Под ключ

Глава 1

Когда риелторша впервые показала мне эту развалюху, я должен был сразу понять, тут что-то не так. Трёхэтажный особняк конца 19 века по цене однушки в спальном районе! Да ещё и в историческом центре. Но после двух лет съёмного жилья, которое жрало больше половины зарплаты, я как кретин повёлся на щебетание про отличное "вложение" и "небольшой косметический ремонт.

Когда очередной арендодатель решил поднять цену "в связи с инфляцией", я понял – надо что-то менять. Решил искать варианты покупки. Конечно, с моими доходами рассчитывать на что-то приличное не приходилось, но я был готов рассматривать любые предложения. В конце концов, ремонт – это не страшно, думал я тогда. Наивный.

Я никогда не рассчитывал на наследство – родители развелись, когда мне было пять, коммуналку продали, деньги поделили. На новое нам не хватило Отец свалил в другую страну строить новую семью, а мать... Она умерла два года назад, оставив после себя только долги да старенькую "Ладу". Квартира была съёмная – какое уж тут наследство.

Риелторша, кстати, была та ещё штучка – тощая как швабра, с платиновым блондом волосами и чёрными, будто нарисованными бровями. Одета как на похороны олигарха: чёрный костюм, шпильки сантиметров 10 и броши везде, где можно приколоть. Глаза подведены так, будто она не спала последние лет пять, а улыбка натянутая как струна – того и гляди лопнет.

– Вы только посмотрите, какие перспективы! – щебетала она, цокая каблуками по гнилому паркету. – Тут можно такую красоту сделать. Потолки четыре метра, окна на три стороны, планировка – мечта дизайнера!

Я молча разглядывал обшарпанные стены, с которых свисали лохмотья обоев, и прикидывал, во сколько мне станет "небольшой косметический". Особняк выглядел так, будто его бомбили во время войны, а потом лет 70 использовали как общественный туалет.

– И главное – цена! – продолжала заливаться риелторша. – Уникальный объект, в таком месте, и всего-то...

Когда она назвала окончательную сумму, я чуть не присел. За эти деньги в нашем городе можно было купить разве что гараж. Ржавый.

– А в чём подвох? – спросил я, разглядывая трещину в потолке, через которую виднелось небо.

– Никакого подвоха! – замахала она руками. – Просто срочная продажа. Наследники делят имущество, знаете, как бывает...

И тут в подвале что-то грохнуло. Громко так, будто уронили шкаф. Риелторша вздрогнула и на секунду перестала улыбаться. А потом затараторила ещё быстрее: – Это дом старый, тут всякое бывает, трубы, знаете ли, перепады давления... А вот тут у нас просторная гостиная!

"Просторная гостиная" выглядела как кадр из чьего-то кошмара: облупленные стены, растрескавшийся паркет и камин, в котором, кажется, что-то шевелилось.

– А предыдущие владельцы где? – поинтересовался я, пытаясь рассмотреть, что там копошится в камине.

– О-о, это печальная история, – вздохнула риелторша. – Вся семья куда-то уехала. Внезапно. Ночью. Оставили всё как есть, даже вещи не забрали.

– И давно?

– 20 лет назад, – она снова натянула улыбку. – Но это не важно. Главное – потенциал! Вы только представьте...

Я представил. И почему-то моё воображение мне нарисовало не "свежее дизайнерское решение в стиле лофт", а скорее "дом с привидениями из дешёвого хоррора". Но цена... Цена была такой, что я готов был рискнуть.

– Беру, – сказал я, и риелторша просияла как начищенный пятак.

– Отличное решение! – затараторила она, доставая бумаги. – Вот договор, вот акт приёма-передачи... Только подпишите вот здесь и... здесь.

Я мельком глянул на договор. В глаза бросилась странная приписка мелким шрифтом: "Продавец не несёт ответственности за любые сверхъестественные явления, возникшие после передачи объекта покупателю". Но я как последний идиот решил, что это какая-то стандартная юридическая формулировка.

"Небольшой косметический" оказался полной реконструкцией от подвала до крыши. Штукатурка отваливалась пластами размером с хороший надгробный камень, половицы прогнили насквозь, а по стенам змеились трещины толщиной в палец. В довесок шла протекающая крыша, убитая проводка и трубы, которые, судя по всему, помнили царя-батюшку.

Первый день осмотра дома превратился в квест "найди, что ещё может развалиться". В подвале обнаружился старый котёл, похожий на адскую машину: огромный, чёрный, с кучей труб и вентилей. На нём красовалась табличка на немецком – видимо, трофей с войны. Когда я попытался его включить, он издал такой звук, будто в нём кто-то заживо сварился, и выплюнул струю ржавой воды.

– Зашибись! – сказал я вслух, разглядывая очередную дыру в потолке. – Просто зашибись!

На втором этаже нашлась библиотека. Точнее, то, что от неё осталось: книжные шкафы с остатками доисторических изданий, покрытые таким слоем пыли, что на них можно было писать поэмы, и груда истлевших книг в углу. Некоторые были на латыни, с какими-то странными символами на обложках. Одна раскрылась от сквозняка, и мне показалось, что страницы в ней покрыты тем, что подозрительно напоминало засохшую кровь.

Третий этаж встретил меня запахом плесени и старых кошачьих меток. Здесь было пять спален, и в каждой по встроенному шкафу размером с однокомнатную квартиру. В одном из них я нашёл старую куклу. Фарфоровую, в викторианском платье, с длинными чёрными волосами и глазами, которые, клянусь, следили за мной, когда я отворачивался. Бросил её в угол.

– Нахуй! – сказал я и захлопнул дверцу шкафа. Кукла упала и, кажется... хихикнула и подползла к двери.

– Серьёзно? – я снова открыл. Кукла в углу. Захлопнул. Снова открыл. Кукла кажется переместилась ближе к середине комнаты. – Нахуй. Точно нахуй!

Чердак я решил оставить на потом. Особенно после того, как я услышал оттуда непонятное шуршание и звуки, похожие на детский смех. "Крысы", – убеждал я себя. – "Просто большие, наглые крысы. Которые умеют смеяться... надо что-то посильнее валерьянки..."

Первые странности начались, когда я привёл знакомую бригаду строителей. Здоровые мужики-таджики, которые обычно работали за троих и не ругались матом – только пели, почему-то занервничали, едва переступив порог.

– Нехороший дом, хозяин, – сказал бригадир, озираясь по сторонам. – Тут смерть живёт.

