Почтальон

Карта места действия

Тула. Южная часть города. 1902 год1

1 Приведён фрагмент подлинной карты Тулы 1898 года с более поздними рукописными пометками.

Глава 1. Дом на Остроженской улице

1

Никита смотрел, как рваная тварь делает один шажок за другим, подступая к нему. И проклинал тот день, когда ему пришла идея: во время гимназических вакаций подрядиться разносить почту в дома на одной из близлежащих улиц. Он решил тогда: дурно просить деньги у папеньки, если можно заработать их своим трудом. А вот теперь ему, гимназисту-почтальону, в полной мере открылось: что такое «дурно» на самом деле!

Да, поначалу всё шло хорошо — ведь до нынешних событий он ни разу не доставлял корреспонденцию по этому адресу. И не планировал за такое браться! Слишком уж памятны ему были истории, какие он слышал о том страховидном доме с мезонином. Так же как они и всякому были памятны, кто жил в Туле на Остроженской улице или от неё неподалёку. Правда, три года назад, летом 1899 года, улицу переименовали: она стала носить имя поэта Жуковского. Однако все знали, что находилось на ней прежде. Остроженской она прозывалась, потому что когда-то в самом её конце, ближе к городскому Всехсвятскому кладбищу, располагался окруженный рвом и земляным валом острог. Отец Никиты, хорошо знавший историю этого места, высказался как-то: «Неспроста острог разместили рядом с погостом! Тюремное начальство прекрасно сэкономило на погребении узников!»

Со слов папеньки Никита знал: когда сорок лет назад в губернском городе выстроили новый тюремный замок, прежнее страшное узилище снесли. Но, хотя оно оставило после себя лишь ямы да буераки, то место в конце улицы по сей день считалось недобрым — для жизни малопригодным. И дурной славы прибавляло ему теперь ещё и то, что последним жилым строением перед остроженским пустырем оказался тот самый дом с мезонином. Деревянный, но зато на каменном цоколе и обшитый досками, с резными наличниками на фасаде, он прежде, должно быть, имел вид вполне себе достойный. Но теперь все окна его днём и ночью закрывали изнутри грязные фланелевые шторы чёрного цвета. Сами оконные стёкла были мутными, как осенняя хмарь. И тротуар перед домом слоем покрывал либо мусор, либо снег — в зависимости от времени года. А ведь горожане знали: в жилище этом всё ещё обитает хозяйка — вдова земского доктора.

Гимназические товарищи Никиты пересказывали историю докторши взахлеб — они вообще любили всякие страшные побасенки. К примеру, всех новичков, кто жил при самой гимназии, они пугали байками о призраке Белой Дамы. Рассказывали им о том, что нынешнее гимназическое здание прежде принадлежало одному тульскому богачу, и что тот заточил на его верхнем этаже свою дочь, где та и умерла — от горя. Якобы она тайно обвенчалась со своим гувернёром-французом, а родители её брак не одобрили. И теперь несчастная бродит ночами по коридорам здания в призрачном обличье, так что в гимназии гремят сами собой узорчатые ступени чугунных лестниц, а на оконных стёклах остаются отпечатки невидимых ладоней.

Дешёвая мелодрама, да и только! В это-то Никита нимало не верил. А вот вдова с Остроженской улицы — это было иное дело. Слишком много сообщали о ней деталей, каких нарочно было не выдумать.

— Муж её часто разъезжал по губернии — посещал в деревнях пациентов, которые сами до больницы добраться не могли, — рассказывал один из Никитиных одноклассников. — А потом случилась эпидемия холеры в Новосильском уезде, и доктор тут же туда отправился. Только обратно вернулся уже в гробу. — При этих словах рассказчик неизменно понижал голос. — Мало того, что он заразился, так ещё и умер первым — раньше тех, кто до него заболел. Ну, а после того, как его похоронили на лютеранском участке Всехсвятского кладбища, всё и началось!..

И дальше следовали такие подробности, что и вправду — волосы на голове могли бы зашевелиться.

У доктора имелась состоятельная родня в городской немецкой общине — потому, надо думать, он и решил перебраться сюда вместе с женой из своей родной Баварии. Так что похоронили его в семейном склепе: замуровали гроб под полом. А потом — и полугода не прошло — рядом с ним похоронили и старшего сына докторской четы. Причём в городе шептались: юноша, которому к тому времени исполнилось шестнадцать, выглядел при отпевании так, словно ему было не больше десяти-одиннадцати лет — до такой степени он исхудал. Словно усох весь.

Но — это оказался только первый из пяти докторских детей! Ровно через десять месяцев после смерти их отца, день в день, скончался второй по старшинству ребенок: тринадцатилетняя девочка. Её невероятную худобу тоже отметили все без исключения, но в склепе хоронить докторскую дочку уже не стали.

— Решили, должно быть, что этак самим места не хватит, — с мрачноватым смешком поведал Никите уже другой его гимназический товарищ. — И ведь как в воду глядели! На вторую годовщину смерти отца умер третий из докторских детей: сын девяти лет.

— И что — он тоже был сильно худой? — спросил тогда Никита, замирая от ужаса и любопытства.

— Да форменный скелет! — отвечал ему приятель. — В городе тогда стали открыто говорить, что докторша тронулась умом: голодом детей своих морит. А, может, — тут и он драматически понизил голос, — сама же их и жрёт живьем. Отрезает от них по кусочку и варит себе похлебку!..

В последнее, конечно, верить решительно не хотелось. Однако Никита слышал уже от своего отца: родственники злосчастной вдовы всерьёз призадумались о том, не следует ли забрать у неё двоих оставшихся в живых детей? Близнецов — пятилетних мальчика и девочку. Но тут, к всеобщему облегчению, докторша сама близняшек от себя удалила: отвезла их к своей сестре, проживавшей в Вильно. А по возвращении затворилась в доме — лишь выходила порой в лавку за провизией, да наведывалась на почту: проверяла, нет ли корреспонденции от её сестры. А все окна в доме она тогда же завесила чёрными шторами. Будто опасалась, что кто-то станет подсматривать, чем она занимается внутри. Хотя Никита думал: не стоило ей так стараться. Никто в окна её заглядывать не стал бы, даже если бы ему за это деньги посулили. Возможно, кто-то из горожан и не считал вдову-докторшу ведьмой и людоедкой. Но тех, кто придерживался именно такого мнения, уж точно было больше.

Даже бывавший у них в гостях папенькин знакомец — инженер-химик Вениамин Евграфович, служивший в Акционерном обществе Тульских доменных печей, — признавался: мимо жилища докторши он старается не проходить. Никита сам это слышал. Правда, как человек образованный, тот объяснял такое свое поведение причинами рационалистическими. Говорил: дескать, очень подозрительно, что друг за другом умерло столько обитателей того дома. Быть может, в его стенах таится что-то вроде недавно открытого инфекционного материала, именуемого вирусом? И кто знает, в течение какого времени материал этот сможет сохранять свою вредоносность?

