Побывальщины

Оморочница

Бабушка родилась в начале прошлого века на хуторе в многодетной семье.

Хозяйство было большое. По мере возможности и сил работали все, и взрослые, и ребятня.

Праздники отмечали весело и шумно - собиралась родня, приезжали гости. Всех угощали от души, много танцевали и пели. Ближе к вечеру, с наступлением темноты, принимались друг дружку пугать - пересказывали страшные сказки да былички. Тёплые воспоминания о том времени бабушка пронесла через всю жизнь и охотно делилась ими со мной. Рассказывала она не только о житье-бытье, но и об удивительных, порой необъяснимых случаях, произошедших с ней в реальности. И таких историй было довольно много.

Бабушка сильно не любила луну. В новолуние старалась на неё и вовсе не смотреть, да и мне запрещала, приговаривая при этом:

- Ну её, окаянную, от греха подальше. Не заметишь, как весь ум перевернёт! Полная луна, сытая, разомлевшая, безопасна. А эта – голодная! Только попадись ей!

Что значит голодная - толком не объясняла, повторяла лишь, что полная луна разом человека изменить может. Не внешне - только внутри. Надорвёт такая душу да вытянет жИву, выпьет до капельки, до самого донышка.

В оборотней бабушка совсем не верила.

Говорила, что нет такой магии, которая может человека зверем обратить. Есть лишь нездоровые люди – вроде одержимости у них, когда ощущают себя животным и повадки соответствующие проявляют.

Есть и другие – те, кто вправду оборачиваться способен. Только не физически, а, опять же, внутри, когда человеку открываются иные возможности. И начинает такой иначе чувствовать окружающий мир, воспринимать звуки и запахи как животное, и для всех таким животным и выглядит! Называется умение это отвод глаз. Для него знания нужны особые и практика, способность слышать природу.

Анна, родственница-бобылка, которая прижилась в бабушкиной семье, была простой безграмотной женщиной, но при этом владела удивительной и опасной практикой - могла проникать в разум животных и управлять ими. Да так, что животное полностью попадало под её волю. Этому научила Анну тётка. А ту – прабабка. Была она оморочницей, могла запросто мысли спутать, любого себе подчинить да наслать морок.

Про способность эту удивительную - первая из бабушкиных историй.

Раз, в Святочную неделю, взрослые и старшие ребята уехали к родне. На хуторе осталась малышня да Анна, чтобы за ними приглядывать. В отсутствие родителей детишки расслабились, заигрались допоздна. Анна при них сидела, одёжку штопала.

И вот ночью постучал кто-то в окно. Дело в общем привычное. Через хутор многие странники проходили. Кто переночевать просился, кто просто поесть.

Но в тот раз Анна не торопилась открывать. Всем примолкнуть велела, задула споро свечи да прислушалась. Вскорости стук повторился и зачастил от окна к окну. Поначалу лёгонькое постукивание было, робкое. После - усилилось, наддало.

Верочка, бабушкина близняшка, слюбопытничала - потёрла в уголке стекло и в дырочку глянула.

Видит - бабка незнакомая. Да страшенная такая! Кожа на лице чёрная, бугристая, а глаза белые, будто незрячие. Надвинулась к окошку близко-близко и скалится.

Верочка в крик! Едва её Анна успокоила. Обняла покрепче да давай читать что-то, повторять без конца. Не молитву, нет - совсем уж непонятные слова.

Не открыли той бабке двери, не пустили в дом. Так она до утра по окошкам стучала, всё пугала ребятню. И собаки ни разу голоса не подали - забились куда-то, попрятались.

Утром стихло всё. И когда посмотрели – не нашли под окнами бабкиных следов! Чистый нетронутый снег лежал, ровнёхоньким покрывалом.

Расставила тогда Анна по окнам плошки, ссыпала в них свячёный мак, траву особенную добавила да соль четверговую. Приготовления сделала - мало ли что. Только всё без толку оказалось. К вечеру опять явилась страшная бабка - скрюченная да горбатая, в руках мешок. Снова принялась под окнами блуждать да стучаться. Стукнет и ждёт, авось впустят.

Страшно ребятишкам опять, не спят, хнычат. Уже молитву завели, в уголке под образами в уголке поклоны клали. Бабка же знай стучит – да сильнее, чем в прошлый раз, злее!

Маленькие в рёв ударились, Анна их как-то отвлечь пытается - напевает что-то, внимание с бабки на себя перетягивает. Так до утра и дотянули.

На третью ночь пробралась старуха в сени!

Как – непонятно. Услышали только, что наружная дверь хлопнула с силой, хотя на крепкой задвижке была. Застучали по полу шажочки. И заскреблось, забормотало что-то совсем близко.

Пришлось тогда Анне своё умение применить – обняла каждого из детей да сказала, что уведёт бабку подальше от дома. Им же велела сидеть тихонечко, за дверь не соваться, до утра никому не открывать. И её саму не впускать, если до рассвета возвернётся.

После стала на четвереньки, голову опустила, замерла...

Бабушка вспоминала:

- Сколько так она простояла, не скажу.Не поняли мы, время тогда по иному текло. Из сеней-то в дверь билось уже, да сильно так! Думали, что совсем с петель вышибет. Собрались мы возле печи, обнялись, дрожим. Настенька, младшенькая, поскуливать принялась, я ей рот рукой зажимаю.

Вот и не сразу заметили, что нет Анны. Вместо неё - птица сидит, вроде сороки! Хвостом повела и шасть к двери. Остановилась и косит на нас, клювом водит. Верочка, та посмелее всех была, подошла, приоткрыла чуть дверь, перекрестившись. Птица и скользнула в щёлочку.

И загрохотало в сенях! Покатилось что-то. Зазвенело. Запричитал детский голосок, заплакал, помощи просить стал. Да жалостно так, горько. А в ответ птица застрекотала - яростно, громко.

Не стали мы смотреть, что там творится, лишь плотнее прижались друг к дружке. А как стихло всё - нас сон сморил, на полу придремнули до утра.

Вернулась Анна лишь с рассветом. Усталая да потухшая. Сказала, что не вернётся больше та бабка. Молчать нам велела, никому не рассказывать про то, чему свидетелями стали.

Маленькие, что с Анной тогда оставались, толком и не поняли ничего. Мы же с Верочкой обещание дали. Да только любопытство-то не пересилишь – пристали после, расскажи да объясни.

Вот тогда и поведала вскользь Анна про умение, что от тётки досталось. Про то, что сама пугается иногда этой своей способности и старается без нужды не применять.

