Под ногтями

Глава 1

Вызов пришёл в пятницу, под вечер. Виктор как раз собирался домой — спина ныла с самого утра, и он уже предвкушал, как ляжет на продавленный диван, подложит под поясницу свёрнутое полотенце и включит телевизор. Не судьба.

— Комаров, у тебя ещё один, — сказал Сергей, выглядывая из каморки, которую гордо называл офисом. — Колян уже в машине. Адрес скинул в вотсап.

Виктор вздохнул, потёр поясницу и вышел на улицу. Мороз ударил в лицо, забрался под воротник старой «аляски». Ноябрь в Заозёрске был гнилой — снега почти нет, зато ветер с реки пробирает до костей. Он закурил, затянулся глубоко, глядя на обшарпанную пятиэтажку, где они сегодня уже убрали две квартиры. Одна — бабушка, умерла в своей постели, дочь вызвала клининг, чтобы не возиться самой. Вторая — алкаш, захлебнулся рвотными массами. Обычный день.

— Чего стоишь? Поехали, — Коля высунулся из окна старого «Соболя», который служил им и транспортом, и складом. — Там профессор какой-то, говорят, давно лежит. Квартира большая, наверное, часа на два работы.

Виктор молча сел в машину. Коля, как обычно, трещал без умолку — про какую-то девушку, про то, что начальник опять задерживает зарплату, про то, что надо бы валить из этой дыры в областной центр. Виктор слушал вполуха. Ему было сорок два, и он давно понял: валить некуда и незачем. Работа есть — уже хорошо. Деньги платят — ещё лучше. А остальное приложится. Или нет.

Дом профессора оказался сталинкой в центре — массивной, с высокими потолками и широкими лестничными пролётами. Лифт не работал. Поднялись на четвёртый этаж пешком. Виктор берёг спину, ступал осторожно, держась за перила. Коля скакал через ступеньку, насвистывая что-то блатное.

Дверь открыла женщина лет пятидесяти — серая, с запавшими глазами, в накинутом на плечи пуховом платке.

— Вы из клининга? — спросила она тихо. — Проходите. Я соседка. Ключи у меня. Родственников нет, я в ЖЭК позвонила, они сказали — нанимайте кого-нибудь, мы трупы не вывозим.

— Сами разберёмся, — бодро сказал Коля, натягивая бахилы. — Где он?

— В спальне. Только вы это… осторожнее там. Он… странный.

— Все они странные, когда полежат, — хмыкнул Коля. — Не переживайте, нам не привыкать.

Виктор ничего не сказал. Надел перчатки, бахилы, поправил респиратор. Вошёл в квартиру.

Первое, что бросилось в глаза — запах. Вернее, его отсутствие. Обычно в квартирах, где долго лежит тело, стоит тяжёлый, сладковатый дух разложения, от которого не спасает даже респиратор. Здесь пахло пылью, старыми книгами и чем-то ещё — едва уловимым, сладковатым, но не гнилостным. Скорее, как сухие травы или прелая листва в осеннем лесу.

Второе — сама квартира. Она была забита вещами, но не бессистемно, как у барахольщиков, а с каким-то странным, непонятным порядком. Вдоль стен громоздились стеллажи с книгами и папками. На столах — карты, испещрённые пометками, с прожжёнными краями и засаленными углами. У окна стоял штатив с теодолитом — прибором, который Виктор видел только на картинках. Объектив теодолита был направлен не в окно, а в пол. Словно профессор измерял что-то под собственным паркетом.

На стенах висели геологические карты. Виктор мельком глянул на одну — «Покровское», «Чёртов Клин», «Лесной». Названия ничего ему не говорили. Он скользнул взглядом дальше.

— Глянь, чего тут, — Коля уже рылся в бумагах на столе. — Прям учёный. Карты, схемы. О, дневник.

— Не трогай, — сказал Виктор.

— Да чего там, интересно же.

Коля открыл дневник, пролистал. Хмыкнул.

— Слышь, тут какой-то бред. «Тепло. Греет. На глубине четыре метра — плюс восемнадцать. Живёт». Чё за херня?

— Положи, — повторил Виктор. — Работать иди.

Коля бросил дневник на стол, пожал плечами и пошёл в спальню. Виктор задержался у стола. Взял дневник. Почерк был старческий, дрожащий, но разборчивый. Последняя запись — та самая, про тепло и «живёт». А перед ней — несколько страниц, заполненных цифрами, графиками, какими-то формулами. Виктор ничего не понял. Положил дневник на место.

В спальне Коля уже приступил к осмотру. Тело профессора лежало на кровати, укрытое одеялом до подбородка. На первый взгляд — обычный покойник. Но когда Виктор откинул одеяло, стало видно: что-то не так.

Профессор умер давно. Неделю, может, две назад. Но тело почти не разложилось. Оно высохло. Кожа натянулась на костях, приобрела желтовато-коричневый оттенок, как старый пергамент. Глаза ввалились в глазницы, губы ссохлись, обнажив зубы в жутковатой ухмылке. Руки были сложены на груди, пальцы скрючены, ногти — длинные, жёлтые — впились в ладони.

— Мумия, — присвистнул Коля. — Как в Египте. Чё с ним случилось-то?

— Холодно в квартире, — сказал Виктор. — Отопление еле тёплое. Сквозняк из окна. Высох.

Он говорил спокойно, но внутри что-то царапнуло. Он видел мумифицированные трупы и раньше — в сухих, хорошо проветриваемых помещениях такое бывает. Но здесь было что-то ещё. От тела не пахло смертью. Пахло той же сухой сладостью, что и во всей квартире. И ещё — землёй. Влажной, тёплой землёй, как на грядке весной.

Виктор наклонился ближе. Из ноздри профессора, из левой, торчала тонкая белая нить. Она тянулась к подушке, исчезая в складках наволочки. Виктор машинально взял её двумя пальцами, потянул. Нить вышла легко, без усилия. Длинная, сантиметров десять, полупрозрачная, с едва заметными утолщениями на конце. Похоже на корешок. Виктор повертел её в пальцах, брезгливо поморщился и бросил в мусорный пакет.

— Чё там? — спросил Коля, который уже натягивал защитный костюм.

— Ничего. Паутина.

Они приступили к работе. Упаковали тело в специальный мешок, заклеили швы скотчем. Коля, как обычно, халтурил — мешок завязал кое-как, скотч налепил криво. Виктор поправил, затянул потуже. Потом начали уборку. Протёрли поверхности, собрали мусор, вынесли из квартиры всё, что подлежало утилизации. Работа заняла около двух часов.

Когда закончили, Коля стянул перчатки и потянулся.

— Ну чё, по домам? Я завтра с утра на другой объект, а ты?

— Не знаю, — сказал Виктор. — Как позвонят.

Они вышли на лестничную клетку. Виктор запер дверь, отдал ключи соседке. Та молча взяла, кивнула и закрылась изнутри на два замка.