Рахим был высоким, жилистым мужиком лет 50, с лицом, обветренным всеми ветрами Азии. Обычно спокойный как удав, сейчас он нервно теребил чётки и пытался держаться поближе к выходу.

– Да ладно тебе, Рахим, – отмахнулся я. – Какая смерть? Обычный старый дом.

– Э-э-э, нет, – покачал он головой. – Мы такие дома знаем. У нас в кишлаке был похожий. Там семья жила, потом все умерли. Страшно умерли.

– И как именно? – поинтересовался я, протягивая ему аванс.

– По-разному, – Рахим понизил голос до шёпота. – Кто в подвале нашёлся, весь белый, будто кровь выпили. Кто с лестницы упал, шею сломал. А кто просто исчез. Совсем! Понимаешь? Только тень на стене осталась, как отпечаток.

Я хмыкнул и похлопал его по плечу: – Ну у вас там в кишлаке, может, и так. А у нас тут город, двадцать первый век.

И тут над нами что-то заскрежетало. Как будто провели когтями по стеклу. Рахим побледнел.

– Да это голуби! – заверил я его. – На чердаке гнездятся. Ну что, начнём работу?

Бригада неохотно приступила к делу. Работали нервно, всё время оглядывались и старались не оставаться в одиночку, в туалет ходили по двое. А через неделю свалили, оставив работу на середине. Даже деньги не забрали – только инструменты похватали и сбежали.

Я не особо расстроился – мало ли суеверных? Нашёл другую банду, русских.

Эти продержались три дня. На четвёртый бригадир, здоровенный мужик по кличке Кувалда, прибежал ко мне в офис бледный как смерть.

– Всё, хозяин, мы сваливаем! Я 20 лет в строительстве, но такого пиздеца не видел!

– Какого ещё пиздеца? – не понял я.

– Да ты сам глянь! – он потащил меня из офиса в дом. Мы сразу поднялись на второй этаж, где его бригада меняла проводку.

В стене зияла дыра размером с кулак. Из нее медленно сочилась зловонная чёрная жижа. Она капала на пол и собиралась в лужицу, в которой что-то жило своей жизнью.

— Мы думали, трубу пробили, — объяснил дрожащим голосом Кувалда. — А потом эта хрень как польётся! И воняет... Чуешь, чем воняет?

Я принюхался. Запах был такой, будто сдохла целая армия дохлых крыс, а потом их останки залили тухлыми яйцами.

— Ну и что? — пожал я плечами. — Может, раньше тут выгребная яма была, труба сантехническая...

— Ага, а это тоже яма? — Кувалда ткнул пальцем в лужу.

В чёрной жиже отражалось как будто бы лицо. Женское, с пустыми глазницами и губами, растянутыми в жуткой улыбке. Оно медленно поворачивалось, следя за нами взглядом несуществующих глаз. То, что это игра света, я даже и не сомневался.

– Бля... – выдохнул я.

– Вот и я о том же, – кивнул Кувалда. – Мы пошли, хозяин. И это... денег не надо. Считай, благотворительность.

Третья бригада не продержалась и дня. Четвёртая разбежалась, едва начав демонтаж старой проводки, когда из стены полилась очередная порция чёрной жижи. На этот раз в ней плавали какие-то кости.

– Да что за жесть? – орал я, пытаясь найти хоть кого-нибудь, кто возьмётся за ремонт. "Может дать объявление: 'Требуются строители. Без предрассудков. Оплата высокая'?"

И тут зазвонил телефон. Номер незнакомый, голос в трубке хриплый и прокуренный:

– По объявлению. Насчёт ремонта. Под ключ.

– Какого объявления? – опешил я. – Я ещё ничего не...

– Неважно, – перебил голос. – Работу берём. Завтра придём. Аванс не нужен.

– А вы...

Но в трубке уже шли гудки.

Утром явились двое: здоровенный детина с квадратной челюстью и тощий мужичок с бегающими глазками. Представились Михалычем и Семёнычем. От обоих несло каким-то странным запахом – не то ладаном, не то формалином.

– А по имени как? – поинтересовался я.

– Забыли, – буркнул здоровяк. – Давно забыли.

Внешний вид у них был... специфический. Михалыч – под два метра ростом, плечи как шкаф, а руки размером с мои ноги. Но кожа какая-то серая. Будто неделю в морге пролежал, и температура явно ниже нормы – когда протянул руку, я чуть не отпрыгнул от холода.

Семёныч, наоборот, – тощий как жердь, дёрганный, всё время озирался по сторонам, будто ждал подвоха. И глаза... такие водянистые, мутные, как у снулой рыбы. А ещё он странно двигался – вроде идёт нормально, а приглядишься – ноги пола не касаются.

– Ну что, показывай фронт работ, – прохрипел Михалыч, доставая из сумки инструменты.

Инструмент у них был старый, весь в ржавчине и в каких-то тёмных пятнах. Молотки, стамески, дрель, которая помнила, наверное, Брежнева... И всё это добро пахло сырой землёй.

Я повёл их по дому, показывая, что надо сделать. На втором этаже из стены снова потекла уже знакомая чёрная жижа. Михалыч подошёл, зачерпнул пальцем, понюхал и даже попробовал на вкус.

– Эктоплазма, – заявил он. – Третьей степени разложения. С примесью детских кошмаров и старых проклятий. Ничего, выведем.

– Чего? – не понял я, чувствуя, как желудок скрутило от рвотных позывов.

– Эктоплазма, говорю. Призрачная слизь. Её тут много накопилось, годами собиралась. Вон, видишь? – он ткнул пальцем, где что-то шевелилось.

Я присмотрелся и чуть не блеванул. В жиже копошились какие-то твари – полупрозрачные склизкие, похожие на помесь червей с человеческими эмбрионами. Они извивались, раскрывая крошечные рты, полные острых зубов.

– Личинки горя, – пояснил Семёныч, наклоняясь к луже. – Заводятся в местах, где много страданий было. Прям как опарыши, только в душах гнездятся, а не в мясе.

– И что с ними делать? – спросил я, борясь с тошнотой.

– А вот что! – Михалыч достал из кармана какой-то порошок, похожий на серую соль, и щедро посыпал им лужу.

Личинки взвизгнули – тонко, по-детски – и растворились. Всё вспенилось, забурлило и медленно впиталось в пол, оставив после себя только тёмное пятно и запах серы.

– Это что за порошок такой? – поинтересовался я.