Почему она птицей перед нами предстала, как с бабкой смогла справиться, что за нечистая к дом пролезть пыталась - не знаю. Анна немногословна была, ничего больше не стала объяснять.

Сухотник

От бабушки узнала я про сухотника, что с сухотницей парой ходит.

Сухотница – вроде странницы. Собой невелика, в лохмотья закутана. Тёмный платок почти скрывает лицо, за длинным подолом не видно ног, не человечьих - птичьих. В руке палка типа посоха – клюка.

Поднимется к кому-нибудь на порожек и постукивает в дверь – аккуратно так, легонечко. А откроют – она подтянет к себе клюкой да дохнёт в лицо.

И начинает человек маяться. Вроде не болеет ничем, а пустеет на душе. Ничем себя занять не выходит. Всё из рук валится, надоедает быстро, ничего больше не радует. Мечется человек, не может понять, что с ним приключилось, отчего так муторно и тоскливо сделалось. С родными ссоры затевает. Обижает их ни за что.

За его мытарствами после сухотник наблюдает – он по окнам подглядывать мастер. Иссохший да тонкий, вроде жердяя он, только не такой длинный. Подойдёт, обопрётся о стену и высматривает - что да как в доме.

Бабушка моя сама его не видела, но рассказывала, что старший из братьев, Лёнька, после встречи с нечистым этим заикой на всю жизнь остался.

Дело было так.

Ригу, что на гумне стояла, по осени подготавливали для сушки хлеба - окуривали травяным дымом, протапливали печь. Взрослые работу закончили, а Лёнька остался – за ямником присмотреть, чтобы огонь в нём полностью загас.

Сумерки осенние глухие. Надвинулись разом, все звуки поглотили. Тихо стало, тревожно. Собаки враз смолкли. Угольки тлеют, в темноте красным светятся - будто чьи-то злые глаза.

Струхнул Лёнька. Забоялся овинника, выскочил из риги. Но домой идти не решился – огонь всё ещё теплился в яме. Присел тогда Лёнька на бревно, достал дудочку, что из дерева сам выстругал да подул в неё тихонечко.

Мелодия слабая выходила. Робкая. Но Лёнька упорный был. Пробовал снова и снова. Увлёкся он и вдруг почувствовал чей-то взгляд. Поднял голову, а на риге, на коньке крыши, сидит кто-то на корточках. Не разобрать как следует - скрюченный весь, руки свесил низко и смотрит прямо на Лёньку.

Темновато было, но Лёнька ясно почувствовал – смотрит! И руками покачивает будто в такт мелодии. Замер Лёнька, от страха двинуться не может. А существо руками тянется, удлиняются они на глазах, почти до земли достали. Вьются змеями и к Лёньке всё ближе!

Он потом рассказывал, что даже пальцы разглядел – тонкие, похожие на старые прутья. А на месте ногтей - колючки.

Так бы это существо и схватило Лёньку, да только Анна-бобылка помешала.

Вышла она посмотреть, как Лёнька с заданием справляется, кликнула его от дверей.

Дёрнулся он, сморгнул – а существа-то и нет! Вроде и не тронуло Лёньку, но долго тот не мог от страха оправиться, заикаться даже стал. Детвора поначалу насмешничала, дразнилась. Да только Анна быстро всех приструнила, рассказала им про сухотника.

Обычно-то он по окнам подглядывает, иногда возле печной трубы на крыше таится и прислушивается, что в доме происходит. Но бывает и так – приметит кого-то из ребятни и забирает, уводит за собой. В те места, откуда возврата нет. Искать их бесполезно, без толку. Никто не знает, где обитает это существо.

Ветряк

Хутор, в котором жила многочисленная бабушкина родня, находился в степном краю.

Мельницы там в основном строили ветряные - ветряки. Некоторые помещались на окраине поселений, а иные ставили далеко в степи, в безлюдных местах. Считалось, что на удалённых мельницах работа ловчее ладится, потому что помогает мельнику неведомая таинственная сила.

Мельница, о которой рассказывала бабушка, находилась возле соседнего хутора, и подводы с зерном отправляли именно туда. Поверье о том, что на мельнице не должны находиться женщины и дети, не соблюдали, частенько брали с собой ребятню.

Своё первое впечатление от мельницы бабушка описывала так:

- Мельница та была, что диковинный деревянный дом! Огромный, высокий, на широкой каменной ноге. Крыша треугольником, а позади лёгкие крылья-лопасти.

Мельница виделась ей сказочным чудо-теремом, где зерно превращается в муку.

Ребятишкам подобные поездки были в праздник. Вокруг грудились подводы, кипела жизнь! Кто-то разгружал мешки с зерном, кто-то таскал в телеги припорошенные мукой тюки. И всё - под несмолкающие разговоры, шутки, смех. Народ встречался на мельнице со знакомыми, узнавал новости. Такой получался особый сход.

На мельницу ездили не только за мукой, но и за маслом. Бабушка рассказывала, что гнали тогда его из семян льна и репейника, называли постным.

В большие церковные праздники мельница не работала. Тем, кому выпадала срочная надобность в муке, приходилось добираться несколько часов до дальнего ветряка. Ехали с опаской – уж очень много страшных небылиц рассказывали о том месте.

Старая и ветхая мельница работала справно, хозяин же её путался с нечистою силой - ходили у него в помощниках мельничный да шишига.

Мельничный работал. Шишига же только мешалась и пакостила - невидимая для всех, крутилась рядом, защипать могла непонравившегося человека, муку рассыпать из мешка, спутать лошадям гриву, чтобы плутали на обратном пути.

Рассказывали, что в безветренные дни крутились лопасти колеса, продолжала молоть мельница. Всё потому, что старый мельник совершал особый обряд - собирал муку, осевшую на стенах, да набрасывал горстями на лопасти, приговаривая особый заговор.

Чтобы ненароком не захватить домой чего нехорошего с того ветряка, по возвращении телеги и мешки очищали обрядом – кадили ладаном, окуривали дымом трав, читали особые молитвы.

Как-то, дожидаясь своей очереди, переругались на той мельнице мужики. И уже дома обнаружили в мешках не муку – песок! Приехали на разборки к ночи, а мельница тихо стоит, не работает. Они к дверям, а тех нету! Туда-сюда - не смогли найти вход! Кричали, мельника звали, вокруг ходили – всё без толку. А когда, разозлившись, стали в стены колотить – выглянул оттуда кто-то белый, вытаращил красные глаза да послал их нутряным голосом по матушке. Они и рванули!..

Божились после, что существо прямо из стены вышло. Страшное, огромное! Не иначе то мельничный был, так они говорили.