На улице стемнело. Ветер усилился, гнал по асфальту сухую снежную крупку. Виктор достал термос, налил чай в крышку, сделал глоток. Чай был горячий, сладкий. Он протянул термос Коле. Тот отхлебнул прямо из горла, поморщился.

— Слышь, Вить, а странный дед был. Карты эти, записи. Ты читал, чё он писал? Про корни какие-то. «Корневая система на глубине трёх-четырёх метров, аномальная температура почвы». Ты представляешь? У него тут целое исследование было.

— Учёный, — пожал плечами Виктор. — Им положено странное изучать.

— Ага, изучать. — Коля сплюнул на землю. — Ладно, поехали. Мне ещё в магазин надо.

В машине Коля снова трещал, но Виктор не слушал. Он смотрел в окно на проплывающие мимо серые дома, голые деревья, редких прохожих. Что-то не давало ему покоя. Не тело, не дневник, не карты. Запах. Сладковатый, едва уловимый запах, который он чувствовал в квартире профессора. Он преследовал его до сих пор. Словно въелся в одежду. Или в кожу.

Дома Виктор сразу пошёл в душ. Долго стоял под горячей водой, тёр тело мочалкой до красноты. Потом надел чистую футболку, лёг на диван, включил телевизор. Новости, футбол, какое-то ток-шоу. Он не вникал. Мысли возвращались к профессору. К его высохшему телу. К тонкой белой нити, которую он выбросил в мусор.

Он заснул под бормотание телевизора. Снилась ему тёплая, влажная земля, из которой тянулись вверх бледные, полупрозрачные ростки. Они шевелились, извивались, тянулись к нему. И пахли сладким.

Утром он проснулся с тяжёлой головой и неприятным привкусом во рту. На работу не позвонили. Он провалялся в кровати до обеда, потом встал, сварил пельмени, поел. День прошёл впустую. Вечером снова лёг.

А через два дня позвонил Коля.

*****

Звонок раздался в среду, ближе к обеду. Виктор как раз разогревал вчерашние макароны на плите — плита старая, конфорка грела через раз, и он стоял, придерживая сковороду, чтобы не кренилась. Телефон завибрировал в кармане. Он глянул на экран: «Колян».

— Да, — сказал Виктор, зажимая трубку плечом.

— Вить, привет. Слышь, я чёт приболел. Температура, горло дерёт, голова чугунная. Ты это… если мимо поедешь, закинь аспирина, а? А то у меня в аптечке только зелёнка и бинт просроченный.

Голос у Коли был сиплый, но не тревожный. Обычный голос простуженного человека, который уверен, что через пару дней встанет на ноги. Виктор перевернул макароны лопаткой, подумал.

— Скорую вызови.

— Да ну, нафиг. Чего я, умираю, что ли? Просто простуда. Отлежусь. Так заедешь?

Виктор молчал. Ему не хотелось никуда ехать. Спина с утра опять давала о себе знать — тупая, ноющая боль в пояснице, которая то затихала, то напоминала о себе при любом неловком движении. Да и Коля… Коля был взрослым мужиком, сам мог дойти до аптеки или вызвать врача. Но что-то в его голосе — не испуг, нет, скорее какая-то непривычная вялость — заставило Виктора кивнуть самому себе.

— Завтра заеду. Или послезавтра.

— Давай, Вить. Спасибо. Жду.

Коля отключился. Виктор сунул телефон обратно в карман, снял сковороду с плиты, сел за стол. Ел быстро, не чувствуя вкуса. Думал о чём-то, сам не понимая о чём. В голове было пусто и немного тревожно, как перед грозой.

На следующий день он не поехал. Спина разболелась сильнее, он натёр её согревающей мазью, лежал пластом до вечера. Звонил Сергей — орал про какой-то срочный заказ. Виктор сбросил. Потом написал смс: «Заболел. Не могу». Сергей прислал в ответ несколько непечатных слов и отстал.

В пятницу утром Виктор проснулся с ощущением, что надо ехать. Прямо сейчас. Он натянул старые джинсы, свитер, куртку, закинул в карман упаковку аспирина и пару пакетиков «Терафлю» — всё, что нашлось дома. На улице было пасмурно, моросил мелкий дождь вперемешку со снегом. Машины у Виктора не было — он продал свою «девятку» год назад, когда понадобились деньги на лечение спины. Пришлось ехать на автобусе.

Коля жил на другом конце города, в хрущёвке на первом этаже. Виктор вышел на нужной остановке, поёжился от сырого ветра, закурил. Пока шёл к дому, заметил, что окна Колиной квартиры тёмные, хотя уже смеркалось. Странно. Коля обычно включал свет во всей квартире, даже когда спал — говорил, что в темноте ему неуютно.

Подъезд встретил запахом кошачьей мочи и сырости. Виктор подошёл к двери, нажал на кнопку звонка. Тишина. Подождал, нажал ещё раз — длинно, настойчиво. Никто не открыл. Он достал телефон, набрал Колю. Где-то в глубине квартиры затрезвонил мобильник — весёлая, дурацкая мелодия, которую Коля поставил себе на вызов. Телефон надрывался минуту, потом умолк. Виктор выругался про себя, подёргал ручку.

Дверь подалась.

Она была не заперта. Просто прикрыта, и язычок замка едва держался в пазу. Виктор замер. В висках застучало. Он толкнул дверь, и она медленно, с тихим скрипом, отворилась внутрь квартиры.

В прихожей было темно и тихо. Только откуда-то из глубины доносился едва слышный звук — мерное, ритмичное капанье воды. Кап. Кап. Кап. И больше ничего.

— Коля? — позвал Виктор.

Никто не ответил. Он сделал шаг вперёд, нашарил на стене выключатель. Свет зажёгся тусклый, жёлтый, от лампочки без плафона. Прихожая была пуста. На вешалке висела Колина куртка, на полу стояли ботинки — стоптанные, с налипшей грязью. Значит, дома.

Виктор прошёл в комнату. Там было темно, шторы задёрнуты. Он включил свет. Кровать не заправлена, одеяло скомкано. На тумбочке — кружка с недопитым чаем, на поверхности чая плавала белёсая плёнка. Виктор машинально отметил это, но не задержался взглядом. Он искал Колю.

На кухне никого. В ванной дверь приоткрыта. Оттуда и доносился звук капели.

Виктор подошёл, толкнул дверь. Она упёрлась во что-то мягкое, но подалась. Он протиснулся внутрь.

Коля сидел на полу, привалившись спиной к унитазу. Голова его была запрокинута и упиралась затылком в край сиденья, так что подбородок торчал вверх, обнажая бледное, в синеватых прожилках горло. Глаза открыты. Рот приоткрыт. Он не двигался.

