины. Исчезла привычная, фоновая тревога, которая грызла его с момента той первой пробки на выезде из города. В голове стало тихо, просторно и очень светло. Он посмотрел на руки — они лежали на коленях совершенно неподвижно, без малейшей дрожи.

— Ты как? — неуверенно спросил Артем, вглядываясь в него.

— Я… в порядке, — сказал Слава, и его собственный голос прозвучал для него странно ровно и глубоко. — Лучше, чем в порядке. Мне, по-ходу, хорошо.

Один за другим, с разной степенью недоверия, остальные открыли свои контейнеры и выпили. Реакции были разными, но в основе лежало одно и то же.

Янка сморщилась, ожидая гадости, и не обнаружив её, просто пожала плечами.

«Пусто», — констатировала она. Но её взгляд, обычно скачущий с предмета на предмет, вдруг зацепился за узор на скатерти и замер, погружённый в созерцание, как будто она впервые в жизни видела ткань.

Ида, перед тем как сделать глоток, долго всматривалась в жидкость. Выпив, она зажмурилась, ожидая удара. Удара не последовало. Вместо этого к ней пришло странное, леденящее принятие. Мысль «мы отсюда не выберемся» перестала быть ужасной. Она стала фактом, таким же нейтральным, как цвет неба за окном. И от этого факта стало… спокойно.

В конце концов там, в большом мире ее не ждало ничего хорошего, ни в ближайшее время, ни вообще.

Ее время кончилось. Бумажка с диагнозом, подтвержденным в областной клинике, осталась дома, но ее наличие или отсутствие ничего не меняло. Опухоль. Злокачественная. Неоперабельная.

— Я советую вам привести свои дела в порядок… — сказал пожилой врач, глядя на девушку с усталым профессиональным сочувствием.

Ида кивнула и вышла из кабинета, сжимая бумажку и не веря, не желая верить, что жизни осталось всего три месяца. Если будет лечиться.

Лечение она решила начать после пикника, хотелось в последний раз ощутить себя живой. Ощутила!

О том, как она будет умирать тут, на фоне дикой природы, без обезболивающих, если не считать Анькиного «Пенталгина», Ида старалась не думать. Смысл? Все равно это ничего не изменит.

Оксана выпила и тут же потянулась за бутылкой с обычной водой, чтобы «запить неизвестность». Но через глоток остановилась. Вода показалась ей грубой, почти невкусной, полной ненужных примесей по сравнению с той пустотой, что была в контейнере.

Юливанна хмыкнула, выпила, поставила контейнер на стол. «Херня, а не напиток. Ни взбодрить, ни опьянить. Деньги на ветер».

То, что её вечная, затаённая усталость и ноющая боль в суставах, куда-то подевалась, а тело не стало молодым — оно стало… нейтральным, как будто отключили болевой синдром — она просто не заметила.

Мы замечаем боль, когда она приходит и когда уходит. А когда ее просто нет — ну чего тут замечать?

Артем смотрел на них и чувствовал, как его собственная тревога, та самая, что сжимала желудок с первого дня, начинает отступать, уступая место тому же безразличному спокойствию. Это было страшнее любой паники. Паника — это жизнь, сопротивление. А это спокойствие было похоже на тихое, добровольное выключение.

Он смотрел на Славу, который сидел с блаженной, отстранённой улыбкой, глядя в окно, и понимал, что коллеги выпили не яд для тела. Они выпили что-то для души. Что-то, что гасит страх, тоску, желание бороться и — самое главное — желание уйти.

В комнате воцарилась тишина. Но это была не тревожная тишина ожидания. Это была тишина окончательного прибытия. Как будто они, наконец, доехали. И выходить было уже не нужно. Да и не хотелось.

Слава первым нарушил молчание. Он медленно повернул голову к Янке, и в его взгляде не было прежнего азарта охотника. Был покой хозяина.

— Знаешь, Янк… — сказал он тихо. — А ведь и правда, какая тут красивая речка. И лес. Смотреть не наглядишься. Зачем куда-то бежать-то?

В его голосе не было ни капли иронии.

Глава 6

Вечер спустился на поляну, окрасив небо в густые синие тона. Над Радкой, сгущаясь, висели тучи, но дождя не ждали. Влажности и тяжести в висках, той самой, привычной, не было. Компания собралась у потухающего костра, кутаясь в куртки. Тишина между ними была не неловкой, а усталой, приятной.

— Значит, так, — голос Джавы прозвучал негромко, но четко, разрезая шепот реки. — Систематизируем. Факт первый: пространственная петля. Куда ни пойди — выходишь сюда. Факт второй: еда и питье с неизвестными свойствами. Седативный эффект, галлюцинации, изменение восприятия... Это не просто просрочка. Это точный инструмент.

— Инструмент для чего? — хрипло спросил Паровоз, не отрывая глаз от углей.

— Для наблюдения. Контролируемые условия, контрольная группа, подавление паники у субъектов, — Джава говорил ровно, как на планерке. — Мы — часть эксперимента. Возможно, военного. Или фармакологического. Тестируют новые субстанции на когнитивные функции в условиях изоляции. Пункт «Рис» пройден. Сейчас идёт пункт «АМБ». Наблюдают за реакцией.

— Какая нафиг военка в лесу под Заозерском? — Паровоз фыркнул. — Ты думаешь, где-то за елями камуфляжные сети натянуты и дядьки в химзащите сидят? Бред. Это место. Само место — ненормальное. Ты говоришь «петля». А я говорю — аномалка. Дыра. Как та воронка в Гатчине, про которую байки рассказывают, куда люди проваливались и на другой стороне области выныривали. Природная зона. Мы в нее въехали.

— И контейнеры с едой тут же сами собой выросли? — съехидничала Ида, прижимая к себе колени.

— Могли и вырасти, — уперся Паровоз. — Или они тут с прошлых... гостей остались. Которые тоже не вышли.

Тишина стала тяжелее. Кто-то сглотнул.

— Ребята, — тихо, почти испуганно, начала Янка. — А если... это не земное вообще? Ну, вот эти все штуки... вкус, который «как сама жизнь». Пустота вместо воды. Лес, который водит. Это же... Это не на исследования не похоже. На похищение. Как в тех историях, когда людей на неделю в странное место помещают, а потом возвращают, и они ничего не помнят. Или... не возвращают.

— Инопланетная гипотеза имеет право на существование, — кивнул Джава, к всеобщему удивлению. — Но она нефальсифицируема. Её нельзя ни доказать, ни опровергнуть с нашей позиции. Поэтому бесполезна. Гипотеза эксперимента — рабочая. Она дает прогноз.

— Какой? — спросил Артём.

— Что нас выпустят. Когда соберут достаточно данных. Или когда эксперимент закончится.

— А если не закончится? — встряла Оксана. Её голос дрогнул. — Если он... финальный? Вы все пили эту белую дрянь. Вы не чувствуете, что вас... гасят? Я себя будто батарейкой чувствую, которую почти разрядили. А они смотрят, сколько ещё продержимся. Или как откажем. И что будет, если откажем? Нас спасать будут? Или это не... предусмотрено?