Работники с хутора, случалось, тоже ездили на дальнюю мельницу, но детей с собой взяли только однажды. И то не всех, а старших мальчишек, чтобы на месте пособили.

Выехали в ночь и добрались рано, ещё до восхода солнца. Мельник к ним не вышел, но мельница работала, скрипели лопасти: торк-торк-торк…

Решили обождать маленько, задремали.

Мальчишкам же совсем не спалось.

Степь кругом, темень. И монотонный нескончаемый звук – торк-торк-торк… торк-торк-торк…

Не успокаивает, наоборот нагоняет всё больше жути!

Лёнька – бывалый уже, сухотника повидал и во всё верит. А Тимка – помладше, рассказами брата впечатлён, каждого шороха боится. Прижались друг к дружке, тихонько лежат.

И видят, как движется издали, из степи белый вихрь! Столбом до неба поднимается, бесшумно несётся, быстро. Долетел до мельницы и схлопнулся, а на его месте остался неповоротливый кто-то, приземистый, словно мукой белой обсыпанный! В двери постучал, а из-за них визгливым женским голоском как заругаются, как забранятся! После уже приоткрылась створка, впустили существо.

Пацаны, сами не свои от страха, хотели мужиков растолкать, чтобы уехать поскорее. Да те вскорости сами проснулись. А тут уже и мельник вышел – жестом велел мешки разгружать. Пришлось всем за работу браться.

Уж так хотелось Лёньке с Тимкой рассказать старшим про увиденное, но до дома дотерпели, смекнули, что лучше до поры о том промолчать. Послушали после, посмеялись. Анна же велела о том не болтать - так всем спокойнее будет.

Вунтериха

Доводилось ли вам слышать про вунтериху?

Мало и редко упоминается она в источниках. Указывается, что в родстве она с ночными страшилами и самим букой. То ли женой, то ли сестрой ему приходится.

Увидеть вунтериху можно только в темноте, по горящим глазам да золотым волосам разглядеть среди мрака. В волосах у неё тысячи светляков запутаны – к каждому свой жучок-фонарик привязан. Для чего – то не ведомо. Заведено так и точка.

Показывается вунтериха далеко не каждому, чаще её присутствие почувствовать, ощутить можно. Если долго не спится, лезут страшные мысли в голову, ползёт, сгущается темнота, съедает свет ночника или свечи – значит близко, где-то рядом вунтериха, с особым своим подарочком незваной пожаловала.

Принято считать, что заглядывает вунтериха лишь к детям - оставляет возле их кроваток что-то вроде оберегов. А как дохнёт в лицо – враз исчезнут сны. Но и кошмары отступят, больше не станут беспокоить.

Появление вунтерихи предвещает скорую встречу с букой – косматым чудищем ночным, для которого нет преград. Сквозь любую лазейку может просочиться бука в комнату, да не один - с огромным мешком в лапах. В нём прячет он детей, уносит куда-то в свой неведомый мир.

Тут-то вунтерихины подарочки и пригодятся! Кто вспомнит про них да применит против страшилы ночного – невредимым останется. И буку прочь отгонит, и про страх на всю жизнь позабудет.

Подарочки вунтерихи - глиняные колокольцы, пищалки непонятной формы, грубо выструганные деревянные трещотки. На вид незатейливы, но способны звучанием разогнать жуть, отвадить от дома злобных ночных существ.

А бывает ещё, что можно и самим у вунтерихи в гостях оказаться.

Про то - следующая история.

Знакомая моей тётушки, Антонина Ивановна, на пенсии осуществила давнюю мечту - купила дачу. Скромность крошечного нежилого домика с лихвой компенсировалась большим участком, щедро засаженным плодовыми деревьями и цветами.

Дача Антонины Ивановны с одной стороны граничила с заброшкой, отделялась от неё лишь хлипким покосившимся заборчиком.

Пустующий участок полностью зарос травой и дичкой. Лещина и сирень переплелись меж собой настолько, что совсем скрыли с глаз покосившийся домишко с продырявленной крышей.

И вот через время стала Антонина Ивановна подмечать на участке какое-то движение. То шмыгнёт кто-то сквозь траву, то зашуршит, задребезжит чем-то. Ближе к вечеру примется мяукать и подвывать. Да порой так жалостно и горько, что щемило сердце. Антонина Ивановна и угощение на границе ставила, и подзывала неведомого зверька, да только зря. Никто на её энергичные призывы не откликнулся, совсем не притронулся к еде.

И тогда Антонина Ивановна решилась – ближе к вечеру, как темнеть стало, пролезла на чужой участок, выяснить что да как.

В поисках животинки прошерстила все заросли. Исцарапалась, колючек от репьёв насажала. Но никого не обнаружила.

В домик сунуться не решилась. Слишком уж запущенным и мрачным смотрелся тот в сумерках.

Потопталась-покрутилась Антонина Ивановна да собралась уходить. Тут-то к ней из домишки та бабка и вышла. Стала и смотрит. Антонина Ивановна поздоровалась, назвалась. Объяснять принялась, что на участке чужом делает.

А бабка молчит, только глаза сощурила.

И воздух вокруг будто плавится. Золотистым сделался, тягучим, как кисель.

И откуда-то страх пришёл. Да такой, что повернулась Антонина Ивановна и со всех ног прочь с чужого участка кинулась. После уже, вспоминая произошедшее, всё никак не могла бабку своей родне описать – вроде ясно перед собой видела, а не получается ничего. Стёрлись, расплылись черты. Помнила только туман мерцающий да ужас, ничего больше.

Через неделю к Антонине Ивановне привезли погостить внучку Маринку. С ней подружка приехала, веселее вдвоём-то на даче.

Уже на следующее утро девчонки шептались заговорщицки, а после признались, что вечером на соседнем участке котейка мяукал. Да так пронзительно, что не выдержали они, полезли за ним. Вот только не было там котёнка. Одна только немая бабушка.

Вышла к ним и дала каждой по верёвочке-плетёнке, с бубенчиком на конце. Если пошевелить – глуховатое бряцанье раздаётся, завораживающий, чуть странный звук.

Глянула Антонина Ивановна на подарок и ахнула – старые да грязные оказались те верёвочки, и бубенчики им под стать - от времен проржавелые.

После этого случая сходила она к соседям, поспрашивала про непонятную бабку.

- Какая бабка? – удивились те. – Участок заброшенный стоит, лет пять там никто не появлялся.

Не на шутку встревожилась Антонина Ивановна, велела девочкам неказистые подарки выбросить.

- Вы же в третий класс перешли! Понимать должны, что у чужих людей брать ничего нельзя!