– Лучше не спрашивай, – буркнул Семёныч. – Сам делаю, по бабкиному рецепту. Из того, что на кладбище найду.

Я решил и правда не уточнять.

Кстати, про жильё. Я ведь решил тоже сегодня перебраться – не мотаться же туда-сюда. Нашёл самую целую комнату на втором этаже, притащил раскладушку и какие-то базовые шмотки. Михалыч с Семёнычем, как увидели это дело, только головами покачали, но быстро всё обустроили. Навесили какие-то амулеты-обереги по углам – на вид редкостное старьё, типа высушенных лапок и черепов мелкой живности, обмотанных пожелтевшими тряпками. Стены натёрли каким-то дерьмом, от которого несло так, что я чуть не потерял контроль на желудком, навсегда. Зато потом заметил – в этой комнате даже самая лютая хрень из дома не появлялась.

– Защитный круг, – буркнул Семёныч, развешивая последний череп. – Древняя магия. Тут тебя никакая нечисть не тронет.

– А вы? – уточнил я. – Вы же вроде как тоже...?

– Мы – другое дело, – хмыкнул Михалыч. – Мы ж по контракту. А контракт – это святое. Даже в аду.

Спрашивать, насколько буквально он это имеет в виду я не стал.

Работали они споро, но странно. Днём спали где-то в подвале, ночью вкалывали как проклятые. Стук молотков, скрежет пил и грохот перфоратора разносился по всему району.

Больше всего меня напрягало, как они "спали" в подвале. Однажды я спустился туда днём и застал их... "отдыхающими". Они лежали на голом бетоне, вытянувшись по струнке, руки на груди, как покойники в гробу. Не дышали. Вообще. А когда я подошёл ближе, Михалыч приоткрыл один глаз – мутный, без зрачка – и прохрипел: – Не мешай. Силы восстанавливаем.

После этого я старался в подвал днём не заходить.

Через неделю я заметил первые аномалии. Сначала это были мелочи: инструменты перемещались сами собой, из стен доносилось пение, в пустых комнатах зажигался сам свет. Потом начало происходить что-то совсем ебанутое.

В ванной, когда меняли трубы, из старого слива полезла какая-то масса – длинная, скользкая, усеянная извивающимися усиками, которые тянулись в разные стороны. Несло от неё так, что я думал, меня вывернет наизнанку. Михалыч посмотрел на это безобразие и спокойно заметил: – А это канализационный дух. Застоялся, бедолага. Сейчас выгоним.

Он достал из кармана какую-то железку, похожую на обломок старого креста, и начал что-то бормотать. Тварь взвыла, забилась, попыталась уползти обратно в трубу, но Семёныч уже поливал её какой-то вонючей жидкостью из тёмного бутыля.

– Святая вода? – предположил я.

– Не, – усмехнулся Михалыч. – Самогон на костях. По особому рецепту.

Тварь пошла пузырями, начала таять, как свечка на огне, только воняло при этом так, что глаза слезились. Напоследок она издала такой звук, будто кто-то блюёт в микрофон, и растеклась мутной лужей.

– Вот и всё, – довольно сказал Семёныч, вытирая руки ветошью. – Теперь можно и трубы менять.

Однажды утром я застал Михалыча, который забивал гвозди в потолок. В смысле, в потолок, стоя на потолке, вверх ногами. Заметив меня, он как-то смущённо кашлянул: – А чё такого? Так удобнее.

В другой раз Семёныч штукатурил стену, буквально просовывая руки сквозь неё, как будто она была из тумана.

– Старый способ, – пояснил он, заметив мой обалдевший взгляд. – Ещё прадед научил. Качественно получается.

А однажды я застал их за тем, как они "чистили" камин. Михалыч наполовину залез в дымоход – причём в такой позе, в какой нормальный человек физически не смог бы поместиться – и что-то там бормотал на непонятном языке. Из трубы доносились странные звуки – не то вой, не то плач, а в комнате кружился пепел, складываясь в жуткие узоры.

– Вы что делаете? – опешил я, стараясь не смотреть на то, как пепел формирует в воздухе маски страха и агонии.

– Души выгоняем, – буркнул Семёныч, разбрасывая вокруг камина какие-то травы. От них шёл приторный аромат, похожий на тот, что бывает в старых моргах. – Тут их много накопилось. Застряли в трубе, неудачники. Теперь воют, спать мешают.

– А почему они... застряли?

– А кто ж их знает? – пожал плечами Семёныч. – Может, сами залезли. Может, кто запихал. В таких домах всякое бывает.

Я начал догадываться, что мои работники не совсем... живые. Но какая разница, если работают хорошо? Расценки божеские, а результат отличный.

Правда, иногда случались накладки. Например, когда они красили стены в гостиной, краска внезапно начала сочиться кровью. Настоящей, блять, кровью. Тёплой и свежей, будто дом сам истекал ею.

– Бывает, – флегматично заметил Михалыч, размазывая её валиком. – К утру засохнет.

Я смотрел, как тёмно-красные потёки медленно стекают по стенам, собираясь в лужицы на паркете. В них отражались какие-то тени – смутные силуэты, руки, лица, тянущиеся из глубины. А ещё в них плавало что-то... биологическое. Куски чего-то, похожего на внутренности, облепленные белыми паразитами.

– Это что за херня? – спросил я, зажимая нос. От луж шёл тяжёлый запах мертвечины и гнили.

– А-а, это? – Семёныч наклонился, подцепил пальцем один из кусков. – Фрагменты памяти. Дом их хранит, знаешь ли. Всё, что тут случилось, оно никуда не девается... консервируется. А потом вот так выходит.

– Вроде кишок?

– Ну а как ещё? – пожал плечами Семёныч. – Не в виде бабочек же. Тут, знаешь ли, такое творилось... – он покачал головой. – Я вон в том углу намедни череп нашёл. С дыркой во лбу. А в дырке что-то шевелилось.

Я сглотнул подступившую к горлу тошноту.

– И... что там шевелилось?

– Лучше не знать, – отрезал Михалыч. – Я его закопал. Правда, он потом обратно вылез... Пришлось святой водой полить и молитву почитать. Латынь-то знаешь?

– Нет...

– Вот и хорошо. А то тут стены иногда на латыни говорят. Такое рассказывают... – он поёжился. – Короче, не бери в голову. Сейчас всё закрасим, будет как новенькое.

Он снова взялся за валик, размазывая бурые пятна по стене. Краска смешивалась, создавая причудливые разводы, в которых мне мерещились какие-то жуткие сцены...