— Зачистка, — без всякой интонации выдал Слава. Все обернулись к нему. Он сидел, обхватив голову руками, и смотрел в землю. — Логично же. Незапланированные переменные. Сбежавший субъект, который может наговорить лишнего... Или все субъекты, если эксперимент провалился. Тут идеальное место. Лес, звери... Никто и не искать будет. Скажут — медведь. Или все вместе решили в заповеднике затеряться. Психи, мол.

— Перестань! — резко сказала Юливанна. — Страшилки на ночь. Мозги тут парите, а надо проще быть. Сидим, ждем. Утром опять дорогу искать будем.

— А смысл? — прошептала Ида. — Если Джава прав, и это эксперимент... то дорогу они откроют, только когда захотят. Если захотят. А если нет... — Она не договорила.

— Значит, надо дать им то, что они хотят, — сказал Артём. Все взгляды снова к нему. — Данные. Поведенческие паттерны. Если мы смиримся и станем хорошими, покорными подопытными — нас могут отпустить как не представляющих угрозы. Если начнем буянить, пытаться валить деревья или ещё что... — он посмотрел на Славу, — тогда да. Зачистка.

— То есть предлагаешь играть в послушных зверушек? — Паровоз возмущенно поднялся. — Сидеть и ждать, пока нас выпустят или придут ликвидировать?

— Предлагаю не делать резких движений, — холодно парировал Артём. — И наблюдать. За лесом, за едой, друг за другом. Любой эксперимент оставляет щели. Надо их найти.

— И что, просто ждать, пока нас... — Янка не нашла слова.

— Да, — отрезал Артем. — Ждать. И фиксировать всё. Температуру, поведение, циклы появления припасов. Это теперь наша работа. Работа на выживание.

Внезапно со стороны леса донёсся звук. Не птица, не зверь. Короткий, металлический, как щелчок отщёлкиваемой защёлки. Все замолчали, застыв, и вгляделись в непроглядную темень меж стволов.

Но там ничего не шевелилось. Только луна, та самая, что «ходила колесом», холодно и равнодушно серебрила макушки сосен.

Витька не стал ничего объяснять. Он вдруг резко встал, отшвырнул пустую бутылку от энергетика (которая, как он теперь думал, была вовсе не энергетиком) и направился к опушке. Там, чуть в стороне от лагеря, высилась старая, оголённая почти до самой вершины сосна. Самая высокая точка в окрестностях.

— Вить, ты куда? — крикнул кто-то ему вслед, но он уже не слышал.

В голове засела одна вроде бы дельная мысль: Посмотреть. Надо просто посмотреть оттуда. Увидеть границы. Дорогу. Хоть что-то.

Первые сучья были толстые и жилистые. Он вцепился в шершавую кору, почувствовав под пальцами липкую, тёплую смолу. Запах хвои ударил в нос — такой же навязчиво-идеальный, как и всё здесь. Он оттолкнулся ногами от земли, и мир внизу сразу уменьшился.

Лазил он хорошо, с детства. Тело само вспомнило движения: крепкая хватка, поиск опоры, рывок. Но с каждым метром сосна становилась тоньше и качалась всё сильнее. Ветер, которого внизу почти не ощущалось, здесь свистел в ушах настоящим, живым потоком. Это был первый настоящий звук за все эти бесконечные дни. Он бодрил, как удар хлыста.

Ствол становился тоньше, ветки — хрупкими и сухими. Они похрустывали под его весом, осыпая вниз ржавой хвоей. Он не смотрел вниз. Смотрел только вверх, на макушку, которая опасно раскачивалась на фоне неба.

И ведь долез же!

А сколько раз до этого пробовал...

Вспомнился ролик на ютубе: леопард заавадил антилопу, и попытался с ней влезть на дерево. И так, и этак пытался - а туша застревает, рога цепляются и мешают. Большой кот плюнул и улегся прямо на землю, трапезничать.

А тут стая гиен, как по заказу. Большая, пара десятков... Кот как увидел гостей, цапнул антилопу зубами за загривок и пулей взлетел на дерево. За одно мгновение!

И никакие рога, что характерно, не помешали и нигде не зацепились.

Отсюда мораль: главное - правильная мотивация.

Видно, в этот раз у Виктора мотивация была как у того кота. Уцепившись за самый ствол ногами и одной рукой, вторую он вытянул, чтобы отвести последнюю преграду из тонких веток.

"Ни хрена себе пельмень..."

...Бесконечный, ровный, как под линейку проведённый, хвойный лес тянулся до самого горизонта, не прерываясь ни полянкой, ни речкой, ни просёлочной дорогой. Совершенно однородный зеленый ковёр.

Лагерь у Радки казался с этой высоты крошечной, аккуратной игрушкой, затерянной в бескрайнем море одинаковых деревьев. И самое жуткое — река Радка. Она не петляла, уходя вдаль. Она делала плавную, неестественно правильную дугу и... замыкалась в идеальное круглое озеро метров через пятьсот. Она не "текла", как все нормальные, правильные реки. Она была замкнутым контуром.

Ни домов. Ни вышек. Ни дымков на горизонте. Ни единого признака другого мира. Только лес, озеро-петля и их крошечный, булавочный прокол в этой безупречной, бессмысленной картине.

Ветер внезапно стих. Тишина вернулась, но теперь она была оглушительной. Витька повис на стволе, цепенея. Не от страха высоты. От страха понимания. Они были в ловушке.

Он начал спускаться. Теперь каждый хруст ветки под ним звучал как насмешка. Спуск был в десять раз тяжелее и дольше.

...Интересно, нашли ли его автобус? И - получилось починить? Или он и не ломался?

- Проводить?

Слава оказался рядом как только она встала.

- Проводи, - согласилась Янка. Раньше бы ни за что, потому что понятно же, если "проводить", то "чашечка кофе" и все остальное. И если девушка согласна на проводить, то и на остальное тоже согласна. Мужская логика во всей красе.

...Это было почти незаметно. Но Янка, чья работа строилась на отслеживании логистических цепочек и отклонений от графика, улавливала сбои в человеческих паттернах так же легко, как в транспортных расписаниях.

Раньше Джава был... предсказуем. Настырный, прямолинейный, с лёгким, незлым похабством в глазах. Его интерес был простым и понятным сигналом, как зелёная лампочка «доступен». Подкаты, шутки с двойным дном, случайные прикосновения к руке, когда передавал кружку. Она отбивала эти атаки с лёгкой усмешкой, как отскакивающий мяч — это была часть фона, часть его характера, «кобелиная натура», как он сам однажды о себе сказал без всякого стеснения.

А потом это прекратилось. Не резко, не со скандалом. Просто в один день она осознала, что уже давненько не отмахивается от его похабщины. Что он больше не стоит слишком близко. Что его шутки стали просто шутками.

Интерес не исчез - и это было странно.

Он не потерял её из вида. Наоборот, иногда она ловила его взгляд — тёплый, даже какой-то... бережный. Он мог протянуть ей бутылку с "лимонадом" именно тогда, когда она начинала искать ее глазами. Мог выслушать её очередную теорию о поставках провизии в этом месте, уставившись в её лицо с такой концентрацией, будто читал код.

В этой концентрации была нежность. Но не было того напора, того животного, прямого желания, которое раньше било от него ключом.