Но Никита как-то не особенно верил в правдивость его слов. Вениамин Евграфович мог бы и соврать, лишь бы не выставить себя в невыгодном свете. Гимназист-почтальон подозревал, что высокими нравственными качествами тот не отличался. Папенька Никиты обмолвился как-то: инженер был прежде очень дружен с семьёй покойного ныне доктора. А после смерти оного даже и не подумал помогать его вдове! И не играло роли, по какой именно причине он позабыл дорогу в дом на бывшей Остроженской улице.

2

Сейчас был конец декабря: Рождество уже наступило, и все готовились встречать новый, 1903 год. Наряженные ёлки стояли даже в самых небогатых домах, и святочные гулянья не прекращались даже ночами. А тем утром — в то время, когда Никита лишь заканчивал разносить почту, — со стороны Кремлевского сада уже доносились громкие хлопки запускаемых шутих. Кто-то и темноты не дождался, чтобы устроить фейерверк.

Да, святки — это были веселые деньки! Но впервые поработать почтальоном Никита надумал ещё полгода назад, когда в гимназии начались летние вакации. И ему тогда пошли навстречу: приняли на службу с условием, что он будет разносить корреспонденцию три дня в неделю. Никаких проблем с этим не возникло — ведь начальником губернской почтово-телеграфной конторы был двоюродный брат его маменьки. За Никитой закрепили Остроженскую улицу, которая сделалась теперь улицей Жуковского (Жуковской — как в городе все её именовали). И сменщик Никиты сразу же сказал ему тогда:

— Ты не беспокойся: вдова-докторша никаких газет и журналов себе не выписывает. И письма ей шлют только до востребования — на адрес почтамта. Она за ними сама раз в месяц приходит. К её дому приближаться тебе нужды не будет.

Причём он не обманул: в течение лета всё так оно и было. И никак не мог Никита предположить, что в первую же неделю рождественских вакаций его будет ждать такой вот сюрпризец! А ведь двоюродный дядя как чувствовал: отговаривал его работать зимой. Говорил: в декабре по утрам темно и холодно, да ещё и снегом улицы заметает. Тяжеловато придется — ходить с увесистой сумкой. Однако Никита доброго совета не послушал...

Когда минувшим летом он в каникулярное время начал разносить почту, то этим, конечно же, хотел заслужить одобрение отца. Тот любил повторять: «Империю рано или поздно погубит презрение нашего класса к труду. Аукнется это нам, дворянам, — помяните моё слово». Однако у Никиты, когда он решил заделаться почтовым служащим, были и практические резоны. Почти у всех его гимназических приятелей имелись дома граммофоны с пластинками, а вот папенька Никиты не мог позволить себе потратиться на такую дорогую игрушку: самый простой музыкальный аппарат, какие в трактирах заводили, стоил пятнадцать рублей. А они своей кухарке платили семь рублей в месяц!

И лишних денег у них в семействе не было. Отец Никиты прежде был профессором Императорского Московского университета — преподавал там на факультете филологии. Но четыре года назад его папеньку выслали в Тулу, откуда он был родом — под надзор полиции. И живший в Туле дедушка Никиты — отец его маменьки — говорил: «Хорошо хоть одной высылкой дело обошлось!»

Случилась тогда пренеприятная история, из которой Никита, которому в то время было всего восемь, уловил только самую суть: папеньку студенты позвали на заседание социал-демократического кружка, а когда он туда пришел, началась полицейская облава. В том доме нашли какую-то запрещённую литературу, и не стали разбираться, кому она принадлежала. Всех участников кружка из университета вышибли, а папеньку мало что уволили — так ещё и запретили ему жить в Москве. Так что в приготовительный класс гимназии Никита пошел уже в Туле — где у его отца имелась небольшая городская усадьба, доставшаяся ему от родителей.

И все деньги, которыми их семейство могло теперь располагать — это были доходы от переводов иностранной литературы, которые папенька выполнял по заказу разных издательств. А ведь у Никиты была сестрёнка, которой недавно исполнилось девять — так что в следующем году её непременно надо было отправлять в гимназический приготовительный класс. Да ещё и шестилетний брат у них имелся. Так что о покупке граммофона и заговаривать нечего было. Маменька Никиты ради экономии сама разбила огород на приусадебном участке — выращивала там овощи, чтобы не платить за покупные. И родители наверняка были довольны, что Никита сам зарабатывает деньги себе на карманные расходы — ничего не просит у них. А как он потом своими деньгами распорядится — это будет его личное дело. За лето он уже скопил двенадцать рублей, а дедушка подарил ему на Рождество полуимпериал: золотую пятирублевую монету. Так что теперь уже можно было отправляться за приобретением в магазин «Граммофон», что располагался в доме-«утюге» на пересечении Петровской и Посольской улиц. Оставалось только немного подсобрать на грампластинки, некоторые из которых стоили до полутора рублей. А самые популярные записи — ещё больше.

И работа почтальона отнюдь не представлялась обременительной ему, двенадцатилетнему сыну бывшего университетского профессора. Жили они на Верхне-Дворянской улице, которую лишь в нынешнем, 1902 году, переименовали в Гоголевскую — в честь пятидесятилетия со дня кончины автора «Мёртвых душ». И, пройдя от начала до конца отведенную ему Жуковскую, Никита просто поворачивал направо: шёл к их усадьбе. Ему даже не нужно было возвращаться в почтово-телеграфную контору — сдавать казённую сумку. Родственные связи давали преимущество: ему разрешали забирать её домой; никто не подозревал его в том, что он решит присвоить имущество конторы.

Одно только было плохо: отправляясь по почтовым делам, Никита должен был переодеваться в «затрапез» — как называла эту одежду их кухарка Агаша. Да и то сказать: не мог же он, к примеру, в гимназическом мундире почту разносить? Но, если бы кто-то из одноклассников заметил его, разгуливающего по городу в столь не авантажном виде, было бы стыдно до крайности. Потому Никита и старался всегда закончить работу пораньше. Он был ранней пташкой, прямо как поэт Жуковский, в честь которого назвали улицу. Тот, говорят, ежедневно поднимался в пять утра — никогда этим правилом не пренебрегал. Чем раньше поднимешься, тем больше дел переделаешь за день.