А потом стена начала пульсировать. Вздуваться и опадать. Из-под краски проступали какие-то знаки – кривые, угловатые, от одного взгляда на которые начинала кружиться голова.

– Э, нет, так не пойдёт, – проворчал Михалыч и достал из кармана очередной пузырёк с какой-то мутной жидкостью. – Придётся успокоить.

Он побрызгал стену из пузырька, и та... застонала. Реально застонала, как живой человек! А потом начала покрываться волдырями, которые лопались один за другим, выпуская струйки гноя. И какую-то слизь.

– Господи, что это за дрянь? – я отскочил, когда один из волдырей лопнул прямо возле моего лица.

– Святая вода с солью и толчёными костями младенцев, – буднично ответил Михалыч. – Очень помогает при таких вот... обострениях. Дом, он ведь как живой организм. Иногда воспаляется, гноится... Особенно если много грехов впитал.

– А младенцев где берёте? – просипел я.

– На кладбище, конечно, – хмыкнул Семёныч. – Где ж ещё? Только старые нужны, лет так 200 минимум. Свежие не годятся – силы не той.

Я решил больше не задавать вопросов.

В ванной, когда установили новую сантехнику, из крана полезли какие-то щупальца. Склизкие такие, с присосками, покрытые мелкими зубами. Они извивались, словно искали что-то, и издавали влажные, чавкающие звуки.

– Херня вопрос! – заявил Семёныч и достал почерневшую от времени монету с дыркой. – Ща всё исправим.

Он что-то пробормотал, бросил монету в раковину, и щупальца втянулись обратно. Правда, перед этим одно из них успело схватить пролетавшую мимо муху. Раздался хруст, брызнула какая-то тёмная густая муть...

– А если бы рука там была? – спросил я, глядя, как в раковине растворяются последние капли этой дряни.

– Рука? – Михалыч хохотнул. – Рука – это ерунда. Вот в доме, на Пушкинской, там целая семья в канализацию ушла. Прямо через унитаз засосало. Только крики слышны были да пузыри на поверхности... А потом тишина. И запах. Такой... своеобразный.

– И что с ними стало?

– А кто ж их знает? – пожал плечами Михалыч. – Может, в канализации до сих пор бродят. Может, в другом месте вылезли. А может... – он замолчал и как-то странно посмотрел на меня. – Короче, не бери в голову. Главное – в полнолуние в ванную не ходи. И по большому тоже не ходи. Мало ли что.

После этого я старался пользоваться туалетом на работе.

В подвале тоже творилась какая-то чертовщина. Старый котёл, который я планировал выкинуть, вдруг ожил. Начал гудеть, выпускать струи пара, а иногда... иногда из него доносились голоса. Детские голоса, зовущие кого-то по имени.

– Может, его всё-таки того... демонтировать? – предложил я, когда котёл в очередной раз разбудил меня своим воем.

– Нельзя, – покачал головой Семёныч. – Он тут... как бы это сказать... часть экосистемы. Если уберём – всё полезет наружу.

– Что полезет?

– Всё, – веско сказал он. – Вообще всё. А оно нам надо?

Я решил, что не надо.

С чердаком вообще отдельная история приключилась. Я туда сначала заглядывать боялся – оттуда постоянно доносились то скрежет, то что-то среднее между мяуканьем кошки и плачем. Но когда Михалыч с Семёнычем добрались до крыши, деваться было некуда.

– Ну что, хозяин, полезли на чердак? – спросил Михалыч, доставая из кармана какую-то странную свечу. Чёрную как смоль, с фитилём, который подозрительно напоминал человеческий волос.

– А без этого никак? – спросил я, глядя, как он зажигает свечку. Пламя вспыхнуло синим, и по стенам поползли странные тени.

– Никак, – отрезал Семёныч. – Тут такое водится... без защиты лучше не соваться.

Чердак встретил нас запахом. Таким, знаете, необычным – смесь разлагающего мяса с кисловатой ноткой гнилой капусты, от чего в носу сразу начало щипать, а в желудке бурлить.

– Это что за вонь? – спросил я, зажимая нос рукавом.

– Фантомное разложение, – деловито пояснил Михалыч, поднимая свечу повыше. – Когда привидения начинают гнить. Бывает иногда. Особенно если смерть была... неприятная.

В свете свечи я увидел, что весь чердак затянут какой-то извращённой версией паутины. Не серой или белой, а багрово-красной, похожей на сплетение вен и артерий. Она влажно поблёскивала в тусклом свете, и по ней то и дело пробегала судорожная пульсация, будто эта дрянь была живой. А между нитями висели коконы – громадные мешки, каждый размером с человека, наполненные какой-то мутной жидкостью...

– Ёб твою мать, – выдохнул я, когда в ближайшем что-то шевельнулось. Сквозь прозрачную оболочку проступило лицо – бледное, искажённое, с широко открытым ртом.

– А, это... – Семёныч подошёл ближе, поковырял кокон пальцем. – Старые жильцы. Которые не ушли. Или не смогли уйти.

– В смысле?!

– В прямом. Дом их не отпустил. Затянул сюда, законсервировал... Вон, видишь? – он посветил в угол свечой.

Там висел кокон поменьше. Тело было скрючено как у эмбриона, а кожа... кожа местами слезла, обнажая почерневшие мышцы и кости.

– Это дочка предыдущих хозяев, – пояснил Михалыч. – Пропала 30 лет назад. Родители всю милицию на уши поставили, а вот где она была...

Девушка вдруг открыла глаза – мутные, затянутые жёстким белым налётом – и уставилась прямо на меня. Её рот растянулся в улыбке, обнажая почерневшие зубы, между которыми копошились червячки.

– Бляяя, – простонал я, отступая к люку. – Давайте её это... похороним? По-человечески?

– Нельзя, – покачал головой Семёныч. – Она уже часть дома. Если вытащить – всё равно вернётся. Только злее станет.

В этот момент сверху что-то закапало. Густое, тёмное, вонючее. Я задрал голову и увидел... Нет, лучше бы я этого не видел.

Под потолком висела такая хрень, что у меня волосы на затылке встали дыбом. Громадный нарост размером с автомобиль, похожий на раздутую человеческую требуху, весь оплетённый той же мясистой паутиной. Эта туша дышала, как гигантское лёгкое, и с каждым выдохом из многочисленных пор сочился густой гной вперемешку с чем-то похожим на сукровицу. А внутри... внутри копошилась такая дрянь, что я чуть не двинулся умом – десятки тел, сплетённых в один клубок, как аспиды в брачный период. Они извивались, корчились, тянули руки куда-то вверх, будто пытались выбраться.