Маринка её послушала.

А подружка – пожалела подарок, оставила. Нравился ей ворчливый дребезг бубенца.

Через время, когда в город вернулись, в одну из ненастных ветреных ночей наведалась в комнату к Маринке тьма – выбралась из старого шкафа, поскрипела протяжно дверцей, попугала да обмотала накрепко одеялом, придушила легонько, потащила куда-то из кровати.

Хорошо, что девчонки в тот раз вместе ночевали – спасла Маринку подружка!

Проснулась она внезапно и увидела огромную чёрную тушу. Пыталась та стащить Маринку с кровати и затолкать в старый мешок.

Подружка в крик – а звука нет. Пропал голос! Не идут слова!

Да и пусто в квартире, в гостях Маринкины родители - некого на помощь звать.

И вдруг словно подсказал кто, что сделать следует, как защитится от зла!

Схватила девочка дарёную верёвочку, затрясла ею изо всех сил. Забормотал, заворчал бубенец. Будто зарычал предупреждающе…

Задрожала чёрная туша. Взвыла разочарованно. Расплылась пятном да истаяла. Только мешок на полу остался. А там в одеяле – Маринка.

Мешок девчонки после выбросили, взрослым ничего не стали говорить.

А как приехали снова на дачу – так понесли на соседний участок гостинец. Конфеты да печенье собрали для странной бабки.

Подошли к домишке, позвали – никто не откликнулся.

Постучали тогда для порядка и вошли.

Видят - нежилое всё. Полы провалены. Тряпьё повсюду валяется, мешки старые, пыльные. Моховые заросли паутины по углам.

Тишина вокруг глухая, ватная.

И вдруг – шаги.

Шлёп да шлёп по полу. Шлёп да шлёп. Только не видно – кто идёт!

Выронили девчонки пакет с угощением и прочь убежали.

Позабыли от страха и дверь прикрыть.

Та вскорости сама затворилась.

И пакет почти сразу исчез.

Приняла вунтериха гостинец.

Сумеря

Среди бабушкиных историй особо поразила меня одна, совсем незатейливая. Всё из-за загадочного сумери - неуловимого существа, которое появляется с приходом сумерек и исчезает в рассветный час.

Про него бабушка узнала будучи взрослой, когда в военное время жила с детьми в сельской глубинке средней полосы.

Местные горазды были рассказывать истории о потаённых людях – нечистых духах, обитающих рядом. Некоторых из них бабушке довелось повстречать самой – в лесу видела она лешего, которого местные называли по особому – ворысь, слышала брюзжание банницы, что жила в старой баньке у старухи Ефросиньи, пряталась в подполе от сумери.

Лес бабушка очень любила. Поначалу ходила недалеко и с компанией. После, когда попривыкла да ориентироваться стала получше, могла и поглубже зайти, на дальние ягодные поляны. От медведя брала трещотку, как научили местные, и палку не забывала - для успокоения больше, чем для дела.

Ворыся углядела бабушка случайно. Остановилась передохнуть у дерева, опёрлась на него у развилки. Стоит, с силами собирается. И видит, что рядом совсем, на старой огромной ели лапы развесистые в движение пришли, заколыхались волнами. И скатилось из-под них что-то вроде кома большого и тёмного, а о землю ударилось – существом стало.

Вроде человек, а вроде и нет. Весь короткой шерстью порос, лишь лицо голое, безволосое да безбровое. А черты не разобрала бабушка - смазанные какие-то оказались, будто подтёртые. Молнией промелькнул он и пропал куда-то.

- Такой страх меня продрал, что ногой двинуть не в силах, одна ведь по лесу бродила. - рассказывала она. - Спасибо, что недалеко от деревни. Мне после знающие люди растолковали, что ворысь это. Обычно он людей просто так не отпускает. Повезло мне. И всё из-за простой булавки, что с изнанки на кофте болталась! Этому меня ещё бабушка научила. Говорила, что от сглаза помогает, от маяты да блази наведённой. Так с детства и ношу.

Банницу не видела, врать не стану. Слышала только, как шлёпало что-то в старенькой баньке, тазами гремело, фыркало громко да само с собой разговаривало невнятно. Что-то вроде про обмылок… Не разобрала я. Точно знаю, не банник то бы - женским голосом болтало, хоть и грубоватым.

С сумерей же произошло у бабушки и вовсе непонятное.

Про существо это местные говорили неохотно, с недомолвками да переглядками. Старая Ефросинья, у которой бабушка с семьей квартировала, обмолвилась, что древнее оно, во времена детства прабабки её частенько показывалось, охотиться сюда приходило, много народу извело. Теперь лишь одни воспоминания остались. Но иногда, в пограничное время, может оно вернуться. Поэтому местные, как темнеть начинало, на пороге не задерживались да на улицу лишний раз старались не выходить.

Бабушка слушала, но не особо верила. И случилось ей как-то в сумерки во двор выскочить по надобности. Не сразу заметила она, как воздух сгустился – мутный стал, почти непроницаемый, не рассмотреть, что рядом происходит. И тугой такой, что сквозь него пробираться с усилием пришлось. Задрожала земля – будто кто-то тяжёлый да мощный движется.

Бабушка – к крыльцу. Только не добраться до него! Всё вокруг, и сама она, словно замедлилось, застыло! Бабушка от страха обо всём позабыла, но про булавку свою всё ж смекнула. Отцепила кое-как и давай колоть себе палец! Так блазь и отвела, до крылечка добежала. А там уж Ефросинья выглянула - подхватила её, втащила в дом. Дверь табуретом подпёрла, крючок накинула, а сама к подполу:

– Полезай, - твердит, - Скорее! Чтобы сумеря на нашёл!

После, как спустились, черпнула Ефросинья из бочки рассолу да на голову бабушке вылила, сама следом облилась - чтобы не учуял, так сказала.

Хорошо, что детей тогда дома не было, учились они в соседнем посёлке. В тамошней школе что-то типа интерната было – пятидневка. Каждый день добираться до места несподручно было, далеко.

И стал кто-то ломиться в дом! С грохотом откинулся крючок, отлетела табуретка. После раздались в комнате грузные, тяжёлые шаги. От них проседали доски, сыпалась с потолка пыль да труха. Остановился сумеря аккурат над тем местом, где бабушка с Ефросиньей в подполе прятались. Замер. Только дыхание слышно – шумное, натужное: вдох-выдох, вдох-выдох… Ефросинья сразу за молитву, тихонечко шепчет что-то, крестится. А бабушка словно в трансе - отрешённо сидит, только булавкой по ладони возит. С той поры остались у неё шрамики – неглубокие бороздки на всю ладонь.