Из ноздрей, из уголков губ, из-под век — отовсюду тянулись тонкие белые нити. Они были полупрозрачные, влажные, блестящие в тусклом свете лампочки. Нити тянулись вниз, к кафельному полу, к стенам, к ободку унитаза, исчезали в сливном отверстии раковины. Они оплетали его лицо, шею, руки, лежащие на коленях. Как паутина. Или как корни.

Виктор застыл на пороге. Сердце бухнуло в груди, потом замерло, потом забилось часто-часто, где-то в горле. Он смотрел и не мог отвести взгляд. В голове было пусто, ни одной мысли. Только эта картинка — Коля, вросший в кафель, опутанный белыми нитями, похожий на муху в паутине.

Кап. Кап. Кап. Вода из неплотно закрученного крана падала в раковину. И прямо под струёй, в сливном отверстии, шевелился бледный росток. Впитывал влагу, пульсировал, рос на глазах.

Виктор сделал шаг назад. Потом ещё один. Он не кричал. Не звал на помощь. Он просто вышел из ванной, аккуратно прикрыл за собой дверь — плотно, до щелчка. Прошёл в прихожую, сел на корточки, прислонившись спиной к стене. Руки дрожали. Он достал сигарету, сунул в рот, попытался прикурить. Зажигалка выскользнула из пальцев, упала на пол. Он поднял её, прикурил, глубоко затянулся. Дым обжёг горло, но он даже не почувствовал.

В голове билась одна мысль: «Надо вызвать скорую. Полицию. Кого-нибудь». Он достал телефон, уставился на экран. Палец завис над кнопкой вызова. И замер.

Что он скажет? «Мой напарник врос в унитаз, приезжайте»? Приедут. Начнут задавать вопросы. Где работаете? «Чистый лист». Договор есть? Лицензия? Нет? Ага. А что вы делали в квартире профессора? Почему не сообщили о странном трупе? А раньше? А другие объекты?

Виктор представил, как его ведут в отделение, как допрашивают, как выясняют, что он работал нелегально, без трудовой, без отчислений. Как приплетают статью за незаконное предпринимательство, за сокрытие, за что-то ещё. И посадят. Или в дурку. И никто не поможет. Ни Коле, ни ему.

Он смотрел на экран телефона, пока тот не погас. Потом убрал его в карман. Встал. Ноги были ватные, но держали. Он оглядел прихожую. На вешалке — куртка Коли. На полу — ботинки. Всё, как всегда. Будто ничего не случилось.

Виктор вышел в подъезд, аккуратно прикрыл за собой дверь — так, чтобы замок защёлкнулся. Спустился по лестнице, вышел на улицу. Моросил дождь. Он закурил вторую сигарету, стоя под козырьком подъезда, и смотрел, как капли падают в грязные лужи.

Потом пошёл на остановку. Автобус пришёл через десять минут. Виктор сел у окна, прижался лбом к холодному стеклу. В салоне было почти пусто — только старуха с сумкой-тележкой да парень в наушниках. Виктор смотрел на проплывающие мимо дома, голые деревья, серое небо. И ничего не чувствовал.

Дома он сразу пошёл в душ. Стоял под горячей водой, пока не кончился бойлер. Потом вытерся, надел чистую футболку, сел на диван. Включил телевизор — какое-то ток-шоу про измены. Смотрел в экран, не видя. В голове крутилось одно и то же: белые нити, открытые глаза Коли, мерное капанье воды.

Он просидел так до ночи. Потом лёг и долго не мог уснуть. А когда уснул, ему снова снилась тёплая, влажная земля и бледные ростки, которые тянулись к нему из темноты. Только теперь у ростков были лица. Лицо Коли. Лицо профессора. И ещё чьё-то — смутно знакомое, но неуловимое.

Утром он проснулся с температурой.

Глава 2

Градусник показал тридцать семь и восемь. Не смертельно, но достаточно, чтобы тело налилось чугунной тяжестью, а голова стала ватной, чужой. Виктор полежал немного, глядя в потолок с желтыми разводами от протечек, потом сел, спустил ноги на холодный пол. В висках стучало. Суставы ломило, как перед гриппом. Он нашарил тапки, дошёл до кухни, выпил кружку воды из-под крана. Вода отдавала железом.

Надо было что-то решать. С работой. С Сергеем. С самим собой.

Он достал телефон. Три пропущенных от начальника за вчерашний вечер и одно сообщение: «Комаров, ты где? Заказ висит. Перезвони срочно». Виктор потер лицо ладонями, чувствуя, как под пальцами натягивается горячая кожа, и набрал номер.

— Ну наконец-то! — рявкнул Сергей вместо приветствия. — Ты охренел, Комаров? Я тебе звоню, звоню! Колян трубку не берет, ты где-то шляешься! У нас квартира в центре, клиент ждет, а вы оба как сквозь землю провалились!

— Я увольняюсь, — сказал Виктор.

В трубке повисла тишина. Потом Сергей шумно выдохнул, словно собирался заорать, но сдержался.

— Чего? Ты с дуба рухнул? Какое «увольняюсь»? У нас заказы, люди ждут! Ты знаешь, какие штрафы за срыв?

— Мне всё равно. Я больше не могу.

— Не можешь он! — Сергей всё-таки сорвался на крик. — А кто сможет? Я тебе зарплату задерживал? Обижал чем? Ты, Комаров, запомни: уволишься сейчас — я тебе ни копейки не заплачу за прошлый месяц. И характеристику такую напишу, что тебя даже в дворники не возьмут. Понял?

Виктор молчал. Перед глазами стояло лицо Коли — открытые глаза, белые нити, капли воды, падающие на шевелящийся росток. Он сглотнул. Горло саднило.

— Я приеду, — сказал он. — Ключи отдам.

— Вот и приезжай, — уже спокойнее произнес Сергей. — Поговорим по-человечески. Может, одумаешься.

Виктор отключился. Посидел минуту, собираясь с силами. Потом встал, оделся — та же «аляска», те же джинсы, свитер с высоким горлом, чтобы не видно было покрасневшей кожи на шее. В зеркало он старался не смотреться. Выходя, машинально захватил с тумбочки пачку сигарет, хотя курить не хотелось.

На улице было серо и сыро. Снег так и не выпал толком — только грязная каша под ногами да лужи с радужными разводами бензина. Виктор шел медленно, берег спину, которая сегодня ныла особенно сильно. Каждый шаг отдавался тупой болью в пояснице. Он думал о том, что скажет Сергею, и понимал, что говорить ничего не будет. Просто положит ключи и уйдет.

Офис «Чистого листа» располагался в полуподвале старой пятиэтажки — две комнаты, обшарпанные стены, вечный запах хлорки и дешевого кофе. Когда Виктор вошел, Сергей сидел за столом, заваленным бумагами, и что-то жевал, глядя в монитор. На столе стояла кружка с чаем — большая, с отбитой ручкой и надписью «Лучшему менеджеру».

— Явился, — буркнул Сергей, не поворачиваясь. — Садись.