Янка ловила себя на мысли, что это её... беспокоит. Не потому что она вдруг захотела обратного. А потому что это было аномально. Нестыковка в данных. Изменение поведения ключевого контрагента без видимых причин.

Может, он просто переключился на кого-то? Нет, других потенциальных объектов его внимания здесь не было. Может, обиделся на её отказы? Но в его взгляде не было обиды, только эта непроницаемая, мягкая внимательность. Может, заболел? Но здесь не болели.

Янка не знала, как к этому относиться. Было неловко, непривычно и немного жутко. Раньше он был открытой книгой с одной примитивной, но понятной мыслью. Теперь он стал тихой загадкой. И в его тёплом, но отстранённом взгляде она впервые увидела не охотника, а возможного союзника. Или такого же пленника, который просто раньше других начал понимать правила клетки. И эта мысль была куда страшнее, чем все его прежние пошлые намёки.

Дни были странно полны.

Удивительно, делать тут было нечего, телевизор отсутствовал, соцсети остались там, за туманом. А скуки не было! Она как будто испарилась вместе с той жизнью, где каждая минута должна была быть заполнена: уведомлениями, скроллингом, пробками, бегом.

Здесь время текло, а не летело. И в этой медленной воде всплывало то, что раньше не замечалось.

Вот Артём мог час, не отрываясь, следить за тем, как разбегаются круги по воде от брошенного камешка — он видел алгоритм, геометрию, безупречную логику конструкции. И это было важнее любого отчета.

Витька, который в городе жил на скорости и адреналине, теперь мог полдня возиться с одним поленом, вырезая из него ножом замысловатые, бесполезные узоры. Его пальцы, привыкшие к рулю, изучали плотность дерева, сопротивление материала, и это приносило странное, глубинное удовлетворение.

Янка не составляла графиков. Она собирала в лесу камни разной формы и раскладывала их на песчаном берегу в абстрактные, но гармоничные композиции. Логика цвета, размера, баланса. Никакой практической цели. Только тихая красота, созданная из ничего.

Они разговаривали. Не болтали, не обменивались мемами, а именно разговаривали. Длинно, с паузами, глядя в огонь. Вспоминали детство — не общие тренды, а личные, почти стёртые подробности: запах бабушкиного пирога, ощущение от конкретной царапины на качелях, цвет первой куртки. Эти разговоры были густыми, насыщенными, как бульон, который варят целый день. Они молчали. И это молчание не было неловким. Оно было общим. Они сидели у воды, и каждый был погружён в свои мысли, но чувствовал плечо другого. Эта тишина не давила, а обволакивала, как тёплый воздух после дождя.

Скука — это когда мозг требует новой порции стимулов, новой информации извне. А тут мозг, лишённый привычного наркотика, вдруг начал работать иначе. Он стал исследовать сам себя. Микроскопические детали мира. Оттенки чувств. Глубину воспоминаний.

Это была не праздность. Это была какая-то другая, забытая форма бытия. Мозг, отключённый от глобальной сети, начал создавать свою собственную, внутреннюю вселенную. И она оказывалась на удивление богатой. Поэтому дни и были полны. Не делами, а присутствием. Не новостями, а открытиями в давно знакомых лицах вокруг костра и в закоулках собственной памяти. Это было похоже на медленное выздоровление после долгой, изматывающей болезни под названием «информационный шум».

Солнце, в очередной раз уходя за зубчатый край дальних гор, зажгло всё небо пожаром немыслимых оттенков: расплавленное золото по краю растекалось в сочный абрикос, который глубже тонул в малиновой и лиловой дымке. Длинные, похожие на перья облака застыли багровыми рифами в этом море света. Последний ослепительный луч пронзил стеклянную гладь Радки, проложив по воде дрожащую дорожку из чистого огня прямо к их берегу, а потом погас, оставив после себя тёплый, бархатный сумрак и первую, дрожащую на востоке звезду.

- Кашки принести? С медком? - деловито спросила Анна, плюхаясь на пригорке.

- А там разве что-то еще осталось? - удивился Паровоз, - вроде едим-едим...

- А ее как и не убывает, - кивнула Анна, - сама заметила, но подумала - кажется. Да и что мы едим-то? Если один раз в день вспомним, так и хорошо. А сегодня и не вспоминали...

- И не хочется, - задумчиво протянула Ида, - выходит, правда пищевая ценность высокая.

- А, извиняюсь за интимный вопрос, дамы, - оживился Витька, - эээ... в туалет...

- Что - в туалет? - не поняла Юливанна, - проводить? Забыл, где находится?

- Да тут не мудрено и забыть. Я вот тут подумал и понял, что в этом заведении общего и частого использования не был уже... черт, не скажу и сколько. Давно, в общем.

На лице Иды выявилось задумчивое выражение.

- И как себя чувствуешь?

- В том то и дело, что отлично. Есть не хочется, срать, пардон, не хочется... А трешку с полной выкладкой хоть сейчас пробегу и не вспотею. Это что же с нами тут такое делают, стесняюсь спросить.

- Хорошее делают, - Ида затаенно улыбнулась. У нее ничего не болело, сил не убывало и даже как будто прибыло. Ее все устраивало.

- А вот если попросить Юливанну платок снять, - лукаво прищурилась Василиса, - что будет?

- Ничего не будет, - зевнула та, - темно уже, не разглядите.

- Но сами то вы глядели...

- Глядела, - призналась уборщица, - забавно.

- Седина уходит, - согласилась Анна, - и морщинок как меньше стало... Оно, конечно, вареников с малиной временами хочется аж сил нет. Но вот кажется мне, что нормальную еду нутро больше не примет. У меня шоколадка осталась. Маленькая. Хранила ее, хранила. А вчера взяла и выкинула. Нутро говорит - не надо, Анька, не на пользу оно тебе теперь.

- Значит, все же, эксперимент, - директора передернуло, - не хорошо так то. Информированное согласие не взяли. Заперли. А там фирма... Интересно, компенсируют?

Глава 7

- Компенсируют, - с непривычной злостью кивнула Оксана, - обязательно. Догонят и еще раз компенсируют. Я вам удивляюсь, Пал Сергеич. Вроде взрослый мужчина, статусный. А наивный, как Красная Шапочка. Фирма у него... Компенсируют... Да подхватили давно вашу фирму и, в отличие от вас, нормальные деньги делают, а не слезы кошачьи.

- Не понял, - директор развернулся к младшему менеджеру, как флюгер, - ты о чем, Ксюшенька...

- О том самом! - огрызнулась она, - о чем я вам месяца три сказать пыталась, а вы как не слышите.

- Это просрочку налево толкать?

- Мелко мыслите, пан директор. Поэтому до сих пор и ездите на своей помоечной телеге, которую уже ни один сервис чинить не берется. Да на одних возвратах можно состояние сделать! А сыры... Да упаковку под любую фирму на нашем принтере напечатать можно.

- А, стесняюсь спросить, Оксана Николаевна, акцизные марки ты как нарисуешь? - непривычно ласково спросил директор.

- Легко, - в запале Оксана привстала, - плевать какая она должна быть, любой квадратик прилепить... Есть марка - есть! Никто и не прикопается.

- И как ты ее через кассу проведешь? Сканер же этот твой "любой квадратик" не распознает? - заинтересовался Джава.