Так до рассвета и просидели. А как петух прокричал – исчез сумеря, будто его и не бывало.

Огурцы солёные после того случая бабушка есть не могла и запаха их не переносила.

Такая вот история.

Страшная сила проклятия

Давно это было.

На хутор, где жила бабушкина семья, забрела странница.

Хозяин, бабушкин отец, не отказал в помощи, приютил женщину на несколько дней.

Имени её бабушка не называла. Говорила просто – та женщина.

Скитания и тяжёлая жизнь не смогли полностью уничтожить её былую красоту. Во всем облике странницы чувствовалась сила, но вместе с ней и покорность, печаль. Она возвращалась домой издалека после встречи духовидицей-ведуньей, оставив у той все надежды и силы для борьбы.

История странницы была такова. Одна, без мужа, растила та дочь, малышку пяти лет. Очень любила своё дитя и старалась беречь. Жили они не богато, но счастливо.

Как-то за тяжёлой работой, выбившись из сил, женщина не сдержалась, отмахнулась от расшалившейся и мешавшей дочери, пробормотала – «леший тебя понеси». Сила материнского слова огромна - после этого пропало дитя.

Во время тщетных поисков, возле леса наткнулись деревенские на деда, всего от старости скрюченного.

Он им и скажи:

– Ищешь-не найдёшь. Ищешь-не найдешь…

Захохотал, забил себя ладонями по бокам да в землю ушёл.

Только тогда поняла женщина, что натворила и преисполнилась решимости вернуть дочь.

Да только как?

В соседней деревне, в старой заброшенной кузне, проживал мрачный, нелюдимый мужик. Местные про него всякие байки рассказывали, говорили, что оборачивается он филином, что знается с нечистью лесной. Вот и пошла к нему на поклон, понесла скромные гостинцы.

Мужик помочь отказался.

– Не выйдет ничего у тебя, – так сказал. - Что лес забрал – того не воротишь.

Но женщина не успокоилась – вся ее жизнь с этого момента стала направлена на то, чтобы вернуть дочь.

Кто-то посоветовал идти по святым местам, по монастырям и храмам. Говорили, что теперь только молиться остаётся да верить. И она молилась истово, с яростной надеждой на то, что получит свыше какой-то знак – что делать, как поступить.

На своём пути встречала женщина ведуний да знахарей. Но те только руками разводили – не можем помочь, бесполезно всё.

И вот довелось ей забрести в одну заброшенную деревню. Там, в домишке, вросшем по самую крышу в землю, доживала свой век старуха-отшельница. Была она духовидицей-ведуньей и поначалу тоже велела женщине оставить все надежды.

– Не отмолишь, не вернёшь, - сказала. – Забудь и живи дальше. Ты молодая, крепкая. Ещё родишь.

А женщина, растеряв все силы, попросилась к старухе передохнуть чуток. За разговорами, поняла бабка, что не отступится её гостья от своей цели, поскольку по жизни вели её теперь вина и желание вернуть дочь.

И тогда старуха сказала ей:

– Устрою я тебе встречу с дитём. Увидеть - не увидишь, но сможешь услышать. А услышишь – выполни всё, о чём просить станет! Только помни - ты не должна отозваться в ответ! Поняла? Это главное условие! Нарушишь его – навсегда сгинет твоя девчонка.

Помолчала и добавила:

- Обряд страшный, выдержишь?

Женщина на всё была согласна, лишь бы получить весточку от дочки.

Стали готовиться. Старуха несколько дней поила её какими-то отварами, подолгу над головой шептала что-то – неразборчивые ритмичные слова ручейком плавным текли. Травы поджигала. Окуривала дымом комнату. Ночью с кем-то разговаривала снаружи, приказав за собой не подглядывать.

После, когда настал час, обрезала старуха у гостьи своей длинную косу и подожгла в печи. А женщину посадила на деревянный чурбак посреди комнатёнки, велела молчать и слушать. Да не делать ничего, не двигаться.

- От того, как ты себя держать станешь, жизнь твоего дитяти зависит! – повторила в который раз.

После плеснула что-то из склянки на огонь.

Загудел огонь, завыло в трубе страшно, люто.

Закричала старуха прямо в печь имя девочки – громко, настойчиво. Чем сильнее выло за окнами, тем громче звала старуха.

Печь раскалилась настолько, что жар нестерпимым сделался. Стены алым отсвечивали, глаза заслезились. А когда зачадило совсем уж невыносимо, и женщина почувствовала, что теряет сознание – вдруг отступил жар. Свежестью дохнуло, наполнил комнату благодатный запах земли да травы, и голос долетел – еле слышный, будто из дальней дали:

- Матушка, измучила ты меня… Не молись – горит всё огнём внутри, нет покоя! Не молись, матушка! Позволь остаться! Здесь хорошо, здесь мягкий свет, зелёная прохлада… Только не молись больше! Успокоиться хочу…

Вскочила женщина с табуретки, да бабка ловчее оказалась – накинула ей на голову что-то вроде платка. Зажала рот рукой. Так обхватила – не вздохнуть. И вытолкала из домишки.

Уже на улице, когда женщина полностью пришла в себя, бабка объяснила:

– Дочь твоя в лесу живёт. И молитвы для неё – хуже ножа, страшнее пыток. Если хочешь, чтобы ей в новой жизни спокойно было – смирись и оставь попытки её вернуть. Если не последуешь совету моему – погубишь дочь уже навсегда.

Вот так и пришлось женщине смириться, повернуть домой. И как-то стараться прожить дальше.

История её - урок всем.

Помнить нужно, что слово, сказанное в сердцах, на эмоциях, страшную силу имеет. И лучше её не будить.

Скрытник

Деревеньку, приютившую в эвакуацию бабушкину семью, окружали леса.

Среди них, в глухой чащобе, протекала тихая неприметная речка. Узенькая такая, что можно было негромко разговаривать, стоя на противоположных берегах. Реку ту стразу трудно заприметить было. Неспешно пробиралась она через низменности и впадины, пряталась под сетью переплетенных корней, струилась через бурелом. На первый взгляд казалась неглубокой. Однако имелись и у неё бездонные обрывистые омуты.

И росла по берегам реки особая плакун-трава. Не чета той, что повсюду у воды встречается. Иная.

Поначалу-то она много где росла, после уже укрылась от людей подальше в глуши. Верили, что корень её колдовскими свойствами обладает - поможет договориться с любой нечистью, от чёрной немощи убережёт, сон хороший навеет.