Виктор не сел. Он стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на кружку. На поверхности чая плавала белесая пленка. Точно такая же, как в кружке у Коли. Сергей потянулся за кружкой, сделал глоток, поморщился.

— Остыл уже. — Он поставил кружку обратно и наконец повернулся к Виктору. — Ну? Что за цирк? Куда увольняешься? Другая работа?

— Нет, — сказал Виктор. — Здоровье.

— Здоровье у него. — Сергей хмыкнул, окинул его взглядом. — Выглядишь и правда хреново. Но ты подумай: куда ты сейчас? Кому ты нужен со своей спиной? А здесь работа знакомая, деньги плачу, не обижаю. Остался бы. Колян твой где? Второй день трубку не берет.

Виктор промолчал. Сергей подождал, потом пожал плечами.

— Ладно. Не хочешь — не надо. Но учти: деньги за прошлый месяц получишь, когда я найду замену. И не раньше. А пока — свободен.

Виктор достал из кармана связку ключей — от машины, от офиса, от склада — и положил на стол. Ключи звякнули, скользнув по засаленной бумаге. Он уже повернулся, чтобы уйти, но что-то заставило его задержаться. Он снова посмотрел на кружку Сергея. Белая пленка на чае слегка подрагивала, словно от движения воздуха. Или не от воздуха. Виктор перевел взгляд на свои руки. На запястье, под краем рукава, что-то едва заметно шевельнулось.

Он ничего не сказал. Вышел в коридор, поднялся по ступенькам на улицу. Вдохнул сырой ноябрьский воздух. В горле першило. Он закашлялся — сухо, натужно, прикрывая рот рукавом. На рукаве осталось влажное пятно.

Домой он ехал на автобусе. Сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как за окном проплывают серые дома, голые деревья, редкие прохожие. В салоне было тепло, даже душно, но его знобило. Он натянул воротник повыше, засунул руки в карманы. Под пальцами на запястье снова что-то перекатилось — маленький твердый узелок, который то появлялся, то исчезал, когда он надавливал сильнее.

Квартира встретила его тишиной и запахом сырости. Он не раздеваясь прошел на кухню, сел на табурет, закурил. Дым обжигал горло, но он курил, глядя в одну точку на стене, где обои чуть отошли от стыка. Мыслей не было. Только пустота и странное, почти физическое ощущение, что что-то внутри него движется, растет, ищет выход.

Он докурил, затушил бычок о подоконник, бросил в пустую консервную банку. Потом встал, подошел к раковине, открыл кран. Вода потекла тонкой струйкой, булькая и разбрызгиваясь. Он подставил ладони, умылся. Холодная вода немного привела в чувство. Он вытер лицо полотенцем, висевшим тут же на крючке, и замер.

На полотенце, в складках ткани, белели тонкие нити. Как паутина. Он отвел полотенце от лица, посмотрел на него. Нити были короткие, обрывками, но их было много. И они слабо шевелились, словно от сквозняка. Хотя окно было закрыто.

Виктор аккуратно сложил полотенце и сунул его в мусорное ведро под раковиной. Потом долго мыл руки с мылом, тщательно, до скрипа, зачищая под ногтями. Вытер их о штаны. Пошел в комнату, лег на диван, уставился в потолок.

В ванной капала вода. Кап. Кап. Кап. Он слушал этот звук и думал о том, что надо бы закрутить кран. Но не вставал. Тело налилось свинцом, веки тяжелели. Он закрыл глаза и провалился в темноту.

Ему ничего не снилось. Только влажное, теплое дыхание где-то совсем рядом. И тихий, едва слышный шепот, который он не мог разобрать, но который казался знакомым. Как голос матери. Или Коли. Или его собственный.

****

Он проснулся от того, что чесалось запястье.

Не просто чесалось — горело, словно под кожу загнали раскалённую иглу. Виктор сел на диване, потёр руку. Под пальцами перекатывался маленький твёрдый шарик — вчера был один, сегодня уже два. Он надавил сильнее, и шарик ушёл вглубь, спрятался где-то между сухожилиями. На коже осталось красноватое пятно.

За окном светало. Серый, мутный рассвет сочился сквозь немытые стёкла, заливал комнату бледным, неживым светом. Виктор встал, пошатываясь, — голова кружилась, перед глазами плыли тёмные точки. Дошёл до кухни, открыл кран. Вода текла еле-еле, тонкой ниткой, словно в трубах что-то мешало. Он подставил кружку, набрал воды, выпил. Вода была тёплая, с металлическим привкусом. И ещё с чем-то — сладковатым, едва уловимым.

Он замер с кружкой в руке. Посмотрел на дно. Там, в мутной воде, плавали крошечные белые точки. Как песчинки. Или как споры.

Виктор вылил воду в раковину, кружку поставил на стол. Есть не хотелось. Курить — тоже. Он просто сидел на табурете, прислушиваясь к себе. Сердце билось неровно, то замирая, то пускаясь вскачь. В груди при каждом вдохе что-то хрипело, булькало. Он кашлянул — сухо, надсадно, и на ладонь вылетел маленький сгусток прозрачной слизи. В слизи, свернувшись колечком, лежала тонкая белая нить.

Он смотрел на неё долго, не отрываясь. Потом вытер ладонь о штанину, встал и пошёл в ванную.

В ванной было темно — лампочка перегорела ещё неделю назад, а заменить руки не доходили. Виктор включил свет в коридоре, чтобы хоть что-то было видно, и шагнул к раковине. Из сливного отверстия, пробиваясь между металлическими лепестками решётки, торчал бледный росток. Тонкий, полупрозрачный, с крошечными зачатками листьев на конце. Он чуть заметно пульсировал, словно в нём билась кровь.

Виктор взял его двумя пальцами, потянул. Росток вышел легко, с влажным чавкающим звуком. Длинный — сантиметров пятнадцать, не меньше. На конце его болтался клубок тонких, извивающихся нитей, похожих на корневую систему крошечного растения. Виктор брезгливо бросил его в мусорное ведро, вытер пальцы о штаны. Потом налил в раковину хлорки — целую крышку, не жалея, — и оставил отмокать.

Вернулся в комнату, сел на диван. В висках стучало. Он потрогал лоб — горячий, сухой. Градусник валялся где-то в ящике, но искать не было сил. Он и так знал: температура поднялась. Тридцать восемь? Тридцать девять? Какая разница.

Он снова закашлял. На этот раз сильнее, до слёз, до рези в груди. В ладонь вылетело несколько сгустков, и в каждом — белые нити, извивающиеся, живые. Виктор смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то медленно, неотвратимо переворачивается. Не страх. Не ужас. Что-то другое. Как будто он всегда знал, что этим кончится.