- А и не надо. Кассу перенастроить можно. Чтобы если по акцизке не бьет, жать "Отмену" и проводить обычным платежом. Все довольны.

- Да ладно, - удивилась Ида, - ты уверена? Если на сыре есть слово «Fermier», значит, он фермерский. Его прямо на ферме делают из своего молока. Такие штуки посложнее найти, они обычно дороже и вкус у них особенный.

- И много ты таких пробовала? И вкусы прямо различаешь? - Оксана уже истерично смеялась, - да откуда тебе знать, какой вкус должен быть у ТОГО САМОГО сыра с голландской фермы? Гауда и Гауда...

- Звучит так, будто ты, девонька, эту свою схему не только придумала, но и провернула пару раз, - осенило Анну.

- А я говорил, что в базе поставок что то не так, - подскочил Джава, - только логи зачищены. Херово зачищены, следы остались.

На Оксанку уставились уже все, но младшего менеджера сорвало, и ей было море по колено.

- Опробовала. И работает, прикиньте. Давно могли так делать, если бы мозги включили, а не бумажки перекладывали! – Оксана выпрямилась, её голос звенел победой и презрением. – Не пару раз, а системно! И знаете что? Никто из покупателей не пришёл жаловаться, что «ой, марка нечитаемая». Никто! Потому что сыр – он и есть сыр. Вкусный, качественный. А вы про какую-то «Фермерь»… Да плевать всем! Люди сыр едят, а не этикетку изучают. И мы с вами накрутку хорошую имеем, и поставщик наш доволен, и покупатель платит меньше, чем за «бренд». Все в плюсе. А вы тут со своим сканером, с совестью… Романтики, блин.

Над берегом Радки повисла тишина.

Анна не сводила с Оксаны пристального, почти клинического взгляда. В её голове уже не было места удивлению — только холодная, методичная инвентаризация ущерба. Репутация. Договора. Проверки. Акцизы. Таможня. Уголовный кодекс, наконец. Она провела ладонью по лицу, будто стирая усталость.

— «Все в плюсе», — процитировала она с ледяной четкостью. — До первого звонка. Или до первой выборочной проверки из Роспотребнадзора. Или до первого покупателя, который всё-таки решит почитать, что за марку ему наклеили.

Ида смотрела не на Оксану, а куда-то в сторону реки, её лицо осунулось. Она думала не о схемах и деньгах. Она думала о сыре. О том самом, с фермы. О ловушке из этикеток и доверия, в которую попала не только она.

А Оксана стояла посреди этого молчания, всё ещё на взводе, но уже чувствуя, как горячая волна бравады отступает, обнажая холодное дно реальности. Она видела не восхищённые взгляды, а лица людей, которые уже измеряли её гениальную аферу не прибылью, а статьями и сроками. Море было по колено, но внезапно оказалось, что это море — из жидкого бетона, и оно быстро твердеет.

- А ведь чтобы ТАК поковыряться в компе, ее пароля недостаточно, - бросил Джава в сторону, но с абсолютной уверенностью, - нужен пароль Директора, или Василисы...

- Или твой, - отозвалась Васька.

- Или мой, - согласился парень, - только я бы логи зачистил красиво, так, что ни один проверяющий бы ничего не нашел. А тут как топором сделали, без единого гвоздя. Кто?

- Я, - спокойно отозвался Паровоз. Парень поднялся и встал рядом с остывающей Оксанкой, бережно поддержал ее за плечи.

- Ты? - не поверил Джава, - Каким образом? У тебя доступа не хватит.

- А я не с компа, а с телефона. Там пароль не нужен, достаточно бейдж отсканировать. Любой из ваших. Можно фотку бейджа, сканеру по барабану.

- Отлично, - фыркнул директор, - искали завскладом без фантазии. Нашли. А к нему тут же подкатила младший менеджер, и все у них сладилось... Только ты нам скажи, Ксюшенька, с чего у тебя кран то сорвало? Молчала бы себе в тряпочку и все было бы шито-крыто. До первой проверки.

- Достали потому что со своим и восторгами, - по лицу девушки текли слезы, она их не замечала, - ах место красивое, ах морщинки разгладились, ах, седина исчезла... Лишний вес, блин, ушел...

- И чего тебя не устраивает? - не поняла Ида.

- Да я беременная была, пока эту клятую АМБ не выпила, - заорала Оксана так, что даже елки на том берегу вздрогнули.

Вот только на Иду ее ошеломляющее откровение не подействовало.

- Зачем ты тянула в рот неизвестный продукт, если в положении? - на удивление здраво спросила она, - совсем что ли мозгов нет? Отдала бы Темке.

- Ты бы свою отдала?

- Нет, - с тем же спокойствием отозвалась Ида, - она мне жизнь спасла. У меня рак. Был. Оставалось три месяца - и все.

- А... мы тут сколько? - словно опомнился Артем, - кто-то вообще еще заряжает мобильники?

- Я заряжаю. Каждый день, - с нехарактерной для него задумчивостью отозвался Джава, - И Ида заряжает. Правда, мы так и не поняли, откуда тут электричество. Ни проводов, ни ветряка, ни подводного колеса. А свет есть... Загадка. А со временем тут и правда странное творится. Помните, как у нас четверо суток за минуту куда-то делись? Мы еще дружно на это забили, решили, что глюк. Так вот, дамы и господа. По ощущениям, мы тут пару недель кукуем?

- А на самом деле? - почему-то шепотом спросила Янка.

- Почти полгода. Уже зима, коллеги. Неожиданно, правда?

... Темка испытал то самое чувство, которое метко описывает выражение: " Как пыльным мешком из за угла шарахнули".

Их окружала абсолютно летняя, теплая ночь. Радка мирно журчала, играя бликами от луны, точно такой же круглой, как в первый день. Растительность на пригорке была, мягкой, сочной, без единой пожухлого травинки. Ромашки и колокольчики цвели с немыслимым, оранжерейным постоянством — ни один цветок не увядал, не осыпался. Ветви ив склонялись над водой под тем же изящным углом. И эта вечная, застывшая в совершенстве идиллия теперь казалась не отдыхом, а клеткой. Самой красивой тюрьмой на свете.

— Полгода? — тихо повторил Джава, глядя на идеальную ветку черёмухи, усыпанную белыми цветами. В его голосе не было паники. Был леденящий душу холодный, анатомический интерес. — Значит, не лето. Это... имитация лета. Бесконечный цикл. Световой день всегда одной длины. Температура не меняется. Растения не развиваются. Это не природа. Это... скринсейвер.

— Да замолчи ты со своим анализом! — взвизгнула Янка, вскакивая. Она схватила горсть песка с берега. Он был теплым, сухим, идеальным. — Как это может быть?! Мы же едим ягоды с этих кустов! Дышим этим воздухом!

— И заряжаем телефоны от розетки, которой нет, — мрачно добавил Джава. — Параметры среды стабильны. Как в террариуме. Или в симуляции.

Крик Павла Сергеевича прозвучал неожиданно, разорвав ночную тишину, как гнилую ткань.

— Да что это за херня?! — Он рванулся с бревна, на котором сидел, и его лицо, багровое от накопленной ярости, исказилось. — Эксперимент! Аномалия! Инопланетяне! Сидим тут, как крысы в банке, и умные слова говорим! Я — директор! Мне завтра отчеты сдавать, а не в прятки с лесом играть!