Местные в ту сторону не решались ходить, боялись. Выбиралась к реке лишь знахарка деревенская. Всякий раз непременно брала с собой шерсть чёрного козла. Делала это с умыслом - тамошнего водяного задобрить, чтобы не изурочил да позволил траву собрать.

Рядом с рекой скрытник прижился, из старообрядцев. Откуда он появился и когда – неизвестно. Старики рассказывали, что из далЁка, из самого поморского согласия прибыл. Разлад там случился какой или ещё что, только прокляли его и изгнали прочь. Как попал оттуда в глубинку средней полосы – неведомо.

С внешним миром скрытник не контачил, в деревню не заходил ни разу. Питался скудно, выменивал кое-что у деревенских на мёд и воск. Мяса не признавал, но рыбу ловил, и помогал ему в том сам водяной.

Для местных пришлый иноверец, чурающийся общения и закрывшийся где-то в лесу, сам был сродни неведомой да незнаемой силы.

Считали деревенские, что вера у скрытников особенная – старая, скрытая, которая ещё до староверов была, неправославная, без креста. Судачили, что поклоняются они силам земли и трав, специальными знаниями ведают.

У скрытника что-то вроде пасеки было. Называли ее чёрной.

У деда Прохора, пасечника местного, мёд целительный, светлый. А у скрытника - что дёготь, густой да тёмный, в черноту отдавал цветом. Всё потому, уверяли бабки, что пчёлы ему от водяного в дар достались.

На вкус мёд нехороший был. Горький да несладкий совсем, зато особый. На наживку, обмазанную им, любая рыба шла.

Из воска с той же пасеки катали шарики и раскладывали повсюду в доме. Считалось, что оберегают они жилище от негатива да колдовского воздействия. Знахарка из него свечи отливала. Использовала в своих обрядах.

В глаза скрытника никто не видел. Связь с деревенскими тот держал через помощницу – бабу Мавру.

Когда-то давно, задолго до войны, случилась с ней порча. Рассказывали, что как-то ночью спала она с открытым ртом и влетело в него что-то, да там и осталось. И стало происходить странное – в церкви на обедне всякий раз корчило Мавру да ломало. То лаять принималась, то козой блеять. Хохотала страшно – грубым, не своим голосом. Ничего не помогало – ни лечение, ни молитвы.

И посоветовал кто-то к скрытнику Мавру отвести. Он вроде колдуна считался у деревенских. Скрытник Мавру принял. С отцом её перемолвился из-за дерева, показываться не стал. Сказал, что сор чёрный она проглотила, от него все напасти. Убрать его нет возможности. Но в узде держать можно.

- Если оставишь мне в помощницы – помогу. А нет – уходите. Только не выдюжит она с таким-то грузом.

Засомневался отец, на Мавру глянул, а та язык высунула и давай ему рожи корчить. Ну и махнул рукой. Оставил.

С тех пор изредка приходила Мавра в деревню, приносила для обмена травы или мёд с воском. А взамен брала, что давали – капусту, брюкву, лепешки печёные.

Первый раз, когда пришла, даже не признали сразу - так изменилась. Степенная да сосредоточенная стояла. Лицо строгое, глаза опущены. Стали расспрашивать как живётся ей, она отмахнулась:

- Не велено мне с вами разговаривать, инАче зло, что во мне сидит, проснётся.

И ушла. Даже родню не навестила.

И стали про Мавру придумывать всякое… Шептались, что только напускает она на себя благонравную личину, что на деле полностью подчинила её себе сила, что из чёрного сора проросла внутри. Что шабаши да страшные обряды устраивают они со скрытником в непроходимой глуши. Что дурной глаз у Мавры теперь. Посмотрит им – худо потом случится.

Как раз осень ступила в пору, да необычная такая, с ветрами неистовыми, с грозами. Старики говорили - давно подобного не случалось. Не дОлжно грозам по осени греметь, не иначе проделки это скрытниковы да маврины.

Тут ещё баба одна слух пустила, будто видела лично, как Мавра месяц доила! Сам-то скрытник не станет, а вот она вполне может, наука не хитрая – подселенец ейный всё знает.

- Как лично-то видала? – недоумевали деревенские.

- А так! Вышла я проверить сарайку, у меня ж там порося, не убежал бы. Глянула вверх – батюшки святы! От месяца быдто ниточка тоненькая тянется и прямо в лес скатывается. И трепещет вся, вот словно тянет кто её!

Смотрела я на это диво, и стало мне блазниться, что месяц мелеет – уменьшается по маленечку, как пряжи клубочек. Что за наваждение? Протёрла глаза, глянула, а нить та оторвалась от края и упала вниз. А месяц тонюсенький стал, еле видимый!

Бабка моя сказывала когда-то, что у ведьм обычная практика – месяц доить! Для чего это им точно не знаю – то ли плетут из нитей тех, то ли сушат их, толкут в порошок да в зелье добавляют. А иной раз специально портят месяц. Тогда чернеет он словно уголёк и сваливаются на людей напасти – неурожай, мор или иное лихо.

Мавра, конечно, не ведьма. Это она всё для скрытника делает. Сам он не может с месяцем сладить, не даётся месяц колдунам. Вот он и просит её пособить...

И перестали местные с Маврой заговаривать. В день, когда она приходила, в домах укрывались, заранее старались всё для обмена разложить, чтобы даже не встречаться с ней.

А тут вдобавок бабка Пришипиха заявила, что Мавры настоящей уж давно на свете-то и нет. А ходит под её личиной упыриха.

- Все видели, какая она бескровная? Худая да костлявая, кожа синюшная. Неспроста!

Знахарка тамошняя пыталась урезонить Пришипиху.

Да куда уж. Та только сильнее распалялась, рассказывала всем всякие страсти. Мол, как по лесу плутала да и наткнулась на Мавру. Та сидела на земле, а в руках её птица билась. Мавра возьми да голову той птице и отверни! И засмеялась так противно, скрипуче. Нечеловеческим вовсе смехом!

- Я как увидала – так скорее оттудава бежать пустилась! Как дух из меня не вышел, от жути-то такой.

И хоть Пришипихе особой веры не было, повелось у местных правило носить с собой крестики из веток шиповника. Та же Пришипиха уверяла, что колючки на них лучшая защита от упырей. У родни Мавриной шиповник по всему участку разросся. К ним и ходили за ветками для крестов.

Перед Покровом видели Мавру у родного дома. Возле калитки стояла, смотрела на окна издали. Пришипиха после злорадствовала, что из-за шиповника не смогла та внутрь войти – боятся упыри его пуще осины.