Он вытер ладонь, встал и пошёл на кухню. Налил в кастрюлю воды, поставил на плиту. Надо было чем-то заняться. Пока вода закипала, он смотрел в окно. Там, во дворе, ветер гонял по асфальту обрывки газет и сухую снежную крупку. Женщина с сумкой спешила к подъезду, придерживая капюшон. Мальчишка лет десяти тащил на поводке мелкую собачонку. Обычная жизнь. Чужая, далёкая, как из-за стекла.

Чайник закипел. Виктор заварил себе чай — бросил в кружку пакетик, залил кипятком, добавил ложку сахара. Сделал глоток. Чай был безвкусным, как трава. Он всё равно выпил, обжигая горло. Надо было что-то делать. Надо было к врачу. Надо было… Он не знал, что надо. Он просто сидел и смотрел, как в кружке, на поверхности чая, собирается белёсая плёнка.

День прошёл как в тумане. Он то ложился, то вставал, то ходил по квартире, то замирал у окна. Температура то отпускала, то накатывала с новой силой — его бросало то в жар, то в озноб. Одеяло казалось то слишком тяжёлым, то слишком тонким. Он несколько раз менял футболку — ткань быстро пропитывалась потом, становилась влажной и липкой. Влажные пятна на футболке, там, где ткань касалась груди и спины, к утру покрывались белым налётом. Он бросал футболку в стирку, надевал чистую, но к вечеру всё повторялось.

На второй день он заметил пятно на стене.

Оно проступило над батареей в кухне — бледное, белёсое, похожее на развод от воды. Виктор подошёл, потрогал. Пятно было чуть тёплым. И слегка пульсировало под пальцами — едва заметно, как пульс у самого запястья. Он отшатнулся, вытер руку о штаны. Потом взял тряпку, намочил хлоркой, отмыл стену дочиста. Пятно исчезло, оставив только мокрый след.

На следующее утро оно вернулось. Опустилось ниже, ближе к полу. И стало больше.

Виктор снова отмыл его. На этот раз тёр дольше, яростнее, до скрипа. Хлорка щипала глаза, въедалась в кожу рук, но он не останавливался. Когда пятно исчезло, он сел на пол и долго смотрел на чистую стену. Потом перевёл взгляд на свои руки. На запястье, под кожей, снова что-то шевелилось — уже не узелок, а длинная, извилистая нить, которая то натягивалась, то опадала.

Он проследил её пальцем от запястья вверх, к локтю. Она уходила глубже, пряталась под мышцами. Он надавил — нить дёрнулась и замерла.

В ванной снова капала вода. Он забыл закрутить кран. Виктор встал, пошёл в ванную. Из сливного отверстия опять торчал росток — толще прежнего, с двумя развернувшимися бледными листочками. Вода капала прямо на него, и он шевелился под этими каплями, впитывал влагу, рос на глазах. Виктор вырвал его, швырнул в ведро, залил слив хлоркой. Затянул кран потуже. Вернулся в комнату.

Ночью он почти не спал. Лежал, прислушиваясь к себе. В груди что-то хрипело, булькало при каждом вдохе. В животе урчало, хотя он почти не ел. Под кожей, в разных местах — на руках, на боках, на ногах — что-то шевелилось, перекатывалось, искало выход. Он больше не давил, не пытался нащупать. Просто лежал и терпел.

На третий день он понял, что пора к матери.

Не потому, что ждал помощи. Не потому, что хотел рассказать. Просто — увидеть. В последний раз. Он не формулировал это словами, даже в мыслях. Просто встал утром, надел чистую рубашку, побрился — руки дрожали, лезвие оставляло мелкие порезы на подбородке, но он не обращал внимания. Проверил деньги в конверте на холодильнике. Наскребалось чуть больше трёх тысяч. На такси до соседнего города хватит, если не шиковать. На обратную дорогу — уже нет. Но он об этом не думал.

Он вызвал такси по телефону. Диспетчерша долго уточняла адрес, переспрашивала, словно не верила, что кто-то может ехать из Заозёрска в такую даль. Виктор терпеливо повторял. Через сорок минут под окнами просигналил старенький «Логан». Виктор надел куртку, запер дверь и спустился во двор.

Водитель — молодой парень в вязаной шапке — окинул его взглядом и, кажется, хотел что-то спросить, но промолчал. Виктор сел на заднее сиденье, пристегнулся, назвал адрес. Машина тронулась.

За окном плыл серый, промозглый ноябрь. Голые деревья, обшарпанные пятиэтажки, дым из труб. Виктор смотрел на всё это и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не от страха. От тоски. Он думал о матери. О том, как она выйдет на порог, всплеснёт руками, начнёт суетиться, доставать из холодильника всё, что есть. Как будет смотреть на него — внимательно, чуть тревожно, как смотрят матери на выросших сыновей, которые приезжают раз в полгода и почти не звонят. И как он не сможет её обнять.

Машина выехала за город. По обе стороны дороги потянулись поля — серые, с проплешинами грязного снега. Где-то там, за полями, был лес. Чёрная полоска на горизонте. Виктор смотрел на него и вспоминал карту профессора. «Покровское». «Чёртов Клин». Названия, которые ничего ему не говорили, но от которых почему-то холодело в груди.

Через два часа «Логан» свернул на знакомую улицу — частный сектор, старые деревянные дома, покосившиеся заборы. Виктор расплатился, вышел из машины. Ноги затекли, спина ныла. Он постоял немного, собираясь с силами, и пошёл к калитке.

Мать открыла сразу, будто ждала у окна. Маленькая, сухонькая, в тёмном платке и старой вязаной кофте. Всплеснула руками:

— Витенька! Господи! Ты чего не предупредил? Я бы приготовила! — Она шагнула к нему, раскинув руки для объятия.

Виктор отступил на шаг.

— Не надо, мам. Простыл я. Заразить не хочу.

Мать замерла, опустила руки. В глазах мелькнула обида, непонимание. Но она быстро справилась с собой, закивала:

— Ну конечно, конечно. Проходи, проходи. Я сейчас чай поставлю. Ты, наверное, голодный с дороги.

Он прошёл в дом. Всё здесь было как прежде — чисто, уютно, пахло сушёными травами и чем-то печёным. На подоконниках — герань, фиалки, ещё какие-то цветы в горшках. Мать суетилась на кухне, гремела посудой, что-то рассказывала — про соседей, про цены, про то, что пенсию опять задержали. Виктор сидел на табурете, не прислоняясь к стене, и слушал. И молчал.

Когда она поставила перед ним кружку с чаем, он достал из кармана свою — ту, что привёз с собой. Мать удивлённо посмотрела, но ничего не сказала. Он налил чай в свою кружку, сделал глоток. Чай был горячий, сладкий. Мать всегда клала много сахара.

Они сидели друг напротив друга. Мать говорила, он кивал. Иногда отвечал односложно. Она спрашивала про работу, про здоровье — он врал, что всё нормально. Она смотрела на него, и в её глазах стояла тревога. Он отводил взгляд.

Когда за окном начало темнеть, Виктор встал.

— Я поеду, мам.