Он схватился за ворот собственной футболки и рванул ее на себе с силой, от которой хрустнули швы. Ткань с неприличным звуком разошлась до пояса, обнажив мясистый торс и живот.

— Павел! — попытался встрять Виктор, но директор уже не видел и не слышал.

— Выпустите! Выпустите, суки! Я вас всех посажу! Я найду! Я...

Он метался по поляне, сокрушая пустые контейнеры ногами, размахивал руками, словно отбивался от невидимых сетей. В его глазах стояла настоящая животная паника загнанного в угол существа, которое только сейчас осознало глубину капкана.

— Хватит, — тихо сказала Василиса. Она переглянулась с Витькой и Паровозом. Мужики, понимающе кивнув, сделали несколько шагов.

Скрутили его быстро, почти профессионально. Павел, отяжелевший и неуклюжий, отчаянно лягался и орал матом, но против двух пар рабочих рук его ярость была бесполезной.

— В речку его. Остудить, — скомандовала Василиса.

Павла, продолжавшего выть, подхватили под мышки и за колени и, раскачав раз-другой, швырнули в черную, холодную воду Радки.

Оглушительный всплеск, и — мгновенная тишина. Крики оборвались. Все на берегу замерли, вглядываясь в пенящееся пятно, куда он исчез.

Прошло десять секунд. Пятна воздуха вырвались на поверхность.

Показалась голова. Потом плечи. Павел вылез на мелководье не сам — его, казалось, выплюнула река. Он шел медленно, тяжело переставляя ноги по скользким камням. Вода с него текла ручьями, порванная футболка болталась тряпкой. Он вышел на берег и остановился, тяжело дыша, глядя перед собой в никуда.

Весь его пыл, вся ярость, весь багровый угар — смыло. Лицо было серым, спокойным и пустым. Он провел ладонью по лицу, счищая воду, и посмотрел на свою молчаливую команду.

— Ну раз эксперимент... — голос его был хриплым, но абсолютно ровным, без интонаций. — Раз родине надо... я готов.

Василиса, стоявшая чуть в стороне, кивнула, сверкая в темноте глазами.

— Ну хоть так. И то хлеб. Все лучше, чем по лесу бы бегал и орал.

Анна Ивановна, кутаясь в платок, вздохнула и тихо, так что слышали только ближайшие, добавила:

— В лесу-то всякое... И без него хватает.

Артём ворочался на идеально выглаженных простынях, от которых пахло сушеной лавандой. Ровно так же, как и в первый вечер. Внезапная мысль, холодная и острая, пронзила мозг, вытеснив полудрёму.

Полгода...

Он спал на этих простынях, грубо говоря, сто восемьдесят ночей. Они должны были выцвести от стирок, покрыться катышками, растянуться, пропитаться запахом тела, дыма от костра, сосны. Но они лежали, как из магазинной упаковки — хрустящие, с резкими складками, с навязчиво-стерильным ароматом поле́й Прованса, которого он в жизни не видел. Их никто не менял. Их, возможно, никогда и не стирали. Как и всё здесь. Вечная чистота. Вечное лето.

И таких странностей была куча. Трава, которую не косят, но она одной длины. Костер, который горит ровно и не оставляет углей. Еда, которая не кончается и не портится. Они все это видели, но мозг, будто намеренно, отводил взгляд, списывал на «ух ты, как круто устроили». Как во сне, где принимаешь любую нелепицу.

Правду орала Оксана. Их будто гасили, как батарейки. Плавно, безболезненно, высасывая что-то важное, оставляя лишь приятную апатию.

Оксана. Беременная. Эта мысль била по-другому, вызывая холодную волну тошноты.

Не из-за её схем с сыром — этим он почти восхитился, в глубине души. А из-за АМБ. Эта «активная минеральная добавка», которую все хвалили как волшебный эликсир и которой ему, единственному, по странно случайности не досталось, что же это было НА САМОМ ДЕЛЕ?

Его аналитический ум тут же выстроил цепочку: если АМБ могла... убрать беременность... то что ещё она могла «скорректировать»? Ида сказала, что таблетка спасла её от рака. Одно химическое вещество — и такие полярные последствия. Оно что, считывало намерение? Или диагноз? Это было уже не на грани фола, а далеко за ней.

И тут он замер, затаив дыхание. Ему не спалось не из-за мыслей. Из-за звука.

...Бип-бип-бип.

Тупая, монотонная последовательность. Очень далёкая, словно доносящаяся сквозь толщу воды или земли. Но при этом невыносимо навязчивая. Она врезалась в тишину, ритмично, без перерыва.

Артём привстал на локте, вслушиваясь. Сердце заколотилось. Он знал этот звук. Он его точно знал. Не из этой жизни, не из этого «кемпинга». Он был из прошлого. Это был звук…

Бип-бип-бип.

…звук медицинского монитора. Конкретного, старого, с зелёным экраном. Того самого, что стоял в палате его бабушки, когда она угасала. Звук, отсчитывающий жизнь по кривой на экране.

И он шёл не извне. Он пульсировал у него внутри черепа. Будто его собственный мозг, наконец прорвав какую-то бархатную плёнку, начал транслировать фантом реальности. Сигнал бедствия. Или сигнал пробуждения.

Артём медленно поднял руку перед лицом в почти полной темноте. Он ждал, что звук изменится от этого движения. Но "бип-бип-бип" продолжался с неумолимой, машинной точностью.

И он звал.

...Повертевшись еще немного и сообразив, что спать дальше, игнорируя все странности, больше не выйдет, он встал. В темноте, на ощупь, оделся и крепко завязал кроссовки, словно готовясь к походу. Все последние дни он просто совал в них ноги, не заботясь о шнурках и не опасаясь, что сотрет пятку. А тут вдруг подсуетился.

Поляна была залита лунным светом, хоть иголки собирай. Отчетливо видна была дорожка из плиток и просвет дороги, которая вопреки всем законам пространства заворачивалась петлей.

Артем туда даже не посмотрел. Он сразу выбрал противоположное направление с вскоре вышел к реке.

Мысли - такие компанейские ребята, что поодиночке не ходят, и если уж пришла одна, дельная, то и другие не помедлят.

...Почему они ни разу не попытались переплыть реку? Ведь это же так просто? Если с этого берега не уйти, почему не попробовать с другого? Вода холодная? Это - да, вода ледяная и можно утонуть. Сведет ноги судорогой - и привет. Но ведь можно и доплыть?

Он нарочно не стал никого звать с собой. Получится - значит он вернется и выведет из ловушки всех остальных. Нет - значит не судьба.

Но оказалось, что не спиться не одному Артему.

На плоском камне, который заходил довольно далеко в воду, сидела Василиса и расчесывала длинную косу. Это зрелище было знакомым до боли, и до боли красивым. Темка засмотрелся на него, как всегда... как давным давно.

Девушка повернула голову и встретилась с ним глазами.

- Хочу попробовать переплыть реку, - сказал он. - Сколько смотрю туда, мне кажется, там есть просвет.

- Не кажется, - задумчиво кивнула Василиса. - Или не одному тебе кажется.

- Ты со мной?