Родня Маврина из дому тоже не вышла. То ли не захотели, то ли не видели, кто к ним пожаловал. Так и ушла ни с чем. По дороге Стёпку-дурачка повстречала, подошла и прошептала что-то. Он столбом и застыл! Долго смотрел ей вслед. Его конечно расспрашивали, что сказала. Да толку. Стёпка только глаза пучил и мычал. Не давалась ему с рождения человеческая речь.

С того дня перестала Мавра в деревне появляться, пропала связь у местных со скрытником.

Вскорости осень в зиму перешла. Да нехорошую такую - бесснежную, лютую. Волком выли ветра. Морозы сковали землю посуху, и задубела она, пошла трещинами.

- К неурожаю это, - переживали деревенские. - К голодному году.

Отогревались по домам, старались лишний раз никуда не выходить.

Лишь в конце января первый снег лёг.

И тогда забеспокоился Стёпка. В лес рвался, всё сказать что-то силился. Перестали его на улицу пускать, закрывали в доме – он хоть и взрослый мужик с виду, а по разумению, что дитя малое. Повыл пару дней Стёпка, покричал. А потом исхитрился как-то и сбежал.

Мать его не особо за то переживала.

– Понесло идолову душу на погибель! – равнодушно говорила деревенским.

А вот знахарка, видно, подозревала что-то. Приметили, как толковала она с Прохором, пасечником местным, будто советовалась. Прохор тоже непрост был. С ендарём дружбу водил, знал лес как дом родной.

После разговоров тех и отправился дед Стёпку искать. А Пришипиха с ним увязалась. Хоть и скандальная, но смелая бабка была. И любопытная – страсть какая! Не могла пропустить никакого события в деревне, везде спешила отметиться.

По дороге всё приставала к Прохору с расспросами. Он и проговорился Пришипихе про день колдунов.

- Боюсь, опоздали мы. Павлов день нынче, 28 января.

Пришипиха дальше пристаёт - что за день такой?

Ну и вытянула, что в раз в год выпадает особый день, когда от мёртвого колдуна силу перенять можно. Не просто так, конечно, а обрядами да таинствами особыми, обычным людям неведомыми. И подозрение есть у Прохора, что Стёпку для этого в лес призвали.

- Да кто призвал-то? – дивится Пришипиха. – Давно Мавра не приходила в деревню.

- Ей самой приходить не надобно. Послала кого или просто слово манящее по воздуху пустила.

ЧуднО такое слушать, но Пришипиха сразу поверила, всякое в жизни повидать успела.

- Что делать-то будем? – только и спросила у деда.

А он плечами пожал. Мол, поглядим потом.

По первопутку хорошо им идти было – легко. Да и следы Стёпкины как на ладони – чёткие, нетронутые. А глубже в лес зашли – плутать начали, повсюду теперь эти следы мерещились.

- Леший? – испугалась Пришипиха, начала было тулупчик свой старенький наизнанку выворачивать. Да Прохор остановил:

- Бесполезное дело. Не нечисть балует, а человек. Эту морочь кто-то из знающих наслал. Может и Мавра. Не хочет нас подпускать к себе, время тянет, чтобы обряд совершился.

Словно подтверждая его слова повалил снег. Сквозь густую взвесь замелькали тени, завертелись круговертью.

Рогатые. Огромные. С крылами да клювами. С телами человеческими. С ногами длинными тонкими.

Они метались вокруг. Подступали всё ближе. Не останавливались ни на минуту. И невозможно было рассмотреть их как следует, понять, кто же это на самом деле.

От кружения, от бесконечной череды промельков да образов поплыло перед глазами у Пришипихи. Да так, что не выдержала бабка, упала на снег. Поэтому пропустила, как Прохор достал мешочек вышитый, для махорки приспособленный, зачерпнул из него что-то, кинул в гущу теней.

И сгинуло всё. Спала морочная завеса.

Впереди за деревьями изба обозначилась, почти по крышу утонувшая в земле. Перед нею – Мавра. Молча стояла и смотрела пронзительно.

Поклонился дед да попросил:

- Отпусти Стёпку.

- Поздно, - только и сказала.

- Нам бы хоть глянуть на него.

- Чего глядеть попусту? Был – дурачком, стал – знатким да хватким.

Пришипиха в Прохора как вцепилась, так и стояла позади, жадно рассматривала Мавру. Та вроде как настоящая была, разговаривала даже. Да только прозрачная, бледная... Словно висела над землёй. Колыхалась даже немного. И снег – снег сквозь неё летел!

- Уходите! – повторила Мавра. – Не для вас эти места.

Прохор пробормотал что-то, в карман полез, вытащил корешок...

Засмеялась Мавра на это.

- Смелый ты, дед. Только зря стараешься. Не помогут тебе ендарёвы дары.

Не успел Прохор ответить, как принялись возле Мавры подниматься фигуры – словно деревья старые ожили, встали стеной. И метель опять припустила в пляс, швыряла в лицо горстями снег, залепляла глаза, шептала:

- Сгинешь, сгинешь, сгинешь…

Жуткие те существа, из корней да веток слепленные, шипастые да корявые, с лицами нечеловеческими, оскаленными, потянулись руками-ветвями, собрались схватить, разорвать.

Повернулся Прохор к Пришипихе, крикнул – непрогляд!

Она и сама о непрогляде вспомнила, только не получалось сосредоточиться, представить вокруг себя защиту.

Про непрогляд в деревне многие знали. Но не всегда и не каждому дано было завесу выставить, защитить себя от чар и колдовства. Знахарка говорила, что в лишь минуту сильной опасности могут открыться силы, способные его запустить.

Обхватил бабку Прохор, голову её прижал к ватнику, прохрипел:

- Молчи!

Сжалась Пришипиха, приготовилась к худшему.

И слышит – будто вода зашумела. Словно в укрытии они стоят, а вокруг потоки воды льются. Ровный густой гул идёт, как от хорошего ливня. И сразу спокойствие пришло, уверенность, что их с дедом не тронут.

Подняла голову, посмотрела – нет дождя. Шум есть, а воды не видно! Только метель вьётся по-прежнему. Да существа нечистые замерли растерянно, словно не видят их их больше.

Прохор палец к губам прижал и показывает:

- Тихо! Молчи, мол, только!

Пришипиха и рада бы что-то сказать, да обмерла от ужаса. Как колода стоит, все слова растеряла.

- Уходите! – прогремело неистово. – Иначе изведу! Не поможет вам непрогляд!

И тут вдруг совсем рядом Стёпка возник! И тоже словно прозрачный. Призрачный.