— Как поедешь? — она всплеснула руками. — Куда на ночь глядя? Оставайся, я постелю тебе в твоей комнате. Всё там чисто, я убираюсь.

— Не могу. Дела.

Она замолчала. Посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнула.

— Ну, дела так дела. Ты хоть поешь на дорожку. Я пирожков собрала.

Она засуетилась, заворачивая пирожки в пакет, кладя в сумку банку варенья, ещё что-то. Виктор стоял у двери и ждал. Когда она протянула ему сумку, он взял её, стараясь не коснуться материнских рук.

— Спасибо, мам.

— Ты звони, Витя. Хоть иногда. А то я всё думаю, как ты там. Один ведь.

— Позвоню.

Он вышел на крыльцо. Мать стояла в дверях, кутаясь в платок, и смотрела ему вслед. Он не обернулся.

У калитки он остановился. Достал из кармана спиртовую салфетку, протёр дверную ручку — тщательно, со всех сторон. Салфетку сунул обратно в карман. И пошёл по тёмной улице к остановке, где раз в час ходил автобус до Заозёрска.

Он не видел, как мать вернулась на кухню, взяла его кружку — ту, из которой он пил, — и принялась мыть. На дне кружки остался белёсый налёт. Она потёрла его пальцем, смыла водой. Тонкая белая нить отцепилась от стенки кружки и прилипла к её ногтю. Мать этого не заметила. Вытерла руки полотенцем и пошла в комнату смотреть телевизор.

Автобус пришёл через сорок минут. Виктор сел на заднее сиденье, прижался лбом к холодному стеклу. В салоне было почти пусто — только пьяный мужик спал, развалившись на двух сиденьях, да женщина с кошёлкой дремала, уронив голову на грудь. Виктор закрыл глаза.

Под кожей на запястье снова зашевелилось. Теперь не один узелок — несколько. Они перекатывались, пульсировали, тянулись куда-то вглубь. Он не открывал глаз. Просто сидел и слушал, как внутри него что-то растёт.

Дома, в пустой квартире, его ждали белые пятна на стенах и ростки из слива. Они ждали его. Они всегда ждали.

Он вернулся за полночь. Открыл дверь, вошёл, не включая свет. В темноте квартиры что-то тихо шуршало — словно сотни крошечных корней пробивались сквозь обои, сквозь штукатурку, сквозь пол. Виктор сел на табурет посреди кухни и замер.

Он не двигался до утра.

Глава 3

Утро встретило его тишиной. Той особенной, ватной тишиной, какая бывает только в пустой квартире, когда за окном серо, а в комнатах — ни звука, кроме собственного дыхания. Виктор сидел на табурете, не меняя позы с ночи. Спина затекла, шея одеревенела. Он медленно, осторожно разогнулся, и в позвоночнике что-то хрустнуло.

На кухне было светло — мутный дневной свет сочился сквозь немытые стёкла. Виктор огляделся. Стены чистые. Пятно, которое вчера проступало над батареей, исчезло. Он отмыл его перед отъездом к матери, и пока оно не возвращалось. Может, обошлось. Может, отпустило.

Он встал, потянулся, и тут же правая рука отозвалась болью — резкой, дёргающей, от запястья до локтя. Он задрал рукав.

Под кожей, чуть выше запястья, что-то двигалось. Не узелок — целая гроздь. Три или четыре белых жгута, переплетённых между собой, пульсировали, натягивались, словно пытались прорвать кожу изнутри. Виктор смотрел на них, не отрываясь. Потом провёл пальцем — жгуты замерли, притаились. Но не исчезли.

Он опустил рукав. Подошёл к раковине, открыл кран. Вода потекла тонкой струйкой, но чистая, без белых точек. Он умылся, вытер лицо краем футболки. В зеркало старался не смотреть — боялся увидеть то, что уже чувствовал.

Завтракать не стал. Есть не хотелось. Он сел на диван, включил телевизор. Шла какая-то программа про ремонт — бодрая ведущая с белыми зубами рассказывала, как правильно клеить обои. Виктор смотрел в экран, но видел другое: лицо Коли, привалившегося к унитазу. Белые нити, ползущие из его глаз. Шевелящийся росток в сливе.

Он выключил телевизор. Встал, прошёл в ванную.

Росток из слива торчал снова. Уже толще, с тремя развернувшимися листочками — бледными, почти прозрачными, с тонкими прожилками. Он чуть покачивался, хотя сквозняка не было. Виктор вырвал его, бросил в ведро. Потом подумал, достал из-под раковины бутылку хлорки, залил в слив целую крышку. Подождал. Из трубы донёсся слабый шипящий звук, потом всё стихло.

Он вернулся в комнату, сел на диван. Поднял рукав. Жгуты под кожей стали длиннее. Один из них тянулся уже почти до локтя, разветвляясь на конце тонкими нитями, похожими на корневую систему. Виктор смотрел на это и чувствовал, как внутри нарастает что-то холодное, тяжёлое. Не страх. Не паника. Осознание. Простое, как гвоздь в стене: оно растёт. И не остановится.

Он вспомнил профессора. Его высохшее тело. Нити из ноздрей. Вспомнил дневник с записями про тепло и глубину. Вспомнил карты с пометками. Профессор изучал это. Может, даже лечил. Или пытался. Но не смог.

Виктор встал, подошёл к кухонному столу. Выдвинул ящик — там, среди вилок, ложек и старых чеков, лежал нож. Обычный кухонный нож с чёрной пластиковой ручкой, острый, но не стерильный. Рядом — плоскогубцы, моток изоленты, зажигалка. И аптечка: бинт, вата, спирт в тёмном пузырьке, йод.

Он выложил всё на стол. Посмотрел на свою руку. Жгуты под кожей замерли, словно почувствовали опасность.

— Ну давай, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, чужо.

Он застелил стол старой газетой. Достал из аптечки спирт, налил в миску, опустил туда лезвие ножа. Плоскогубцы протёр ваткой со спиртом. Руки вымыл с мылом, долго, тщательно, до красноты. Потом сел на табурет, положил левую руку на стол ладонью вверх. Свет из окна падал на запястье, и сквозь бледную кожу хорошо просвечивали тёмные, извилистые линии.

Он взял нож. Лезвие блеснуло. Рука не дрожала — сработала многолетняя привычка к точным, выверенным движениям. На стройке, когда он ещё работал отделочником, руки всегда были тверды. Сейчас они тоже не подвели.

Он сделал надрез.

Кожа разошлась легко, как масло под горячим ножом. Крови почти не было — вместо неё выступила прозрачная, чуть желтоватая жидкость, похожая на лимфу. Виктор замер, ожидая боли. Боль пришла — тупая, глубокая, отдающая в плечо. Но терпимая. Он стиснул зубы и развёл края раны пальцами.