И тем утром, опустив свежий номер «Тульских губернских ведомостей» в последний на улице почтовый ящик, Никита даже успел перед тем пробежать глазами заметки на первой полосе. В одной из них сообщалось: из губернского тюремного замка совершил побег опасный преступник. Имя его не упоминалось, зато были приведены две фотокарточки беглеца: в профиль и анфас. Мужик был страхолюдный: волосы растрепаны, чёрной бородой зарос чуть ли не по самые глаза. И в заметке призывали горожан быть бдительными и соблюдать осторожность. Однако гимназист-почтальон решил: такого субъекта первый же городовой опознает, задержит и препроводит обратно в тюрьму — ту, что выстроили много лет назад на смену снесённому острогу. Так что волноваться в действительности совершенно не о чем.

Куда дольше его взгляд задержался на другом объявлении: «Ювелирная фирма Ивана Петровича Хлебникова извещает: сумма вознаграждения за помощь в возврате похищенных бриллиантов, предназначавшихся для изготовления изделий по заказу Августейшей семьи, увеличена до двадцати тысяч рублей золотом». Гимназист-почтальон попробовал вообразить себе такую гору денег в материальном виде — и не смог. Воображения не хватило. Так что он со вздохом опустил газету в чужой почтовый ящик: у его собственной семьи не было лишних шести рублей, чтобы оформить годовую подписку. Так что дедушка приносил им свои номера «Ведомостей», когда приходил в гости.

Но, впрочем, огорчение его было мимолетным. И когда Никита закончил с доставкой корреспонденции, то пошёл домой, улыбаясь. Представлял, как будут прыгать от радости сестрёнка и брат, когда граммофон появится у них в доме. И маменька наверняка просияет! У неё ведь так давно не было ничего приятного — она даже ни одного нового платья себе с самой Москвы не пошила. А уж как ему хотелось её порадовать: чтобы у неё разгладилась, наконец, складка между бровей, когда она станет слушать пластинку с ариями своего любимого Шаляпина. А, может, и записи Энрико Карузо удастся раздобыть! Конечно, папенька поначалу, быть может, и поворчит. Скажет: лучше бы его старший сын потратил деньги на книги. Но потом…

Однако на этой мысли Никита будто споткнулся. Он вдруг уразумел: в почтовой сумке, которую он считал опустошённой, до сих пор что-то лежит. И это не только тетрадь с карандашом, в которой должны были расписываться получатели посылок и телеграмм.

Гимназист-почтальон замер на месте, пошарил в сумке рукой — всем сердцем надеясь: ему просто померещилось. Ничего там не осталось на самом деле! Просто сумку пошили из толстой свиной кожи, вот она и бьёт его по левому боку. Вот сейчас он всё проверит, и...

Посылка оказалась очень легкой — потому Никита поначалу и не заметил её. Она представляла собой нечто мягкое, обёрнутое в крафтовую бумагу и перетянутое шпагатом. Размером и формой свёрток напоминал некрупный кабачок цукини. Маменька Никиты минувшим летом выращивала такие на их огороде. И на коричневой бумаге чернилами был написан адрес — тот самый, по которому прежде гимназист-почтальон не доставлял корреспонденцию ни разу.

Глава 2. Гость из подполья

1

В доме Никиты, хоть и весьма скромном, имелся электрический дверной звонок. Но, конечно, в жилище покойного доктора ничего такого не обнаружилось. Да и то сказать: электричество в тульских домах стало появляться лишь в позапрошлом году, а хозяйка дома к тому времени уже овдовела. И вряд ли могла потратиться на электрификацию. Никаких столбов с проводами возле дома с мезонином, разумеется, не было. Но зато на крыльце, которое выходило прямо на улицу, имелся чугунный дверной молоток: в виде жуткой горгульи с раззявленной пастью. На ступенях крыльца лежал слой снега, а сам молоток покрылся таким налётом инея, что не могло быть сомнений: к нему с начала зимы никто не прикасался.

«Да чем же вдова-докторша питается, коли она из дому не выходит?» — мелькнула мысль у Никиты. И тут же воображение подкинуло ему картинку — чем. Причем оказалась она такой натуралистической, что гимназист-почтальон чуть было не развернулся на 180 градусов и не припустил обратно к дому. Туда, где ведьмы-людоедки не обретались. Где стояла ёлка с горящими свечками, и прямо с улицы ощущался аромат сдобного теста, из которого пекла пирожки кухарка Агаша.

Однако он встряхнул головой, одёрнул себя: в доме вполне мог иметься и чёрный ход, которым могли воспользоваться и хозяйка, и посыльный с продуктами. А что она человечиной пробавляется — так ведь не появлялось уже несколько лет ни одного покойника, которого хоронили бы иссохшим до состояния скелета! Если бы такие случаи были, весь город говорил бы о том! Разве нет?

Но, едва только гимназист-почтальон обнадежил себя этой мыслью, как в голове у него возникла другая: а, может, хозяйка дома попросту отдала Богу душу? И теперь лежит в одиночестве, обращаясь в промёрзшую мумию? Над печной трубой дым не поднимался — это Никита ещё издалека заприметил. И, стало быть…

Но и этой части своего рассудка он волю не дал: в два шага взошёл на крыльцо, снял рукавицу и постучал молотком в дверь. Понимал: если он не сделает этого прямо сейчас, то так и уйдет — с посылкой в сумке. А тогда ему придётся идти к двоюродному дяде и признавать: со своей работой он не справился. Потому что оказался дурачком и поверил сказкам, какими пугают малых детей.

На стук никто не отозвался, и Никиту окатила волна облегчения. Ведь если хозяйки нет дома, он с чистой совестью отсюда уйдёт. А уж почему она ему не отпирает — не его дело. В городе имеется полицейское управление, вот пусть оно и разбирается с пропажей жительницы, если таковая — пропажа — и в самом деле случится.

Но всё же — исключительно для очистки совести — гимназист-почтальон снова взялся за молоток и постучал ещё раз. А в следующий миг забыл дышать: из-за двери донеслись даже не шаркающие, а какие-то скребущие шаги. Никита всё ещё держался за голову горгульи, и при этих звуках так вцепился в ледяной металл, что его руку будто ледяной молнией пронзило — до самого локтя. Но, если бы не эта опора, он, пожалуй, попросту упал бы: ноги у него внезапно подогнулись.

Между тем громыхнул засов, и дверь начала открываться внутрь — с адским скрипом, как будто по чьим-то зубам провели ржавым напильником. А потом между полотном двери и косяком возник небольшой — примерно в ладонь шириной — зазор. В него с улицы проник мутноватый свет несолнечного морозного утра, и гимназист-почтальон увидел за дверью изжелта-бледное лицо (старухи) женщины, облачённой в какое-то серовато-синее платье, с чепцом на голове — такого же неопределённого цвета.

— Что вам угодно, молодой человек? — вопросила она — надменно и твёрдо, хотя и с заметным немецким акцентом; вероятно, не такой уж она была и старухой.