- Ты на меня сильно обиделся, Тема? - вдруг нелогично, очень по-женски спросила она.

И как тут ответишь?

В самом начале - да. Не то, что обиделся. Просто ранен был, как зверь, и себя не помнил от боли. Хотел только одного - чтобы все ЭТО прекратилось. Не важно каким способом, просто чтобы больше не было больно...

Но о таком ведь не скажешь.

- Нет, - ответил он. - На что обижаться? Девушка имеет право решать.

- А... ошибиться девушка имеет право?

- А на это имеют право не только девушки, - Тема неожиданно повеселел, настроение взлетело вверх ракетой и устремилось к далеким звездам.

- Не нужно тебе за речку... Не знаю почему, но с тех пор как я выкупалась в Радке, я это место как будто чувствую. - Василиса взяла его за руку, крепко. Рука была теплой, знакомой до той самой боли, которая, как Темка верил, ушла с концами. - Не могу объяснить... Это не информация, в понятном смысле, это прямое знание.

- Я чувствую зов, - признался Артем, - как от спутника. Бип-бип-бип. Ты не... - с надеждой спросил он.

Но Василиса обломала его, покачав головой.

- К сожалению. Но, значит, у тебя есть шанс. Именно у тебя. Только через реку не ходи, не нужно.

- Так все другое, вроде, уже испробовали?

- Не все, - мотнула головой Василиса, разметав светлую челку, - Ты вот что, по лесу иди не туда, куда глаза и компас ведут, а на зов. Прямо на сигнал. А если пропадать начнет - глаза закрой.

- С ума сошла, - поразился Артем, - по лесу с закрытыми глазами?

- Ты попробуй. Ты ведь уже понял, что это не просто лес.

- Думаешь, прокатит?

- Не знаю. Не уверена. Но - зов же есть... Он же не просто так. Это единственный сигнал оттуда.

- Я вернусь, - пообещал Артем, - в смысле, если выйду, то обязательно вернусь за вами. Найду и выведу. Просто дождитесь. Хорошо?

Глава 8

Тревога, тихая и навязчивая, крутилась где-то под рёбрами, но шагать не мешала.

- В крайнем случае я просто вернусь назад - и все. Еще одна неудачная попытка, большое дело. Все пытались, даже Юливанна с бухгалтершей. Правда, они пытались с пакетом, заодно и грибов набрали... Ну и я попытаюсь.

Ночь здесь наступала быстро. Небо становилось густо-лиловым, без звёзд, а лес превращался в сплошную чёрную стену. Фонарик из телефона выхватывал куски реальности: корягу, куст, собственные ботинки.

Артем шел по тропке, проложенной предыдущими "ходоками", просто потому что так было легче. Потом сообразил - если он будет делать то же что и все остальные, то и результат получить насквозь тот же...

Посмеявшись над собой Артем свернул с утоптанного мха, туда, куда еще не ступала нога "алтаевцев".

Примерно через десять минут — часы он не смотрел, полагаясь лишь на своё чувство времени — перед ним сплошной стеной встал молодой, но непролазный ельник.

Идея протаранить его, как это делают кабаны, оказалась бредовой. Всё-таки он не секач — метр в холке и двести пятьдесят килограмм мышечной массы, способной продавить ход даже сквозь такую чащобу. Артём с досадой вспомнил, что у матёрых самцов для подобных подвигов есть еще и калкан — настоящая броня из кожи и хряща толщиной в палец. Его единственной «броней» были очки, которые при первом же серьёзном столкновении с дикой природой слетели с лица и бесследно канули во тьму.

Артем, было, расстроился. Но, во-первых, в ночном лесу толку от очков было ноль целых, хрен десятых. А во-вторых, у него намечались проблемы посерьезнее, под подошвами отчетливо захлюпало. Поэтому на очки он плюнул: выберется - новые купит, а нет - так опознают его и без очков. По зубным пломбам.

Помянув японскую маму, бабушку и гору Фудзи, он развернулся и пошёл назад. Деревья вокруг стали выглядеть одинаково — ни одной знаковой коряги, ни одного приметного камня... Темка понял, что заворачивает к базе, даже без примет - нутром понял.

Он достал телефон и открыл компас в приложении.

Электронная стрелка не показывала север, а медленно вращалась, как в зацикленной анимации. Артём раздраженно тряхнул телефон. Стрелка дёрнулась и замерла, указывая прямо на него самого. Холодок страха, уже не тревоги, а именно страха, шевельнулся в животе. До Темки с пугающей ясностью дошло что он не просто заблудился в лесу. Он был в месте, где не работали базовые законы.

Он прислонился к сосне.

" Ты вот что, по лесу иди не туда, куда глаза и компас ведут, а на зов. Прямо на сигнал. А если пропадать начнет - глаза закрой..."

Голос Василисы прозвучал так отчетливо, словно она стояла рядом. Темка даже головой покрутил, но, конечно, никого тут не было, кроме одного самоуверенного очкарика.

"Не самоуверенного, а уверенного в себе", - поправился Артем.

И зажмурился.

Поначалу было только хуже — темнота и паника сдавили виски. Он заставил себя дышать глубже и слушать. Сперва только своё дыхание. Потом — абсолютную, мёртвую тишину леса.

И как раз в этой мертвой тишине он услышал.

Сначала смутно, на грани слуха. Потом чётче.

Бип… бип… бип…

Ровный, механический звук. Тот самый, из первой ночи. Он шёл не с какой-то определенной стороны, а будто звучал внутри головы, доходя до Темки сквозь все барьеры времени и пространства, скрутившихся в петлю.

Звук был отчетливо нездешний, не местный, не аномальный. Он был неприятным, с ним в памяти было связано что то отменно нехорошее, но он шел из той жизни и уже этим был ценен.

Страх сменился ледяным, почти безэмоциональным решением. Ладно. Раз компас не работает, а тропинки нет, он пойдет на этот долбаный звук. Куда угодно, лишь бы не стоять на месте.

Артем сделал шаг. Ещё один. Ничего страшного не случилось, но это ведь как посмотреть. Если, к примеру, с девятого этажа прыгнуть, то первые восемь летишь - и тоже вроде ничего...

Он шел на ощупь, как слепой, вытянув перед собой руки. Ветки били по лицу, ноги путались в кочках. Бип-бип-бип был единственным маяком. С момента, как Тема закрыл глаза, сигнал стал очень отчетливым и больше не пропадал.

Выходит, права была Лиса-Василиса?

Постепенно под ногами что-то изменилось. Исчезли кочки и рыхлая хвоя. Земля стала плотнее, ровнее, он по чувствовал это ступнями. Потом под ботинками явственно проступили колеи — две параллельные борозды, меж которыми росла жёсткая, невысокая трава. Это уже была дорога. Не тропа, а именно дорога, которой здесь быть не могло. Если только он не сделал по лесу круг километров в тридцать, но вот как раз ЭТОГО быть не могло точно. Если бы Темка отмахал по пересеченке тридцатку, он бы уже лежал пластом, и его бы не заставил встать даже тот самый секач с броней, метр в холке.

Он так и не рискнул открыть глаза и осмотреться, уперто шагал по дороге, ведомый равномерным, неумолимым писком, который вёл его вглубь бессмысленной ночи.