Под кожей, между мышцами, лежал клубок белых нитей. Они были влажные, блестящие, плотно переплетённые. И они шевелились. Медленно, лениво, словно нехотя, они извивались, перекатывались, пытались уйти глубже, спрятаться от света.

Виктор взял плоскогубцы. Примерился. Захватил один жгут — тот, что был ближе к поверхности, — и потянул.

Ощущение было такое, будто из руки вытягивают жилу. Не острую боль — тянущую, ноющую, разливающуюся по всей руке до самого плеча. Жгут выходил медленно, с влажным чавкающим звуком. Виктор тянул ровно, без рывков, глядя, как белая нить выползает из раны, длинная, извивающаяся, с крошечными ответвлениями по бокам. Сантиметр, ещё сантиметр. Десять. Пятнадцать.

На двадцатом сантиметре жгут кончился. Вернее, оборвался — на конце его болтался рваный край, из которого сочилась та же прозрачная жидкость. Виктор бросил извлечённую нить на газету. Она забилась, скрутилась в кольцо и замерла.

Он перевёл дух. Лоб покрылся испариной. В висках стучало. Он посмотрел на рану — там, в глубине, ещё оставались белые волокна. Он захватил плоскогубцами другое, потянул. Ещё одно. Ещё.

Через полчаса на газете лежала горка извивающихся, скрученных белых нитей. Некоторые ещё шевелились, другие уже затихли, подсыхая на воздухе. Рана на запястье зияла открытой, влажной пустотой. Кровь так и не пошла — только прозрачная жидкость сочилась, смешиваясь с остатками спирта.

Виктор взял бутылку со спиртом, плеснул прямо в рану. Боль взорвалась белой вспышкой, перед глазами поплыли круги. Он зашипел сквозь зубы, вцепился свободной рукой в край стола, пережидая. Когда боль немного отпустила, он промокнул рану ваткой, смазал края йодом и принялся зашивать.

Иголка была обычная, швейная. Он прокалил её зажигалкой, вдел нитку — чёрную, толстую, какая нашлась в ящике. Швы получались кривые, неровные, но крепкие. Он стягивал края раны, прокалывал кожу, завязывал узлы. Пальцы скользили от пота и прозрачной жидкости, иголка то и дело норовила вырваться. Но он шил — упрямо, молча, сжав зубы.

Когда последний узел был завязан, он откинулся на спинку стула. Рука горела огнём, от запястья до плеча. Он обмотал запястье бинтом — туго, чтобы не просочилась жидкость. Потом собрал с газеты белые нити, скомкал их вместе с газетой и бросил в мусорное ведро.

Ведро он вынес на лестничную клетку, в мусоропровод. Вернулся, вымыл руки, вытер стол хлоркой. Всё. Сделано.

Он сел на диван, откинулся на спинку. Закрыл глаза. В груди что-то булькало, хрипело. Он кашлянул — на губах выступила прозрачная слизь с белыми точками. Он вытер её рукавом и замер.

Под кожей, чуть выше зашитой раны, снова что-то шевельнулось.

Он открыл глаза. Посмотрел на руку. Там, где час назад было чисто, теперь проступала тонкая белая нить. Она тянулась от локтя вниз, к запястью, огибая швы. Виктор смотрел на неё, и в груди медленно, неотвратимо разливалась пустота.

Он ничего не сказал. Даже не выругался. Просто сидел и смотрел, как нить пульсирует под кожей, словно насмехаясь над его усилиями.

В ванной снова капала вода. Он забыл закрутить кран.

Виктор встал, прошёл в ванную. Из сливного отверстия опять торчал росток — уже с четырьмя листочками, бледный, но крепкий. Вода капала прямо на него, и он подрагивал под этими каплями, впитывал, рос.

Виктор вырвал его. Бросил в ведро. Залил слив остатками хлорки. Закрутил кран до упора.

Вернулся в комнату. Сел на табурет посреди кухни. Стены были чистыми — пока чистыми. На полу, у плинтуса, темнела узкая щель. Из неё, пробиваясь сквозь пыль и мусор, тянулся вверх тонкий бледный стебель.

Виктор смотрел на него. Потом перевёл взгляд на свою забинтованную руку. Под бинтом что-то слабо пульсировало.

Он не стал вырывать стебель. Просто сидел и смотрел, как он растёт.

*****

Ночь прошла без сна. Виктор сидел на табурете, не меняя позы, и слушал, как в тишине квартиры что-то растёт. Это был не звук — скорее ощущение. Едва уловимое движение воздуха, лёгкое поскрипывание половиц, шорох за обоями. Как будто дом дышал. Или не дом — то, что поселилось в нём вместе с Виктором.

Под утро он забылся коротким, тяжёлым сном. Ему ничего не снилось — только темнота, влажная и тёплая, как земля на глубине. Он проснулся от того, что затекла шея. Разогнулся, покрутил головой. Позвоночник хрустнул. Боль в спине никуда не ушла — тупая, ноющая, она стала привычной, как фон, как гул холодильника на кухне.

За окном светало. Серый, мутный рассвет заливал комнату бледным светом. Виктор огляделся.

Стены больше не были чистыми.

Над батареей, там, где он дважды отмывал пятно, теперь проступала целая сеть белых прожилок. Они расходились от одной точки — тёмной, влажной, похожей на грибницу — и тянулись вверх, к потолку, и вниз, к полу. Прожилки пульсировали, едва заметно, в такт чему-то — может, его собственному сердцу. Виктор смотрел на них и не чувствовал ничего. Ни страха, ни отвращения. Только усталость.

Он встал. Ноги держали, но колени подрагивали. Он прошёл в ванную, не глядя по сторонам. В зеркале мелькнуло его лицо — бледное, с серым оттенком, с тёмными кругами под глазами. Он не стал всматриваться. Открыл кран, подставил ладони. Вода была холодная, чистая. Он умылся, вытер лицо краем футболки. Футболка была влажная, с белыми разводами. Он бросил её на пол, надел другую — последнюю чистую.

На кухне он заварил чай. Сделал глоток. Чай был безвкусный, как трава. Он всё равно выпил. Посмотрел на свою забинтованную руку. Бинт пропитался чем-то прозрачным и слегка желтоватым. Виктор осторожно размотал его.

Швы держались. Края раны чуть разошлись, но не воспалились. Кожа вокруг была бледная, с синеватым отливом. И под ней, чуть выше швов, снова что-то шевелилось. Не жгут — целая сеть тонких, ветвящихся нитей, расходящихся от локтя к запястью, как корни молодого деревца. Они пульсировали, натягивались, искали выход.

Виктор смотрел на них. Потом снова замотал руку бинтом — туго, до онемения пальцев. Встал, подошёл к окну.

Двор был пуст. Серый асфальт, грязные лужи, голые кусты. На скамейке у подъезда сидел старик с палкой и смотрел в одну точку. Ворона прыгала по краю мусорного бака. Обычное утро. Обычная жизнь.