– О, – оживился Михалыч. – Гнездо нашли. Я думал, оно в другом месте будет.

– Какое нахер гнездо? – просипел я, чувствуя, как к горлу подкатывает вся еда, съеденная за сегодня.

– Призрачное. Тут все непохороненные души собираются. Варятся, так сказать, в собственном соку. Иногда новых затягивают, – он посветил свечой выше. – Видишь вон те отростки? Это они ими охотятся.

И точно – от этой туши к полу тянулись длинные извивающиеся отростки, похожие на жилы. Они слабо подёргивались, будто принюхивались...

– А они сейчас нас не того? – спросил я, пятясь к выходу.

– Не должны, – пожал плечами Семёныч. – Мы же с защитой. Хотя... – он прищурился. – Странно оно как-то себя ведёт. Активно.

В этот момент одно из щупалец метнулось к нам, явно нацеленное на моё горло. Я заорал, отшатнулся... и навернулся в люк. Кубарем скатился по лестнице, приложившись головой обо все ступени.

Очнулся от того, что Михалыч хлопал меня по щекам своими ледяными ладонями.

– Живой? – спросил он. – А то нам тут жмурики не нужны. Своих хватает.

– Вроде... – простонал я, ощупывая шишку на затылке. – А вы как спаслись?

– А, – Михалыч махнул рукой. – Семёныч его святой водой полил. Оно и успокоилось. Правда, материться начало. На латыни.

– Гнездо? Материться?

– Ну а что ты хотел? – усмехнулся Семёныч. – Там же души в основном грешников. Они и при жизни крыли будь здоров, а уж после смерти...

Он замолчал, прислушиваясь. С чердака доносилось какое-то бормотание – низкие утробные голоса выводили что-то похожее на церковное пение наоборот. А под этот аккомпанемент детский голосок напевал считалочку:

Раз-два – дом уже зовёт,

Три-четыре – тьма идёт,

Пять-шесть – не сбежишь отсюда ты,

Семь-восемь – кожу сбросишь,

Девять-десять – путь закрыт,

Кто услышал – тот молчит...

– Может, всё-таки закроем чердак? – предложил я. – Навсегда?

– Можно, – кивнул Михалыч. – Только толку-то? Они же всё равно по ночам выбираются.

– КТО ВЫБИРАЕТСЯ?

– Все, – просто ответил он. – Вообще все.

И тут раздался сверху звук... такой, знаете, будто кто-то большой и скользкий медленно ползёт по потолку. А следом – детский смех и шлёпанье босых ног.

– Вот, – вздохнул Семёныч. – Уже начинается. Который час?

Я глянул на телефон: – Шесть вечера...

– Рановато они сегодня, – покачал головой Михалыч. – Видать, погода располагает. Ну что, пошли краску месить?

К концу второго месяца ремонт был почти закончен. Дом преобразился: свежая штукатурка, новые окна, натяжные потолки, которые провисали местами не вниз, а вверх, образуя на третьем этаже странные выпуклости. Даже лестница перестала стонать по ночам... теперь она только тихонько подвывала, когда думала, что её никто не слышит.

Оставался только подвал. Я туда особо не совался – после того случая с "отдыхающими" работниками как-то не тянуло. Но Михалыч с Семёнычем в один прекрасный день заявили, что пора браться и за него.

– Там это... нехорошо, – мялся Семёныч, нервно теребя край своей потрёпанной куртки, из которой торчали какие-то кости. – Фундамент укреплять надо. А то оно... просачивается.

– Что просачивается? – спросил я, уже морально готовый к очередной хтони.

– Оно, – многозначительно произнёс Михалыч. – Снизу. Там же под домом... – он снова замялся. – В общем, копать будем. Только ты это... свечей побольше принеси. Церковных.

– А обычные не подойдут?

– Не, – покачал головой Семёныч. – Обычные они того... гаснут. От воплей.

Когда мы спустились в подвал, я понял, что он имел в виду. Старый котёл гудел как реактивный двигатель, из всех щелей сочилось что-то бурое с запахом разложения, а в дальнем углу... в дальнем углу определённо что-то было. Большое, тёмное и явно живое.

– Ну вот, – вздохнул Михалыч, доставая из своей безразмерной сумки какие-то баночки.

– Говорил я тебе, Семёныч, надо было сразу с подвала начинать. А теперь оно расплодилось.

– Что расплодилось? – просипел я, глядя, как в углу формируется какая-то фигура.

– Да много чего, – буркнул Семёныч, раскладывая по углам свечи. – Тут же раньше морг был. В революцию. Потом тюремный карцер. Потом лаборатория какая-то секретная... В общем, наследили. А оно всё впиталось. В камни, в землю... – он поёжился. – Фонит до сих пор.

Михалыч тем временем достал здоровенную банку с какой-то дрянью. В тусклом свете свечей я разглядел, что внутри плавает что-то похожее на человеческие внутренности, крошечные.

– Это что за хуита? – спросил я, очередной раз борясь с тошнотой.

– Настойка на абортарии, – деловито произнёс Михалыч. – Очень помогает при зачистке. Особенно если призраки агрессивные.

Он открыл банку, и резкий запах ударил в нос – что-то среднее между медицинским спиртом и протухшим мясом. А из угла донёсся низкий утробный рык.

– О, началось! – оживился Семёныч. – Сейчас повеселимся!

Тень в углу окончательно сформировалась в фигуру. Высокую, раза в два выше человеческого роста, с длинными руками до пола и головой, похожей на череп какого-то древнего животного. Вместо глаз – провалы, заполненные копошащимися червями, а в пасти три ряда зубов, каждый острее бритвы.

– Так, голубчик, – ласково произнёс Михалыч, доставая из кармана почерневший крест. – Допрыгался? А я ведь предупреждал – не лезь наверх, сиди тихо...

Тварь зарычала снова, но уже как-то неуверенно. А потом заговорила низким скрежещущимся голосом, от которого у меня волосы на жопе встали дыбом:

– Жраааать... – прохрипела она. – Дай пожраааать...

– Вот ведь прожорливая сука! – возмутился Семёныч. – Мы ж тебе на той неделе бомжа скинули! Целого! Куда столько жрёшь?