И Никита собрался ей ответить, но внезапно у него сдавило горло. Морозный воздух всё никак не мог в него проникнуть, когда он пытался сделать вдох. И гимназисту-почтальону потребовалось не меньше четверти минуты, чтобы набрать в грудь воздуха и выговорить:

— Почтовая служба, сударыня! У меня для вас посылка.

Он вытянул из сумки свёрток в крафтовой бумаге и, держа его в одной руке, полез за тетрадкой, где нужно было расписаться в получении корреспонденции. Однако женщина не спешила открывать дверь шире — чтобы он мог посылку ей передать. Через малый просвет она взирала на Никиту с выражением, смысл которого гимназист-почтальон не мог истолковать. В её глазах, которые были голубыми и на удивление яркими, присутствовало то ли подозрение, то ли какой-то недоверчивый испуг — одновременно и радостный.

— А что же это на вас нет почтовой униформы? — спросила, наконец, хозяйка дома — выдержав такую паузу, что у Никиты за время её молчания спина успела сперва вспотеть, а затем остыть на ледяном ветру, что задувал вдоль улицы.

— Я работаю на половину оклада и только в каникулярное время, — выговорил Никита(С чего мне вообще объясняться с этой полоумной?!). — Униформа мне не положена.

Теперь женщина странным взором окинула его всего, с головы до ног. И так пристально посмотрела ему в лицо, что у Никиты едва-едва хватило сил не потупиться — выдержать её взгляд. У него даже глаза заслезились от напряжения. А женщину, казалось, осмотр удовлетворил.

— Хорошо, заходите, — кивнула она, распахнула дверь, а сама отступила назад.

— Нет-нет! — заторопился Никита. — Вы просто примите посылку и распишитесь за неё! А заходить я не буду!..

Однако скребущие шаги доносились уж откуда-то из глубины прихожей. Хозяйка дома явно удалялась от входа.

— Сударыня! — окликнул её гимназист-почтальон.

И, конечно, никакого ответа не последовало.

У Никиты так скрутило желудок, что он подумал: ещё мгновение — и его вырвет. Но нет: спазм отпустил. И даже дышать он мог теперь более или менее нормально.

«Оставлю дверь открытой! — решил он. — Если что — всегда успею выскочить на улицу. Эта карга ни за что меня не догонит».

С такой мыслью он и переступил порог.

2

Удивительно, но в доме он не ощутил холода, как ожидал. Напротив, Никиту моментально обволокло душное тепло, так что он даже расстегнул свой тулупчик, в котором всегда разносил почту. А рука, в которой он сжимал посылку, моментально взмокла — так что оставила темноватый оттиск на крафт-бумаге. Никита увидел это, когда положил сверток на резной столик из красного дерева, что стоял в прихожей, в паре шагов от входной двери. На этот же столик он пристроил регистрационную тетрадку, раскрыл её и положил на разворот остро заточенный карандаш. Передавать что-либо хозяйке дома из рук в руки у него не было ни малейшего желания.

— Будьте любезны, сударыня, расписаться вот здесь — в подтверждение того, что отправление вы получили, — проговорил он, надеясь, что в слабо освещенной прихожей хозяйка дома не промахнётся мимо нужной строки — распишется там, где надо.

Свет проникал внутрь только через дверь, открытую на улицу. Но, как ни странно, морозный воздух вместе со светом в прихожую не пробирался. Жара в доме, казалось, всё возрастала — как в бане, где без конца поддают жару.

А женщина в чепце отчего-то не спешила подходить к краснодеревному столику: застыла в другом конце прихожей. Но при этом — вот удивительное дело! — на свёрток она взирала жадным и каким-то нетерпеливым взглядом. Даже окружающий полумрак не мог этого скрыть.

— Прошу вас, зовите меня Тереза Конрадовна, — произнесла, наконец, вдова-докторша; в доме её немецкий акцент сделался почему-то более заметным.

При этих её словах колыхнулись пряди седоватых волос, что выбивались у неё из-под чепца. И Никиту даже с расстояния двух метров обдало горячим воздухом и каким-то кислым, совершенно старческим запахом — как если бы докторше было уже далеко за семьдесят. Никита едва удержался, чтобы не отшатнуться. Вместо этого он коротко и вежливо отдал поклон, назвал хозяйке дома своё имя. Поступил так чисто машинально. Отнюдь не жаждал он ей представляться. Но — приличия требовали, чтобы он отрекомендовался в ответ.

Впрочем, хозяйка дома, похоже, не услышала его. Сгорбившись, низко опустив голову, Тереза Конрадовна смотрела куда-то вниз: в угол прихожей. Именно из него — а не из распахнутой на улицу двери — веяло почему-то ледяным сквозняком. И вдова-докторша вдруг простёрла в ту сторону правую руку — сделав такое резкое движение, что широкий рукав её платья скользнул к плечу. Руку она вытянула раскрытой ладонью вперед, будто повторяя знаменитый защитный жест Будды, которым тот якобы остановил бешеного слона; Никите рассказывал эту историю папенька. И конечность Терезы Конрадовны выглядела такой худой, что больше походила на кость, обтянутую сморщенной кожей.

«Да что же это — она тут с голоду умирает?» — содрогнувшись, подумал гимназист-почтальон. И мгновенно ему вспомнились истории о том, в каком состоянии хоронили несчастных докторских детей. Неужто всё семейство покойного доктора-немца голодало, а никому не было до этого дела?

Никита знал: в Туле имелась хоть и небольшая, но весьма влиятельная немецкая община. Это пошло с семнадцатого века, когда на первые железоделательные заводы, что создавались в городе, приглашали мастеров из Германии. А в петровскую эпоху число их ещё больше возросло: требовались специалисты на казённую оружейную фабрику, основанную по царскому указу. Ну, а потом дети таких специалистов на родину предков не возвращались — оставались служить России. И в Туле немцы пользовалась немалым уважением. Они и лютеранской кирхой давно обзавелись, и на самом большом городском кладбище — Всехсвятском — им выделили отдельный участок, для прохода на который соорудили красивые ворота: в готическом стиле.

А ещё Никита слышал от отца и дедушки, что в прошлом веке чуть ли не все тульские губернаторы были из немцев. Да и сейчас традиция не прервалась: Тульской губернией управлял Владимир Карлович Шлиппе, с которым дедушка Никиты водил знакомство. Конечно, вряд ли Тереза Конрадовна претендовала на место в губернском бомонде, но чтобы приличная дама дошла до такого состояния!.. Неужто не нашлось никого, кто навещал бы её и поддерживал? Хотя бы еду ей приносил? Тем более что говорили: у её покойного мужа имелась в городе состоятельная родня!Но тут же Никита сам себя и оборвал: кто по доброй воле согласился бы сюда приходить? Да сама докторша — привечала ли она гостей?

А хозяйка дома между тем распрямилась, повернулась к нему.