...Под рукой ощущалась простынь. Та самая? Артем успел перепугаться до мурашек и вспотеть, но потом понял что пахнет тут совсем иначе. Не лесом, водой и лавандой, а моющим средством.

Противно, резко, агрессивно.

Этот запах с детства не ассоциировался ни с чем хорошим. Глаза открывать не хотелось больше, чем на повторный экзамен по вышмату. Он решил начать с квеста попроще: поднять руку - и похолодел от ужаса, рука не шевелилась. Вообще, ни на миллиметр.

Что произошло? Он все же нарвался с этим экстремальным забегом и угодил в какую-то канаву? И поломал позвоночник?

Сбоку чем-то тихо, методичного шуршали, бумагой или тканью. Шуршание разрезало мутную плёнку беспамятства, и он осознал, что лежит на спине, глаза вполне себе открыты и даже что-то видят.

Взгляд упирался в белый потолок с реечными панелями. По ним тянулись шины для передвижных светильников и трассы с кислородными магистралями. В стекле окна, затянутого снаружи ночью, тускло отражался желтоватый прямоугольник — свет от коридорной лампы, падающий через стеклянную верхнюю часть двери. Он смотрел на это отражение, чувствуя, как холод простыни под пальцами медленно сменяется жаром нарастающей паники. Рука по-прежнему не слушалась, но теперь это было не просто онемение — это была чужая, мёртвая гиря, пришитая к его плечу. Он заставил себя моргнуть, и полоска света на потолке на мгновение расплылась.

В стеклянной части двери мелькнула тень. Щелчок, и с потолка над кроватью обрушился яркий, холодный свет операционной лампы, заставивший его зажмуриться.

— Седьмая палата, пробуждение, — быстро, взволнованно проговорил мужской голос где-то у изголовья. Рядом с кроватью что-то звякнуло и другой голос, женский, молодой и напряжённо-чёткий, отозвался:

— Фиксирую время: три сорок пять. Зрачок на свет реагирует. Артём Михайлович, вы в состоянии слышать меня? Пошевелите пальцами правой руки.

Артем сосредоточил всю волю, всё отчаяние в одной команде, посланной в неподвижную кисть. Прошла секунда, другая. И тогда мизинец — только мизинец — дёрнулся, едва заметно, как вздрагивает кожа от мурашек.

— Движение есть, — констатировал мужской голос, и в нём прорвалось короткое, профессиональное удовлетворение.

— Светлана, протокол пробуждения и срочный вызов дежурного невролога. Мониторить все показатели. У нас есть около часа до полного выхода.

Пространство вокруг койки ожило не суетой, а чёткими, отработанными движениями. Зашипел тонометр, автоматически накачивая манжету на его руке. Кто-то чиркнул шариковой ручкой, заполняя графы.

- Что со мной? - попытался произнести Артем, но, ожидаемо, ничего не вышло.

Он вздохнул, закрыл глаза и неожиданно крепко уснул.

В следующий раз он пришел в себя от знакомого голоса:

- Да почему нельзя? Я же каждый день прихожу? Всегда было можно, а тут нельзя? Что?! Оч...нулся... Темка очнулся?

Негромкий стук, словно на что-то твердое уронили что-то большое и мягкое - и громкий вопль:

- Девушке плохо! Девушка в обмороке, нашатырчику быстренько...

Врач подошёл к койке, придвинул стул, но не сел сразу — дал пациенту время увидеть его.

— Артём Михайлович, доброе утро. Меня зовут Никита Алексеевич Сенников, ваш лечащий врач. Вы уже достаточно хорошо себя чувствуете, чтобы поговорить серьёзно? Моргните, если да.

Он моргнул, медленно, понимающе. Врач сел, заняв позицию на уровне его глаз, а не сверху.

— Хорошо. Сейчас я буду говорить, а вы слушайте. Главное, что вам нужно знать сразу: самое страшное позади. Вы выжили. Но время, которое вы провели без сознания, было долгим. Несколько месяцев.

Врач сделал паузу, дав своим словам повиснуть в стерильном воздухе, но не позволил ей затянуться.

— Ваше тело прошло через очень серьёзные испытания. Множественные переломы, операция на позвоночнике. Хирурги сделали всё, что могли, — и сделали отлично. Всё, что можно было срастить, срослось. Кости целы, рефлексы в норме.

Он мягко улыбнулся, подчеркнув это слово, но тут же снова стала серьёзным.

— Сейчас ваша главная задача другая. Мышцы, которые долго не работали, просто... забыли, как это делать. Они не атрофировались полностью, но связь между ими и мозгом ослабла. Поэтому то, что вы не чувствуете ног и не можете пошевелиться — это не паралич. Это... долгий сон тела. Его нужно будить. И будить постепенно.

Врач наклонился чуть ближе, её голос стал немного тише, но от этого ещё более чётким.

— Вам придётся учиться заново. Всему. Сначала мы будем учиться сидеть — просто держать равновесие. Потом — держать ложку, чашку. Позже — стоять у опоры. И только потом, очень не скоро, — делать первый шаг. Это будет долгая и упорная работа. Месяцы. Но это путь назад, к полноценной жизни. Первый этап начнём сегодня.

Врач откинулся на спинку стула, давая ему переварить информацию.

— Сейчас я оставлю вас. Побудьте с этими мыслями. Через час придёт реабилитолог, и мы начнём с дыхательной гимнастики и пассивной разработки рук. Вопросы есть?

Темке очень хотелось спросить про то, как он так сподобился... Но для этого надо было заново научиться пользоваться языком. Пока, хоть плач, ничего вразумительнее мычания, не выходило.

- Сейчас медсестра поможет вам привести себя в порядок, - сказал врач, - а потом я ненадолго пущу к вам невесту. Повезло вам, Артем. Такая самоотверженность дорогого стоит! - в ответ на его вопросительный взгляд, врач "раскололся",

- Марину вашу уже весь персонал знает. Она тут с того дня, как вас привезли. Каждый вечер, как на работу, а в выходные с утра самого. И ни дня не пропустила. Она полгода вас за руку держит... Хирурги у нас, конечно, хорошие, но, честно скажу - если б не она, не вытащили бы мы вас, Артем. Шансов было мало.

- Как... - все таки удалось выдавить из себя Артему.

Врач понял. Помолчал.

- Вы что вообще помните? Не говорите, не нужно, в вашем состоянии лишнее напряжение не на пользу. Вы поехали с коллегами на пикник, так? Моргните. На выезде из города ваш автобус влетел под фуру... - глаза у недавнего коматозника стали огромными, и такими безмерно удивленными, что врач взял его за руку и стал считать пульс.

- Кто... - родил в муках следующий вопрос Темка.

- Сожалею, Артем Михайлович. Ваши коллеги... Они сразу погибли. Только водитель еще четыре дня цеплялся за жизнь, но... не зацепился. Мне жаль, - повторился врач, - там ничего нельзя было сделать.

Голова закружилась и Артем благополучно потерял сознание, не видя, как забегали врачи, как влетела Мариша и упала у кровати на колени, прижимаясь лицом к его руке... иначе был бы в его жизни интересный опыт, узнал бы как орут шепотом. Но вот не срослось.