Я медленно так повернулся к нему: – Какого, нахуй, бомжа???

– Да не бомжа, – отмахнулся Михалыч. – Грузчика. Одинокого. Запойного. Он по пьяни забрёл. Нажрался ацетона и сдох тут возле дома, ну мы его того... утилизировали. – И потом добавил: – Или ты мог остаться без дома. – Или дом без нового хозяина.

Тварь в углу дома заурчала, видимо вспоминая вкусный обед, и сделала шаг вперёд. В свете свечей стало видно, что её тело состоит из прозрачной субстанции, сквозь которую просвечивают кости и внутренности. Причём не её собственные – там были намешаны куски разных тел, человеческих и не только.

– А ну стоять! – рявкнул Михалыч и плеснул в неё настойки из банки.

Эта дрянь взвыла тонко, по-поросячьи, и отпрыгнула назад. Там, куда попала жидкость, тело начало плавиться, как пластик на огне. Запахло палёным мясом.

– Ага! – торжествующе заорал Семёныч. – Не нравится? А нечего было на второй этаж лазить! Ты вообще кто такой? Домовой? Прислуга? Нет, ты подвальная хрень! Вот и сиди в подвале!

Сущность снова зарычала, но уже как-то обиженно. А потом начала... всхлипывать? Да, точно – из её пустых глазниц потекли крупные капли чего-то похожего на густую вязкую массу, а всё тело затряслось в рыданиях.

– Ну вот, довели животинку, – вздохнул Михалыч. – Ладно, не реви. Будешь себя хорошо вести, может, ещё кого скинем. Только не лезь наверх, понял? А то следующий раз не настойкой поливать буду!

Тварь всхлипнула последний раз и растворилась в темноте. Только в углу осталось пятно какой-то дряни, в которой плавали неопознанные ошмётки.

– И часто он так? – спросил я, глядя, как Михалыч собирает свои банки-склянки обратно в сумку.

– Да раз в месяц стабильно, – пожал плечами Семёныч. – Когда голодный. Или когда луна полная. Или когда соседский кот нагадит у порога. В общем, повод всегда найдёт. Но ты не боись – он безобидный. Так попугать может, в кошмарах присниться... Ну или сожрать, если совсем оголодает. Но это редко.

– А что ему... того... пожрать нельзя подкинуть? – осторожно начал я. – Ну, не людей, конечно...

– Пробовали, – махнул рукой Михалыч. – И крыс, и голубей... Не жрёт. Говорит – не то. Ему, видишь ли, человечинку подавай. Да не простую, а с грешком. Чтобы душа погрязшая была, порочная... – он хмыкнул. – Привередливый, сука.

– И что теперь делать?

– Да ничего, – пожал плечами Семёныч. – Живи спокойно. Только в подвал после заката не суйся. И гостей пьяных не води. И вообще... может, собачку заведёшь? Или кошку? Они чуют эту дрянь, предупредить могут...

После случая в подвале я всё-таки решил расспросить Михалыча с Семёнычем про историю дома. Не то чтобы мне так уж хотелось знать, но когда в твоём подвале живёт прожорливая тварь с аппетитом гурмана, лучше быть в курсе, почему тут, мать её, чертовщина такая творится.

Разговор случился сам собой, когда мы сидели на крыше, заделывая очередную дыру. Вернее, они заделывали, а я боролся с очередными спазмами в желудке, глядя, как стропила вибрируют, а в щелях между досками перемещается что-то отдалённо похожее на гигантских опарышей.

– Короче, дело было так, – начал Михалыч, откручивая пробку с фляжки, в которой плескалось что-то мутное с красноватым отливом. – Построил этот дворец какой-то купец. То ли в 1890, то ли 1891... Семёныч, ты помнишь?

– Не-а, – отозвался тот, выковыривая из щели особо жирного червя. – Я тогда в другом районе работал. На кладбище.

– А, ну да... – Михалыч отхлебнул из фляжки и поморщился. – Так вот, купец этот был редкостная мразь. Людей обманывал, должников в яму загонял, да ещё и чёрной магией промышлял. Говорят, по ночам в подвале какие-то ритуалы проводил. С жертвоприношениями.

– Человеческими? – уточнил я, глядя, как Семёныч разглядывает извивающегося червя на свет.

– Не только, – хмыкнул Михалыч. – В общем, докопался он до какой-то древней мерзости. То ли демона вызвал, то ли проклятие на дом навёл – кто ж теперь разберёт? Только в один прекрасный день вся его семья исчезла. Все разом: жена, дети, прислуга... даже собака с кошкой. А сам купец заперся в кабинете и трое суток оттуда не выходил. Только крики по ночам доносились. И вой. И что-то ещё... нечеловеческое.

– А потом? – спросил я, невольно поёживаясь.

– А потом соседи полицию вызвали. Дверь выломали, а там... – Михалыч сделал ещё глоток. – В общем, все стены были исписаны, какими-то знаками, формулами... А от самого купца только мокрое место осталось. Причём в буквальном смысле – лужа красная на полу, а в ней зубы плавают. И глаза. Шесть штук.

– Почему шесть?

– А хрен его знает, – пожал плечами Михалыч. – Может, свои да чужие... В общем, замяли это дело. Дом продали за бесценок какому-то революционеру. Тот въехал, и понеслось...

– Что понеслось?

– Да всё! – встрял Семёныч, который наконец перестал играться с червяком. – Сначала в подвале морг устроили. Потом пыточную. Белые красных мучили, красные белых... А дом всё впитал. Каждый крик, каждую смерть...

– А потом? – продолжал я допрос.

– А потом лаборатория. Секретная. По официальным документам тут детский сад был, а на самом деле... – вздохнул и снова приложился к фляжке. – Такие эксперименты проводили, что даже нам, покойникам, жутко становилось.

– В смысле покойникам? – я резко повернулся к нему.

– Да так, оговорился, – отмахнулся он. – В общем, много тут всякого было. Каждый новый хозяин что-то своё привносил. Кто жертву ритуальную, кто самоубийство, кто массовое убийство... А дом всё копил. Собирал, как говорится, коллекцию.

– И куда всё делось?

– Никуда, – просто ответил Семёныч. – Тут всё и осталось. В стенах, в полу, в потолке... – он постучал по крыше. – Слышишь, как гудит? Это они. Беспокоятся.

И точно – крыша под его пальцами загудела низким утробным звуком. А личинки в щелях окончательно сложились в лицо – перекошенное, с застывшим в немом крике выражением.