— Как вовремя вы, молодой человек, подоспели с доставкой! — произнесла она с этим своим немецким придыханием; впрочем, невзирая на акцент, с грамматической точки зрения речь её была безупречно правильной. — Я бы заказала посылку до востребования, да побоялась: по такому гололёду до почтовой конторы не дойду. Еле-еле в прошлый раз добралась туда — когда заказ отправляла. А вещь эта мне крайне необходима! И безотлагательно!

С этими словами докторша пошаркала к столику, взяла в руки посылку и принялась развязывать на ней шпагат.

— Погодите, Тереза Конрадовна! — воскликнул Никита. — Пожалуйста, распишитесь сперва в получении! — И он кивком указал на раскрытую линованную тетрадь; подходить к хозяйке дома и подавать ей карандаш ему страшно не хотелось.

Но вдова-докторша опять его не услышала (Или, может, она только прикидывается тугоухой!). С сосредоточенным видом она возилась со шпагатом на свёртке, но распаковать посылку всё никак не могла. Почтовые узлы — не морские, развязывать их нетрудно; однако нужно их видеть, чтобы с ними справиться. А в таком свете, который имелся в прихожей, Никита и собственных рук почти не видел. Хотя он ближе, чем докторша, находился к входной двери — которая оказалась тут единственным источником освещения.

— Может быть, сударыня… Тереза Конрадовна… у вас найдутся поблизости какие-нибудь ножницы? Или хотя бы ножик — разрезать шпагат?

Никита уже уразумел: покуда вдова не вскроет посылку, расписки в получении ему не добиться.

Однако Тереза Конрадовна опять ничего ему не ответила. И Никита уже решил: придётся махнуть рукой на её жуткий вид и запах — подойти к ней и помочь распаковать сверток. Он даже сделал шаг в её направлении. Однако тут из угла прихожей уже не просто сквозняком повеяло. Гимназиста-почтальона окатило вдруг такой стужей, как будто он угодил в скандинавский ад Хельхейм. И эта моментальная волна холода Никиту словно цепью сковала. Всё, на что у него достало сил: повернуть голову в ту сторону, откуда изливался этот ледяной поток.

Гимназист-почтальон тут же решил: из-за сумерек зрение обманывает его. Однако и Тереза Конрадовна оглянулась через плечо, ощутив ледяной выплеск. Поглядела в угол — и уронила на пол свёрток, который так и не успела распаковать. Она явно увидела то же самое, что Никита.

Часть углового плинтуса лежала сейчас сбоку, возле стены — выбитая, быть может, той самой волной ледяного воздуха. И в щель, что образовалась между полом и стеной, просовывались две руки. Вероятно, человеческие. Вот только Никита никогда в жизни не сумел бы вообразить человека, которому они принадлежали. Что там — тощие конечности Терезы Конрадовны! Она-то, оказывается, была ещё упитана в сравнении с тем, кто пытался вылезти сейчас из-под пола.

Руки подпольного создания являли собой кости, на которых и кожи-то почти не просматривалось. А то, что от неё оставалось, свисало такими рваными клочьями, что казалось: их отрывали зубами. Да ещё и жевали то, что находилось рядом с разрывами. И, хотя раны не кровоточили, Никита ни за что не назвал бы их зажившими. Они выглядели скорее примороженными. Что было и неудивительно, учитывая, каким холодищем веяло из того угла.

Однако даже не этот рваный вид ужасал в появившихся руках более всего. За доски пола существо цеплялось пальцами, ногти на которых отросли до такой степени, что, пожалуй, оказались бы подлиннее, чем когти тигров, которых Никита видел когда-то в Московском зоопарке. Хотя и это было не самое худшее. Ногти рваного (монстра) человека были сплошь черны, как если бы их обладателю ежедневно приходилось разгребать ими землю. Там и сям их покрывали трещины. А из-под одного ногтя — что находился на большом пальце левой руки — вылезал, извиваясь, тонкий белёсый червяк.

У Никиты снова скрутило желудок. И как он пожалел теперь, что съел сегодня утром четыре пирожка с капустой, прежде чем идти разносить почту!

А руки того, кто выбирался из-под пола, высунулись уже наружу по самые локти. И стали видны обшлага задравшихся рукавов какого-то партикулярного пиджака — когда-то вполне приличного, должно быть. Пиджачная материя, как видно, зацепилась за края того разлома, что образовался в полу. И человек, выбиравшийся наружу, попытался высвободить руки: принялся дергать ими — часто и асинхронно. Двигал он ими так быстро, что у Никиты от этого мельтешения даже голова закружилась. А Тереза Конрадовна подала, наконец, голос — яростно выкрикнула:

— Geh weg!1

И ровно в этот момент жуткое создание сумело вышибить одну из досок пола — что была к нему ближайшей. Так что руки его перестали мельтешить: он высвободил их до плеч, упёрся ими в край пролома, потянул себя вверх. А затем из-под выбитой доски показалась голова. Да нет, какая там голова: череп, на котором тоже почти не осталось кожи! Это нечто повернуло то, что могло бы считаться его лицом, к Терезе Конрадовне. И Никита увидел, как безгубый рот рваного чудища раззявился, а в мутных зенках, что едва виднелись в запавших глазницах, возникло вполне человеческое выражение: алчное торжество.

Никита не сдержался — издал громкий возглас ужаса. А чудище, само собой, его услышало: начало поворачивать голову в его сторону. Медленно — словно её крепили изъеденные ржавчиной шарниры. И гимназист-почтальон не стал дожидаться, что будет дальше. Развернувшись на каблуках, он рванул к двери на улицу с такой скоростью, что пустая почтовая сумка ощутимо надулась воздухом у него за спиной.

«Только не оглядывайся! Не оглядывайся!..» Ни единой другой мысли в голове Никиты не возникло.

И всё же он не выдержал: возле самого выхода оглянулся-таки. Рассмотреть (Повезло!) ничего не успел; однако из-за того, что он не глядел под ноги, гимназист-почтальон так сильно запнулся о порог, что лишь чудом устоял на ногах. Судорожно взмахнув руками, чтобы удержать равновесие, Никита сбил с головы свою меховую шапку-ушанку — и она покатилась, будто живая, обратно в дом. Но, по счастью, она тоже была из его затрапезной униформы. Так что Никита даже и не подумал за нею возвращаться. С непокрытой головой, в распахнутом тулупе он выскочил на улицу Жуковского и, очертя голову, помчал по направлению к Гоголевской: к живому миру, к дому. Пока он бежал, сумка ударяла его по левому боку, но теперь в ней точно ничего не лежало. Даже тетради, в которой Тереза Конрадовна так и не расписалась, там не было.

1 Пошёл прочь! (нем.)