Третий раз он пришел в себя глубокой ночью, и кроме Маришки, действительно вцепившейся в его руку, увидел отца. Тот сидел рядом и мягко уговаривал девушку.

- Иди уже, поспи. Вон хоть на подоконник, он широкий, я пальто брошу. Все, вытащили Темку, теперь он на поправку пойдет. Слышала же врача, самое страшное позади. Может, если все хорошо, так на Новый Год домой его привезем. А там и ходить начнет... Все будет, Мариша. Жизнь будет. Смерть его отпустила. Теперь все что дальше - будет трудно, но не страшно.

- Вы мне поможете? С машиной, и... с креслом?

- Помогу. Как только врач скажет, что можно. Завтра днем крутитесь сами, у меня дело неотложное, а вечером подойду.

- Какое дело? - полюбопытствовала Маринка.

- Хочу того инструктора найти, который Темке первый экзамен на права зарубил, и хороший коньяк ему поставить. Самый дорогой куплю, который найду. Это ж из-за него Артем на всю жизнь про ремень безопасности запомнил.

- Думаете, из-за ремня?

- Ну, Мариш, сама посуди. Одиннадцать человек в автобусе. Только один пристегнулся... Тут математика то простая.

Бодрствовать долго Тема еще не мог и, хоть разговор был интересный до крайности, сон оказался сильнее.

...Он шел знакомой дорогой. Оказывается, запомнил. Проводника в виде "бип-бип" не понадобилось, долгих блужданий по ельникам и буреломам тоже. И, спустя где-то час, он вышел к знакомой базе.

Шесть домиков стояли в излучине Радки, красиво изогнувшейся петлей, дорожка из плитки услужливо нырнула под ноги. Здесь стояло все то же лето. Ничего не менялось.

И никого не было.

Не дымился мангал, не сидели на скамеечке Анна с Юливанной, не возился со спиннингом директор, безуспешно пытаясь поймать рыбу. В домиках было пусто, и простыни, пахнущие лавандой были все так же чисты и безупречны.

Тема поднялся на холм - во сне это оказалось легче легкого, словно не мучился он, пытаясь хоть на милиметр сдвинуть свои неподъемные руки, и не матерился от бессилия.

Сейчас тело подчинялось ему как миленькое.

Пошарив за притолокой, он нашел ключ и открыл двери в горницу.

Тут ничего не изменилось: по прежнему стояли вокруг стола скамейки с подушками, висели легкие занавески, и три буфета были на месте. Подчиняясь наитию, он распахнул крайний, где на верхней полке лежало "то, дефицитное" и невольно улыбнулся. Как все же иногда предсказуема бывает не только жизнь.

На светлой струганой полке одиноко стояла одна единственная порция божественной амброзии, дарующей вечность. АМБ...

- Как вовремя, - фыркнул он, - нет уж, хрен тебе. Тогда не показалась, а теперь, гляди ты, вот она я, такая нарядная, выпей меня... А надо было раньше! Теперь жди. Лет семьдесят. Не думаю, что прокиснешь.

Назад он шел другой дорогой, и у камня, где видел Василису в последний раз, притормозил.

Не может быть, чтобы она вот так ушла. Не такой человек была Лиса. Но в ее домике он уже был, записки не обнаружил и растерялся.

Чего он опять не догоняет?

Тихонько тилибомкнул мобильник. Пришло голосовое.

- Эван оно как, - протянул парень, - а в прошлый раз тут связи не было. Что, и ТАМ вышку поставили? Интересно, Билайн или МТС?

Без трепета, даже глубоко в душе - чего бояться тому, кто почти умер и воскрес, даже смерти уже не получится, Темка нажал на прослушивание.

"...Привет, - голос Лисы был ласковым и каким-то ненормально веселым, - мы уходим за реку. Проход открылся. Там такое... Темка, это словами не описать! Там лодка с парусом по небу летает, прикинь, и коты с кучей хвостов... И горы, и, Те́м, они здесь дышат. У них бока шевелятся, как у большого спящего зверя. И воздух... он густой, как мёд, но дышится легко. И пахнет одновременно и мамиными блинами с корицей, и дождём над морем, и чем-то таким, чего нет... слова просто нет.

Тут все немножко перетекает. Цвета поют. Я сейчас стою босиком на траве, а она щекочет не ступни, а прямо душу. Представляешь? И тишина... она не глухая, а полнозвучная. В ней слышно, как растёт пшеница на том поле вдали и как звезды (да-да, тут они и днём светят мягко) перешёптываются.

Коты... о, да. Их тут много. И у одного, правда, пять хвостов, и он ими дирижирует, как оркестром, а вокруг него порхают светлячки, которые звенят, как хрустальные колокольчики. И все, кого ты любил, они... они не «там». Они просто здесь. Целые. Без боли. И улыбаются так, будто знают самый главный секрет вселенной и вот-вот тебе его расскажут.

Тем... я не боюсь больше. Совсем. Здесь нет «больше». Есть только «сейчас», и оно бесконечно. И просторно. Так просторно, что внутри меня помещается целый океан, и в нём не тонут корабли, а плавают дельфины из света.

Но... я вижу лодку. Пора. Она плывёт к водопаду, который течёт вверх. Капитан, седой старик с лицом моего деда, машет мне. Он смеётся, и из его смеха вылетают разноцветные птицы.

Прости, что тогда... так нелепо и больно всё вышло. Здесь это уже не рана, а просто... шрам, который светится тихим светом, как память. Не грусти. Пожалуйста. Ты же слышишь? Трава поёт...

Мы отчаливаем. Парус — это облако, пойманное за край. Я...*

Сообщение оборвалось. А потом, через минуту, пришла последняя СМС, состоящая из одной строчки:

«Я теперь везде, где летают лодки и где смеётся ветер. И частичка меня — всегда в кармане твоего осеннего пальто, там, где ты забыл конфетную обёртку. Помнишь?»

Темка сидел, уставившись в экран, по которому текли его собственные слезы, смешиваясь с каплями дождя. Оказывается, и здесь бывает дождь...

Он зажмурился. И в тишине ему вдруг показалось, что он слышит — очень отдалённо — тихий, чистый звон, будто хрустальный светлячок задел крылом о край его мира. Коробочка с божественной амброзией... Она все еще была там, рядом. Один глоток - и ни неподвижного тела, ни кресла, ни ада физиотерапии, ни тоски по друзьям.

Один глоток - и он рядом с Василисой, там, где трава поет. Здесь вот не поет, как ни вслушивайся.

Но можно спеть вместо нее.

...По плечам твоим спелым колосом вьются волосы,

Даже капелькой своей нежности не остынь, - тихо пропел он, вслушиваясь в свой собственный, хрипловатый, но верный голос.

...Своей гордостью, своим голосом

Не покинь меня, не покинь меня, не покинь...

И песню подхватил на руки ветер, чтобы отнести туда, где живые горы, и коты, и нет больше боли.

Ну вот хоть так. Потому что послать ответную СМС-ку вряд ли получится, а ответить надо.

А потом он повернулся и пошел назад. Сигнал монитора был не нужен, дорога сама легла под ноги, уважая принятое решение.

Он еще вернется, и все у него будет. И горы. И коты. Но не скоро, очень и очень не скоро.

Случилась эта история под новый год, в июле.

29. 12. 2025 г.