– Твою мать... – выдохнул я.

– Не боись, – успокоил Михалыч. – Это так, визуальные эффекты. Они днём безобидные. А вот ночью...

– Что ночью?

– Ну... – он замялся. – Как мы работу закончим... В общем, окна на ночь закрывай. И двери. И в зеркала не смотрись. И в туалет лучше с закрытыми глазами ходи. А то мало ли что...

– Бля, – простонал я. – И что теперь делать?

– Да ничего, – пожал плечами Семёныч. – Живи спокойно. Главное – правила соблюдай. Первое: после заката в подвал не суйся. Второе: в полнолуние на чердак не лезь. Третье: если слышишь детский смех – не оборачивайся. Четвёртое: если видишь тень в углу – делай вид, что не заметил. Пятое...

– А можно как-то... того? – перебил я. – Ну, изгнать всю эту нечисть?

Михалыч с Семёнычем переглянулись.

– Теоретически можно, – медленно произнёс Михалыч. – Только для этого нужен очень сильный экзорцист. Или очень опытный некромант. Или вообще кто-нибудь... с той стороны.

– А вы разве не...?

– Не-а, – покачал головой Семёныч. – Мы так, мелкая шушера. Домовых гоняем, с призраками договариваемся... А тут, – он обвёл рукой крышу, – тут такое творится, что даже нам не по зубам.

– И что, других специалистов нет?

– Есть один, – неохотно признался Михалыч. – На Садовой живёт. Отец Василий. Он вообще-то поп-расстрига, но по той части... – он покрутил пальцем у виска. – Очень сильный. Правда, после того случая с одержимым борделем...

– С чем?!

– Ну там притон был, – пояснил Семёныч. – А в нём завелась какая-то древняя дрянь. Суккуб не суккуб, но что-то очень похожее. Короче, отец Василий пошёл её изгонять, а она ему как вмажет! Он с тех пор немного того... Пьёт, матерится, с чертями разговаривает...

– В общем, на пенсии. Но если что, могу телефончик дать...

Я уже открыл рот, чтобы согласиться, и тут...

Бляя, лучше бы я на время ослеп. Потому что случилось то, чего я вообще не ожидал. Посреди крыши Михалыч с Семёнычем... изменились.

Их тела начали плавиться, как воск, кожа слезала клочьями, обнажая нечто жуткое, покрытое пульсирующими наростами, от чего у меня в мозгу будто предохранители повылетали, а разум отправился в длительное путешествие.

Сначала Михалыч начал... растекаться. Его кожа пошла волнами, как кипящее молоко, только вместо пенки всплывали чёрные волдыри, лопающиеся с влажным чмоканьем. А под ним... твою мать, лучше бы я не видел, что было под ними. Какая-то хрень, утыканная пульсирующими наростами, каждый размером с кулак. И все они, сука, ШЕВЕЛИЛИСЬ.

Семёныч держался дольше. Его просто выворачивало наизнанку – в буквальном смысле, блять. Кости вылезали через кожу, как пружины из старого матраса, а внутренности... они просто взяли и поползли к Михалычу, как змеи на случку.

А потом эти двое просто... слились. Срослись в одну тварь, настолько ебанутую, что у меня чуть мозги через уши не вытекли. Эта херня возвышалась над крышей как телебашня из костей и мяса, заслоняя закатное солнце. Стропила под её весом заскрипели так, будто вот-вот навернутся, но каким-то чудом выдержали.

Представьте самый едрёный кошмар, какой только может присниться. Теперь умножьте на сто и добавьте щупалец. Много щупалец. И глаза. Глаза были везде – красные, постоянно мигающие, затянутые белёсой плёнкой, как у варёной рыбы. Десятки их, нет, сотни, и все пялились на меня.

– Ну что, хозяин, – прогрохотало это чудо-юдо голосами моих работников одновременно, – как тебе ремонт?

Из каждого рта (а их там было до хуя) капала чёрная муть, превращаясь в слизней. Не в метафорическом смысле, а в самом что ни на есть прямом – густые капли шлёпались на черепицу и превращались в извивающихся червей, которые тут же уползали в щели между досками.

– Охренеееть, – выдавил я, судорожно оглядываясь по сторонам и прикидывая, успею ли добежать до чердачного люка. В голове крутилась только одна мысль: "Не обосраться. Главное, сука, не обосраться".

Тварь засмеялась в жутком подобии смеха. Знаете, как звучит смех с сотнями ртов? Как будто кто-то блюёт в железную бочку, а та стоит в колодце. От этого звука вороны с соседних крыш снялись с карканьем и унеслись прочь. Я готов поклясться, что видел, как они на лету рассыпались в прах.

– А ты думал, мы просто строители? – загнусавил монстр, и его щупальца начали медленно тянуться ко мне. С них капала мерзкая слизь – там, где капли падали на крышу, черепица начинала пузыриться и плавиться.

Я пытался незаметно отползти подальше от края крыши. Один неверный шаг – и я стану очередным пятном на асфальте. Хотя, глядя на эту хрень, может, оно и к лучшему было бы.

– А может, договоримся? – я попытался улыбнуться, но зубы, казалось, отбивали джигу.

Тварь начала ржать, и от этого звука стая голубей, пролетавшая мимо, просто... схлопнулась. Превратилась в облачко перьев и костей, которое медленно осыпалось вниз.

– Забавный... Они всегда такие забавные в конце. Особенно когда понимают, что уже всё...

И тут меня осенило. Я же в своём доме! В своём, сука, доме, за который отвалил последние бабки! Который ремонтирую третий месяц, отскребая от стен всякую дрянь! За который, мать его, налоги плачу!

– Так, стоп! – рявкнул я, выпрямляясь во весь рост. Ноги тряслись, но пох. – Это вообще-то мой дом! По документам! Я тут, бля, хозяин!

Тварь замерла. Все её глаза моргнули одновременно – зрелище то ещё скажу я вам.

– Что?

– То! – я шагнул вперёд, чувствуя, как во мне просыпается дух коммунального бунтаря. – Мне его продали, значит, он мой! А вы тут... квартируете без регистрации!

Существо заколыхалось, явно в замешательстве. Его щупальца начали нервно подёргиваться: – Но мы... мы же демоны! Древнее зло! Мы...

– Вы незаконные арендаторы без договора! – заорал я. – И вообще – раз древние, значит, опытные! Тогда ремонт крыши за ваш счёт! Щупальца соберите и работайте. Или хотя бы аренду платите – я не благотворительная организация!