Глава 3. Белое одеяние

1

Он начал замедлять бег лишь тогда, когда пересекал Петровскую улицу, от которой до его дома оставалось всего два квартала. Она круто уходила под гору — к Посольской. И Никита — по привычке, которая возникла у него ещё полгода назад, — посмотрел туда, где в нижней части уличного склона располагался дом-«утюг» с магазином «Граммофон». А потом, сам на себя удивляясь, остановился.

То, что он бросил женщину один на один с монстром — это, конечно, был поступок не очень-то рыцарский. Однако Тереза Конрадовна на девицу в беде не особенно походила. И, раз уж она прожила в том доме столько лет в полном одиночестве — стало быть, могла сама о себе позаботиться. Да ещё и оставалась вещь, о которой Никита, к своему стыду, не мог не думать: а кто она сама-то была — эта карга? Может, надо было не её спасать, а от неё спасаться? И вопрос был: а не порождением ли её колдовства являлось то чудище с чёрными ногтями? Ведь как-то же оно возникло!

Правда, до сегодняшнего дня гимназист-почтальон в колдовство не верил. Ну — почти не верил… Однако он не мог делать вид, что в доме с мезонином ничего экстраординарного не произошло. Изобразить, будто ему всё примерещилось. И на Петровской улице Никиту заставили остановиться не сомнения в реальности увиденного, а соображения чисто практического свойства.

Ясно было: после сегодняшнего происшествия он уже не сможет служить в почтовом ведомстве. Даже родственные связи ему не помогут. И это будут просто пустяки, если ему всего лишь откажут от места! Так произойдет лишь в том случае, если кому-то, кого отправят в дом Терезы Конрадовны (Пожалуйста, пусть это буду не я!), удастся забрать у карги почтовый регистрационный журнал, в котором та распишется за полученную посылку. А если сделать этого не удастся? Что, если жуткий монстр, вылезший из-под пола, прямо сейчас расправляется с вдовой-докторшей? И завтра в доме обнаружат только её растерзанный труп? Даже если она сама этого монстра и создала, он вполне мог выйти у неё из-под контроля. Ведь неспроста же она пыталась отослать его прочь!

«И окажется удачей, если она так и не успеет распаковать посылку!» Никита так устыдился этой своей мысли, что чуть было не влепил самому себе оплеуху. Но с другой стороны, с другой стороны… Пожалуй, для него, гимназиста-почтальона, такой вариант и вправду мог явиться спасением. Он ведь прочёл обратный адрес, что значился на том свёртке: посылку прислали из-за границы. Из Германии — из Мюнхена. Конечно, если получателя не окажется в живых, обратная пересылка влетит в копеечку почтово-телеграфной конторе, однако эти расходы — уже не забота Никиты. Но во что может обойтись компенсация стоимости такого отправления, если оно окажется утрачено?.. А он знал: ответственность за подобную утрату ляжет на того, по чьей вине она произошла. То есть — на него, гимназиста-почтальона.

И ладно ещё будет, если денег, скопленных им на граммофон, хватит, чтобы эти расходы покрыть! А если — нет? Если окажется, что посылка эта стоила пятьдесят рублей? Или, скажем, сто? Откуда его родители возьмут такие деньги? Маменькины украшения продадут? Хорош старший сын, нечего сказать! Мало того, что шапку потерял, что все заработанные деньги профукал, так еще и невесть в какие расходы вогнал семью!

Конечно, существовал способ снять с себя ответственность за случившееся: обратиться к властям. Он вернется домой и расскажет папеньке обо всём, что произошло. И, предположим, папенька ему даже поверит. Но вот дальше-то — что? Они вместе пойдут в полицейское управление, и Никита всё то же самое там изложит? И что решат полицейские чиновники? Что изнеженный сынок высланного из Москвы профессора испугался какого-то мельтешения в углу и дал дёру из дому, куда ему нужно было доставить посылку? Наслушался баек гимназических? Или, может, он ту посылку просто потерял, а теперь не хочет за неё платить? А, может, он и вовсе посылку присвоил?

От последней мысли Никиту даже обдало жаром, хоть он по-прежнему был в незастегнутом тулупе и, само собой, с непокрытой головой. Каким способом он стал бы доказывать, что подобные обвинения — несправедливы? Главное же: если полиция всё-таки отправится в дом с мезонином, и Тереза Конрадовна окажется мертва, посылка всё равно может не найтись.

И тут вдруг Никиту ожгла такая мысль, что все предыдущие неприятности, которые он себе представлял, показались ему чепухой на постном масле. Ведь если Терезу Конрадовну обнаружат убитой, тут же выяснится: он был последним, кто видел её живой! Даже если он будет молчать обо всём, что на его глазах происходило в её доме. Ведь его почтовая регистрационная тетрадь так и осталась лежать на столике из красного дерева! Бесполезно будет врать, что тетрадь и посылку он где-то обронил. Такое враньё тем более сделает из него первого подозреваемого! И уж тогда речь пойдёт не о денежном начёте! Никита не знал — отправляют ли несовершеннолетних на каторгу за убийство? И совершенно, совершенно не желал это узнавать!..

— Я должен туда вернуться! — произнес он так громко, что трое ряженых детишек, пробегавших мимо, с удивлением на него посмотрели. — Иначе — никак…

Он запахнул, наконец, свой тулуп. И поднял воротник — чтобы ветер хоть за пазуху не задувал. А потом развернулся и пошагал по Гоголевской улице обратно: к бывшей Остроженской, к жилищу вдовы-докторши. И к монстру, который у этой карги почему-то проживал под полом.

2

Дверь дома с мезонином так и оставалась распахнутой. Никита ожидал, что за порог успело намести небольшой слой снега, пока он отсутствовал. Но за дверью он увидел только пятно влаги. Если снег и попадал в этот жуткий дом, то, похоже, таял сразу же — из-за противоестественной жары, что царила внутри.

— Тереза Конрадовна! — Никита, всё еще стоя на крыльце, попробовал заглянуть в прихожую через дверной проем. — Вы дома?

Более глупого вопроса он, пожалуй, задать не мог бы. Однако изнутри ему всё равно никто не ответил.

Гимназист-почтальон сделал глубокий вдох, потом длинно выдохнул. Облачко пара вырвалось у него изо рта — и показалось Никите похожим на уменьшенную копию жуткого белого кита Моби Дика из романа Германа Мелвилла. «А ведь Моби Дик тоже был людоедом: откусил ногу капитану Ахаву!..» — мелькнуло у гимназиста-почтальона в голове. Но откуда возникло это «тоже» — он даже разбираться не хотел. Заходить-то всё равно надо было!

Он помедлил ещё миг, а потом сделал шаг внутрь.