Виктор отошёл от окна. Сел на табурет посреди кухни. Это было единственное место в квартире, где стены пока оставались чистыми — он специально вымыл здесь всё хлоркой, отдраил до блеска. Табурет стоял точно в центре, на равном расстоянии от стен, от батареи, от труб. Островок безопасности. Временной.

Он сидел и слушал. В ванной капала вода — он снова забыл закрутить кран, или прокладка совсем сдала. Кап. Кап. Кап. Звук был мерный, успокаивающий. Виктор закрыл глаза.

Он думал о матери. О том, как она мыла его кружку. О белом налёте на дне. О нити, которая, может быть, уже проросла под её ногтем. Он думал об этом без эмоций — просто констатировал факт. Он заразен. Он разносит это. Он — источник.

Надо было что-то делать. Но он не знал, что. У него не было ни знаний профессора, ни денег на врачей, ни сил на борьбу. У него был только этот табурет, чистый пол под ногами и хлорка под раковиной.

Он открыл глаза. Посмотрел на свои руки. На бинты. На тонкую белую нить, которая пробилась сквозь ткань и теперь извивалась в воздухе, словно искала, к чему бы присосаться.

Виктор не стал её вырывать. Просто сидел и смотрел, как она удлиняется, тянется к полу, к щели в плинтусе.

В комнате, за его спиной, что-то тихо скреблось. Он не оборачивался.

День прошёл. Он не двигался. Не ел. Не пил. Только сидел, прислушиваясь к тому, как внутри него растёт чужая жизнь. Узелки на руках, на боках, на ногах. Тонкие нити, пробивающиеся сквозь кожу. Влажный кашель, от которого на губах оставалась прозрачная слизь с белыми точками. Он вытирал её рукавом и продолжал сидеть.

К вечеру стены кухни начали меняться. Сначала едва заметно — лёгкое посветление обоев в углу. Потом отчётливее — белая паутина, расползающаяся от пола к потолку. Пятна проступали там, где теплее: у батареи, за холодильником, над плитой. Они росли медленно, но неотвратимо.

Виктор смотрел на них. И ничего не делал.

Ночью он услышал голос. Вернее, не голос — шёпот. Тихий, едва различимый, словно кто-то говорил из-за стены или из-под пола. Он не разбирал слов, только интонацию — зовущую, ласковую, знакомую. Как мать звала его в детстве, когда он заигрывался во дворе и не слышал. «Витя… Витенька…»

Он вздрогнул, открыл глаза. В кухне было темно — только уличный фонарь светил сквозь немытое окно, отбрасывая на пол мутные жёлтые пятна. Он прислушался. Тишина. Только вода капает в ванной.

Показалось.

Он снова закрыл глаза. Но сон не шёл. Он сидел в темноте и чувствовал, как что-то мягкое, влажное касается его щиколотки. Опустил взгляд. От плинтуса, через весь пол, к его ноге тянулся тонкий белый росток. Он уже дополз до ботинка и теперь ощупывал кожаную поверхность, ища путь внутрь.

Виктор смотрел на него. Потом поднял ногу и раздавил росток каблуком. Тот лопнул с тихим влажным звуком, оставив на полу белёсое пятно.

Он вытер подошву о половик. И снова замер.

Под утро, когда небо за окном начало сереть, он понял, что больше не может сидеть. Тело затекло, мышцы свело судорогой. Он встал, пошатываясь, размял ноги. Прошёлся по кухне — три шага туда, три обратно. Остановился у окна.

Двор просыпался. Зажглись окна в соседнем доме. Проехала машина, разбрызгивая лужи. Женщина с собакой вышла из подъезда. Жизнь шла своим чередом.

Виктор смотрел на неё и чувствовал себя отделённым. Как будто между ним и миром выросла невидимая стена. Или не невидимая — белая, пульсирующая, живая.

Он отвернулся от окна. Оглядел кухню. Стены были почти полностью покрыты белой паутиной. Она свисала с потолка, оплетала трубы, забиралась в щели. В углу, у холодильника, из пола пробился толстый белый стебель — сантиметров тридцать в высоту, с несколькими бледными листьями. Он чуть покачивался, хотя воздуха в кухне не было — Виктор не открывал форточку уже несколько дней.

Он подошёл к табурету. Сел. Поставил ноги ровно, колени вместе, руки на колени. Выпрямил спину — насколько позволяла боль. И замер.

Он не двигался. Дышал поверхностно, через нос, стараясь не тревожить воздух. Смотрел прямо перед собой, в стену, где белые нити сплетались в сложный, постоянно меняющийся узор.

Он не знал, сколько так просидел. Час? Два? Время потеряло смысл. В квартире было тихо, только капанье воды в ванной да редкие шорохи за обоями. Он слушал их и не двигался.

Один раз ему показалось, что входная дверь скрипнула. Он не обернулся. Может, соседи. Может, сквозняк. Может, показалось.

Потом всё стихло.

Он сидел и смотрел, как по стене, прямо перед его глазами, медленно ползёт вверх тонкая белая нить. Она извивалась, ощупывала обои, искала опору. Нашла трещинку, проникла в неё и исчезла. Через минуту из трещинки показался крошечный белый росток.

Виктор смотрел на него.

Под табуретом, там, где его ступни касались линолеума, проступило влажное белое пятно. Оно медленно росло, расползалось в стороны, пульсировало в такт его сердцу. Он не видел его. Но чувствовал — тепло, влажность, лёгкое щекотание под подошвами.

Он не шевелился.

За окном занимался новый день — такой же серый, как вчера, как позавчера, как все дни до этого. Свет сочился сквозь белые разводы на стёклах, ложился на пол бледными полосами. В этом свете танцевали пылинки. Или не пылинки — белые споры, кружащиеся в неподвижном воздухе.

Виктор сидел на табурете, прямой, как изваяние. Лицо его было спокойно. Глаза открыты. Он смотрел в стену, но взгляд был пустой, обращённый внутрь. Туда, где под кожей, в мышцах, в костях медленно, неотвратимо росла чужая жизнь.

В ванной капала вода. Кап. Кап. Кап.

В кухне, за его спиной, белый стебель у холодильника вытянулся ещё на сантиметр. Из плинтуса показался новый росток. По стенам ползли нити.

А он всё сидел. Не двигался. Не дышал — почти.

И под табуретом, в том месте, где его тело отдавало полу последнее тепло, белое пятно становилось всё больше, всё плотнее, всё живее. Оно пульсировало, росло, готовилось прорваться наружу — туда, где был свет. Или туда, где была тьма.

Виктор этого уже не видел.

Он просто сидел и ждал. Сам не зная чего.

Может, утра. Может, конца. Может, того момента, когда уже не нужно будет сидеть — когда можно будет лечь, закрыть глаза и позволить земле принять его. Как она принимала всех. Как она принимала профессора. Как она приняла Колю.

Как она примет всех.

Вода капала.

Он сидел.