По стенам пробежала дрожь. Я почувствовал, как вся конструкция под ногами... вздрогнула. Дом... отреагировал?

– Кто тут платит за свет и воду? – продолжал я, входя во вкус. – Кто мусор вывозит? Кто ремонт затеял? А вы что? Только говно в трубы льёте да жильцов жрёте! Охуели совсем!

С каждым моим словом тварь будто уменьшалась. Её щупальца начали втягиваться, глаза закрываться один за другим.

– Вот завтра найду управляющую компанию! – добил я, чувствуя, что нащупал правильную струну. – Пусть проверят тут всё! И санэпидстанцию вызову! И пожарных! Они ж вас тут...

– Но мы же... – прохрипело существо уже одним голосом. Жалким таким, будто сейчас на штраф раскрутят.

– Вот именно что "МЫ ЖЕ"! Никакого порядка! Всё, с завтрашнего дня новые правила! Никакой крови на обоях! Никаких трупов во дворе! Никаких, бля, червей в щелях! А то знаете, сколько за нарушение санитарных норм...

Я не договорил. Тварь издала звук, похожий на всхлип мясорубки, и начала... таять. Растекаться мутной лужей по крыше, которая быстро впитывалась между черепицей.

А дом... дом загудел! Как-то по-особенному, будто кот мурлычет. Даже воздух вокруг посвежел, будто кто-то выключил генератор трупных миазмов.

– Хозяин, – раздался хриплый голос за спиной. Я обернулся – Михалыч с Семёнычем стояли как ни в чём не бывало, только вид капец какой помятый. Будто их через дробилку пропустили, а потом наскоро собрали обратно.

– Сорян, – прокашлял Семёныч, нервно одёргивая куртку. – Не сдержались. Полнолуние, гнездо активное, да ещё и место тут... особое. Силовые линии сходятся, мать их.

– В смысле – не сдержались?! – я всё ещё пребывал в шоке. – Вы же строители! Нормально же работали!

– Так а кто спорит? – Михалыч достал свою флягу, в которой что-то подозрительно булькало. – Мы и есть строители. Так сказать, узкие специалисты по домам с историей. Обычно мы тихо-мирно работаем, никого не трогаем, в свою смену. Днём спим, ночью вкалываем...

– Но иногда, – перебил Семёныч, нервно поглядывая на встающую луну, – бывают... накладки. Энергетика места, понимаешь? Тут же до нас столько всего было – и морг, и то, и сё...

– Короче! – Михалыч снова отхлебнул большой глоток. – Перемкнуло нас. Бывает... Иногда. Обычно держимся, а тут... Извини, хозяин. Не повторится.

– То есть вы реально строители?!

– Ну а чё такого? – пожал плечами Семёныч. – Я вон 300 лет как помер, Михалыч и того больше. Не в офисе же работать. А так и при деле, и опыт есть. Кто ещё такие дома ремонтировать будет? Обычные строители разбегаются, а мы привычные.

– Но вы же... – я замялся, подбирая слова. – Ну... демоны? Или кто?

– Да какие мы, нахрен, демоны? – фыркнул Михалыч. – Так, мелкая нечисть. При жизни строителями работали, после смерти... тоже строители. Просто с некоторыми особенностями. Но работаем честно! У нас даже что-то типа профсоюза есть. Неофициально, конечно.

– Ага, – кивнул Семёныч. – Гильдия потусторонних работников. Членские взносы, касса взаимопомощи, корпоративы по большим праздникам... В Пятницу 13 такие тусовки бывают – весь неживой стройбат собирается!

– Так а сегодня-то что случилось?

– Да просто всё совпало, – вздохнул Михалыч. – И луна полная, и место такое, и усталость накопилась – мы ж который месяц без выходных пашем... Вот и сорвало крышу. В прямом, сука, смысле – видишь, черепицу придётся перекладывать.

— А телефон-то остался? — спросил я, пытаясь унять дрожь в руках.

— Чей? — опешил Михалыч, доставая свою неизменную фляжку.

— Ну этого... Василия вашего.

Семёныч как-то странно хихикнул — Да толку-то? Он бы всё равно не приехал.

— Почему?

— Потому что он теперь... того, — Михалыч покрутил пальцем у виска. — После того борделя-то. Сидит у себя, водку пьёт и с чертями на латыни базарит.

– Но главное, – оживился Семёныч, – дом тебя признал. Ты ж его на место поставил, хозяйский характер показал. Теперь мы типа это... как его...

– В подчинении, – подсказал Михалыч. – Официально. Со всеми правами и обязанностями. Только вот с жильцами что делать будем? Они ж кушать хотят...

– Да и хрен бы с ними, – вздохнул я, глядя на луну. – Пусть живут. Только порядок чтоб был! И условия надо обговорить.

А потом случилось то, чего я не ожидал. Дом... принял меня. Нет, серьёзно. На следующее утро я проснулся и понял, что чувствую каждый его скрип, каждый вздох трухлявых балок, каждый стон прогнивших досок. Как будто мы с ним стали... единым целым что ли.

Я стал замечать, как он... заботится.

По-своему, конечно. Тосты по утрам сами поджариваются – правда, иногда на них проступают лики прежних жильцов, но масло намазал – и не видно. Тапочки сами выползают из-под кровати – передвигаются немного жутковато, дёргаясь как паралитики, но под ногами всегда, когда нужно.

Зато коммуналка копейки — счётчики крутятся в обратную сторону. Да и с соседями проблем нет. В смысле, живых соседей в радиусе километра не осталось. А с мёртвыми мы как-то поладили.

А Михалыч с Семёнычем остались. Теперь числятся кем-то вроде управляющей компании.

Тварь в подвале тоже притихла. Больше не воет и не требует жрать – так, урчит тихонько, как большая сытая кошка. Иногда, правда, просит вкусненького, но тут главное было объяснить, что не все гости одинаково полезны. Коллекторов, например, можно, а вот курьеров с пиццей – нельзя.

Вообще, знаете, в чём главный прикол? Я действительно чувствую себя... дома.

Кстати, если кому нужен ремонт — могу дать контакты. Михалыч с Семёнычем всегда рады новым клиентам. Правда, работают только по ночам. И только в домах с историей. Желательно, с кровавой.

Главное — не спрашивать, откуда у них материалы. И почему все их инструменты пахнут ладаном. И вообще поменьше вопросов задавать.

А то мало ли что...