Первое, что Никита понял: вдова-докторша справилась-таки с почтовыми узлами. Рядом с краснодеревным столиком валялась на полу развёрнутая обёртка из коричневой крафтовой бумаги. И тут же лежала, брошенная, какая-то одежда из белого шёлка — явно извлечённая из посылки. Никита не понял, что это было: платье? изысканная ночная сорочка? Заметил только удивительно искусную вышивку — белым шёлком по белому — на длинной манжете, которой заканчивался один из рукавов.

«Такая вещь, пожалуй, стоит побольше ста рублей!» — мелькнуло у гимназиста-почтальона в голове. Он окинул взглядом прихожую, ища свою шапку, которую давеча здесь бросил. Но, как ни странно, её не увидел. Цигейковая ушанка пропала без следа.

Зато, осматривая полы, он понял: из посылочного свёртка было извлечено и кое-что другое. Рядом с белым шёлковым одеянием лежал на полу предмет, который Никита принял сперва за чёрный полотняный кисет — в каких держат табак.Но потом он заметил: тесёмки,продетые в горловину этого мешочки, были слегка растянуты. И на пол из него высыпалось небольшое количество содержимого. То был не табак — то была земля: рассыпчатая, бурая. На полу она образовала крохотный курганчик.

Однако потом Никита снова перевёл взгляд на шёлковую вещь. И с трудом подавил желание снять резиновые галоши, надетые у него поверх сапог. Казалось немыслимым пачкать уличной грязью пол, на котором лежало белоснежное одеяние. Остановила гимназиста-почтальона даже не мысль, что он уже заходил в прихожую, галош не снимая. Остановило его соображение: эти галоши мануфактуры «Треугольник», за которые было заплачено два рубля, ещё должны были перейти к его младшему брату — когда у него самого нога вырастет. А ну, как отсюда ему придётся удирать очертя голову? И новенькие галоши тогда придётся бросить!..

Гимназисту-почтальону тут же вспомнилась фраза из пушкинского «Скупого рыцаря», которую с горечью повторял после отъезда из Москвы его папенька: «О бедность, бедность! Как унижает сердце нам она!» Никита подумал: вот теперь-то смысл этой фразы он уловил в полной мере!

Он пошел через прихожую, всё время смотря себе под ноги — чтобы ненароком не наступить на киппенно-белое одеяние.Оно распласталось на полу подобием паруса какой-нибудь шхуны, вроде «Пекода» капитана Ахава. И, похоже, из шёлка пошита была никакая не ночная сорочка. Такого количества материи хватило бы на четыре или пять сорочек для женщины с комплекцией как у Терезы Конрадовны! А теперь белая пелена устилала весь пол возле краснодеревного столика, на котором так и лежала регистрационная почтовая тетрадь. Никита поколебался мгновение, а потом наклонился, ухватив шелковое одеяние за самый краешек — намереваясь отбросить его в сторону. И в этот момент из того самого угла (Больше холодом оттуда не веет!) до него донесся голос — вялый, едва слышный и словно бы не вполне человеческий:

— Пожалуйста, подайте мне эту вещь, молодой человек!

Никита вздрогнул и, не выпуская края материи и не распрямляясь, на голос повернулся. И понял, почему с той стороны больше не поступает поток ледяного воздуха.

Тереза Конрадовна сидела на полу рядом с куском выбитого плинтуса. Свою правую руку — с задранным до самого плеча рукавом сине-серого платья — она держала наотлёт: вытянутой в сторону отверстия между полом и стеной. Только вот — никакого отверстия там больше не было. Его полностью перекрыло собой то существо — с чёрными ногтями, под которыми жили червяки. Но теперь Никита видел не только его (череп) голову и руки. Макабрическое создание выбралось из-под пола целиком. Сидело на корточках, подтянув к груди невероятно тощие колени, брючины на которых были прорваны. Обуви на нём не имелось, так что Никита превосходно разглядел перепачканные землёй ступни этого монстра — с такими же грязными и чёрными ногтищами, как и на его руках. А рядом с его левой ногой валялся комок тёмно-коричневого меха (Так вот что сталось с моей шапкой!); и был весь измочаленный и как будто обгрызенный.

Всё это гимназист-почтальон уловил за долю секунды. И даже не успел увиденному ужаснуться. Ибо уже в следующее мгновение понял: главным тут был вовсе не вид подпольной твари, которая словно бы явилась сюда из самого ада. Главное — было то, чем эта тварь занималась. Притянув к лицу-черепу обнажённую руку Терезы Конрадовны, скелетообразное существо эту руку обгладывало: одними дёснами — ни одного зуба в его пасти Никита не видел. Однако отсутствие зубов не очень-то и мешало пожирателю человечины. Гимназист-почтальон разглядел, как от предплечья вдовы-докторши отслоился кусок плоти, который людоед моментально втянул в себя. Совершенно беззвучно. Как не издала ни единого звука и женщина, которую он истязал. Хотя Никита увидел: от того места, где должна была образоваться рана, поднялось вверх облачко пара,после чего в прихожей возник запах горелого мяса — как если бы кто-то прижёг раскаленным металлом руку Терезы Конрадовны. Но та лишь перевела взгляд своих удивительно ярких голубых глаз на Никиту — попросила во второй раз:

— Прошу, дайте мне это! — И она указала глазами сперва на белый не-парус, лежавший на полу, а потом на приоткрытый мешочек с землёй; голос её, казалось, сделался ещё более вялым и потусторонним, чем тогда, когда она обратилась к гимназисту-почтальону в первый раз.

Если бы Никита успел что-то обдумать, вряд ли он решился бы на подобный поступок. Однако с ним произошло что-то — как будто некая внешняя сила перехватила контроль над его телом. Гимназист-почтальон отпустил край белого одеяния, ухватил свою плотную кожаную сумку за ремень и, крутя её над головой наподобие пращи, ринулся к макабрическому созданию. Кажется, он при этом даже кричал что-то — но это явно происходило без его воли. С размаху он хлестнул сумкой по левой щеке людоеда — то есть, по тому месту, где на его черепе когда-то находилась левая щека. Влепил монстру такого леща, что у того от полученной оплеухи череп, казалось, подпрыгнул на шейных позвонках. И Никита ощутил победную радость: сейчас голова бестии отвалится и покатится по полу.

Но — не тут-то было. Да, чудище выпустило руку Терезы Конрадовны, однако терять голову даже и не подумало. С удивительной для своей скелетообразной комплекции резвостью оно вскочило на ноги — встало в полный рост. И Никита понял: вторую оплеуху сумкой ему нанести уже не удастся. Монстр был слишком высок — удар пришелся бы ему в лучшем случае по плечам, обтянутым рваным партикулярным пиджаком.

Гимназист-почтальон отступил на шаг — и вовремя! Чудище выбросило вперед правую руку, сложив чёрные ногти в подобие искривлённого птичьего клюва. И клюнуть своего недруга оно явно намеревалось в лицо. Может, хотело с одного удара выбить ему глаз или насквозь прорезать щеку.

— Бегите! — вновь подала голос Тереза Конрадовна.

Однако Никита в её сторону даже не посмотрел. Не мог позволить себе и на долю секунды отвести взгляд от рваного существа, которое сделало к нему один шаг, потом — другой.А затем — ещё несколько шагов подряд. Вот когда он проклял тот день, когда ему пришла идея сделаться почтовым служащим на половинном окладе!

Гимназист-почтальон при каждом шаге противника пятился, но отступать ему приходилось не к входной двери. Дорогу туда устилала белой пеленой шёлковая ткань, и Никита ясно осознавал: идя спиной вперёд, он почти наверняка запутается ногами в её складках. И рухнет навзничь. После чего его не спасёт уже ничто.

Видимо, и Тереза Конрадовна поняла: выйти через парадную дверь злосчастный почтальон не сумеет. Краем глаза Никита уловил: женщина кое-как поднялась и, передвигаясь почти на четвереньках, обогнула его сзади. После чего в спину ему ударил новый поток холода — натурального, не призрачного. В доме вдовы-докторши действительно имелся чёрный ход. И сейчас она его дверь распахнула.

3

Никита сам не понял, как он выскочил на задний двор докторского дома. Зато он сразу уразумел, что заблуждался, думая, будто посыльные доставляли к чёрному ходу провизию для Терезы Конрадовны. Чтобы делать это, им пришлось бы отрастить себе крылья! Дверь открывалась внутрь дома, и, выскочив за порог, гимназист-почтальон сразу по колено провалился в сугроб. Заднее крыльцо явно не чистили с самого начала зимы. И выходило оно в большой заросший сад, через который должна была бы пролегать дорожка, ведущая к калитке в ограде. Вот только вместо дорожки имелись одни белые барханы. Но Никита всё равно устремился по снегу вперед — хоть ему при этом и показалось, что он идёт по реке против её течения.

Он и трёх шагов сделать не успел, как позади себя услышал то ли скрежет, то ли перестук. И тут же в глубине дома что-то прокричала Тереза Конрадовна. Чтобы не оглянуться, Никите пришлось напрячь все свои силы; он догадывался, кого — или что — увидит у себя за спиной. Калитка, казалось, отстояла от заднего крыльца на целую версту. И гимназист-почтальон даже не знал, не заперта ли она на ключ. Но всё равно продолжал идти.

А существо, которое пустилось его преследовать, явно тоже ступило в снежный занос. Костяного перестука Никита больше не слышал — его сменил скрип снега. И не слышал он также звука дыхания своего преследователя. Хотя это-то его ничуть не удивляло.Если это нечто и было когда-то человеком, те времена давно остались в прошлом.

Тут на ходу Никита задел корявую ветку старой яблони, нависавшую прямо над занесенной тропой, и его, как водой, окатило снегом. Ледяная крупа попала ему за ворот незастегнутого тулупа, но хуже всего — основная её часть угодила в почтовую сумку, клапан которой остался откинутым после недавней атаки на людоеда. И ясно было: сумку придётся бросить, как он бросил в доме и тетрадь. Не было у Никиты возможности тащить ещё и такой дополнительный вес — пусть и небольшой. Он хотел просто скинуть ношу с плеча, однако ремень сумки зацепился за истрепавшийся край ворота на его тулупе. На то, чтобы его отцепить, у Никиты ушла пара секунд, не более. Но — и этого преследователю хватило.

Гимназист-почтальон услышал позади себя свист рассекаемого воздуха — резкий, какой бывает на рыбалке, когда забрасываешь удочку. Уклониться в сторону Никита не успел бы ни за что, и он просто упал на землю: «рыбкой» нырнул в снег. Дыхание у него тут же пресеклось, а лицо и руки будто мазанули промороженной наждачной бумагой. Он тут же перекатился на спину и увидел: чудище снова выметнуло вперед свою рваную руку, сложив пальцы-кости щепотью — так что чёрные ногти стали имитацией клюва какой-то адской птицы.

И этой рукой монстр немедленно клюнул Никиту, метя ему в правый бок — словно решил пародировать орла, который клевал печень Прометея. Лишь в самое последнее мгновение гимназист-почтальон успел податься в сторону, так что рука-клюв вонзилась лишь в правый лацкан его тулупа. Причём не только пробила насквозь овчину, пусть и не новую, но ещё и ухитрилась вонзиться в землю, насквозь пройдя толстенный слой снега. Чудище явно обладало инфернальной силой. Однако, нанеся свой удар, оно на время потеряло равновесие: закачалось на своих костяных ногах, лишенных обуви. Так что Никита, бешено крутанувшись, вывернулся из пригвожденного к земле тулупа. И — почти ползком — переместился под старую яблоню, где снег был не таким глубоким.

Жуткая тварь тут же выдернула руку-клюв и повернулась к гимназисту-почтальону, вновь изготавливаясь для атаки. Всё, что Никита сумел — это закрыться почтовой сумкой, которую он всё-таки потянул за собой.Но он понимал, сколь бесполезен его манёвр: толстая свиная кожа будет для этой твари всё равно что папиросная бумага.

И тут вдруг что-то произошло. Никите померещилось в первый момент: на монстра тоже свалился снег с яблони, накрыв его с головы до ног. Фигура его разом перестала быть рваной — сделалась кипенно-белой. Лишь миг спустя гимназист-почтальон увидел Терезу Конрадовну — он и не заметил, как она к ним подобралась! А теперь ясно было: вдова-докторша набросила на жуткого костяного монстра то самое шёлковое одеяние, которое до этого лежало на полу.

— Скорее, скорее! — закричала женщина и замахала Никите своей покалеченной правой рукой. — Вставайте мне за спину!

И сейчас голос её уже не казался вялым и потусторонним: звучал чётко, решительно. Она будто команду отдавала.

Никита ослушаться и не подумал. Так же — почти по-пластунски — он обогнул чудище, которое яростно дёргалось под белым шёлком, и оказался позади Терезы Конрадовны. И почти тут же костяное существо продело свою жуткую башку в горловину (савана!это же саван!) белого одеяния. А потом стало оглядываться по сторонам, с видимой натугой выкручивая шею. Гимназист-почтальон опять притиснул к груди сумку, которую так и не бросил; он был уверен: чудище немедленно повторит свою атаку.

Однако всё вышло иначе. Жуткое создание бросило вертеть головой и вместо этого само крутанулось на месте, будто выполняя фигуру танца. А потом устремилось — ломкой костяной побежкой — к двери чёрного хода. После чего из прихожей дома донёсся деревянный стук и скрежет — как будто там возились с досками пола.