Пришипиха потом клялась, что рукой его достать можно было. Да она не решилась, конечно же.

Посмотрел на них, внимательно, зорко так, совсем на себя непохоже и вроде как говорит:

- В порядке всё. Уходите. Да забудьте, что здесь видали.

Так они и ушли. Никто им больше препятствия не чинил – сгинули враз помощники скрытника, существа неведомые.

А по весне, когда природа в расцвет вошла, опять принесла Мавра мёд да воск на обмен.

И никто из деревенских у неё ничего про Стёпку не спросил.

Поостереглись.

Будто и не было того случая.

Пришипиха

Пришипиха, что в бабушкиной деревне жила, странноватая была, чУдная.

Местные про неё много чего рассказывали. Вот одна из историй.

Очень давно это было. В ту пору к Пришипихе иначе обращались, и звучало имя её красиво и певуче – Василина.

На исходе зелёных святок задумала Василина в лес отправиться, семена папоротника собрать. Готовиться к походу начала загодя, как только отступили морозы.

По совету бабки Манеги оставила в хлеву козам на подстилку ветхую дырявую шаль. Всё для того, чтобы напиталась она духом звериным и, когда понадобится, запутала нечисть, заглушила запах человечий.

После, когда вошли в силу травы, собрала Василина полынь, сплела поясок да перевязала им платье. Растрепала косу, обмазала лицо сажей, накинула на плечи ту самую шаль. И чучелом отправилась за ценной своей добычей.

Пошла без образка да без крестика нательного. Хоть и защищают те от нечисти - в нынешнем деле только навредят, заслонят от глаз момент, когда полетят по воздуху крошечные искристые споры-семена. Ей бы хоть немного насобирать, чтоб не только на приворот, но и на оберег хватило. Старики сказывали, что бессильна перед его силой нечисть, что делает он своего владельца невидимым не только для людей, но и для иной силы.

Решилась на приворот Василина из-за кузнеца. Высокий да статный, всегда веселый, сильно полюбился он ей. Заглядывались на него и другие девки, да только зря. Верен был кузнец своей жене. И детишками дорожил, трое у него в семье народилось.

Василина в деревне раскрасавицей слыла - молодая да ладная, на работу спорая. Сватались к ней охотно, но без толку, ото всех она нос воротила. Не выдержал отец, рассерчал да заявил в сердцах, что больше ждать её согласия не намерен. И за следующего, кто попросит руки её, сразу же отдаст, без раздумий. Итак засиделась в девках от своего перебору!

После того и надумала Василина кузнеца приворожить. Захватила яиц лукошко да вечером навестила бабку Манюру, призналась той в своём желании, помощи попросила. Манюра поначалу отговаривала – мол, не выйдет из этого добра, семью порушишь, а счастья всё одно не найдёшь. Станет кузнец как чумной – будет к тебе тянуться и ненавидеть при этом. Словно в ловушку попадёт, ни разорвать, ни освободиться не сможет. Так и зачахнет! Сведёшь со свету мужика ни за что ни про что. А после и самой ответ держать придётся за сотворённое!

Зря старалась Манюра, молодое дело – упёртое! Ничего не хотела ни слушать, ни понимать Василина. Своё твердила – нет мне без него жизни, помоги! Повздыхала бабка и научила, как поступить следует. Русальей неделей в лесу нужно нарезать папоротник да у ближайшей осины присесть, прислониться к стволу. После отхлестать стеблями этими себя по рукам и ногам, повторяя наговор: «Сохни трава, сохни, вянь. Пусть сохнет так же по мне мой любезный друг. Аминь». Потом повязать этот папоротник на осину и уйти прочь, не оглядываясь.

Когда Василина от бабки домой побежала – на соседку её, Манегу, наткнулась. Та недалеко жила и словно специально поджидала девушку возле дома. Она и сказала, что для приворота гораздо более надёжный способ есть! Да такой, что кузнец не только навсегда с Василиной останется, но и счастлив с ней будет.

- В последнюю ночь на русалии высевается особый папоротник. Тот, который на Купалу зацветает. Собери его семена да разотри их в ступке деревянным пестиком. После чистым спиртом залей и напои кузнеца. Если выпьет – во век от тебя не денется!

И научила после, как поступить, как от нечисти в лесу укрыться.

Долго не могла решить Василина, кого послушать. Совет Манюры проще был, там можно было и днём в лес пойти. Да только результат не тот, который Манега пообещала. Пока думала Василина, бабки меж собой поругаться успели. Крупный разговор у них вышел, крик на всю деревню разносился.

Обе бабки не зря считались ведьмами - после ссоры всего за несколько дней утоптанная тропинка меж их домами заросла высокой травой. А на границе дворов вдоль покосившегося штакетника вырос борщевик такой высоты, что под ним запросто можно было пережидать дождь. Вскорости и вовсе пропали Манега с Манюрой. Поначалу решили, что в лесу они. Когда через несколько дней не вернулись бабки, местные искать отправились, только безрезультатно. Бабки лес как родной знали, каждую тропку, каждый закуток. Деревенские с ними в этом сравниться не могли.

Дома с тех пор заброшенными стояли. И никто к ним не приближался – перешёптывались, что ночами по крышам огоньки скачут, чьи-то глаза светятся! И крики иногда слышатся – грубые, резкие, птичьи.

А как минула пара месяцев - время пришло и Василине в лес идти.

В точности выполнив все указания Манеги, прячась ото всех, выбралась она за деревню.

Лес возвышался впереди тёмной глухой стеной. Слышались оттуда странные звуки – то ли смех, то ли вскрики чьи-то. Шумели на ветру деревья, и луна пряталась среди ветвей, подмигивала Василине воспалённым красным оком своим.

Встрепенулось, сжалось сердце, шепнуло будто – не ходи, одумайся! Василина бы и рада послушаться, да только синие глаза кузнеца да мягкая улыбка его совсем свели с ума девку!

Постояла, собралась с силами, поправила вонючую старую накидку, проверила – на месте ли поясок полынный, да и пошла дальше.

Вроде лес тот же и тропинка с детства знакомая, а страх не оставляет, только усиливается. Скрипит и стрекочет лес, вспыхивают и гаснут странные огни, шепчет кто-то совсем рядом неразборчиво, дышит в лицо прелью да сыростью. Сжалась Василина, плотнее запахнула шаль, лицо до глаз прикрыла и дальше, всё глубже в лес идёт.

Внезапно тихий смех зазвенел – тоненький, радостный. И отовсюду посыпалась золотая пыльца. Откуда взялась – непонятно. Только везде она - кружит, переливается в воздухе драгоценными искорками, зависает между деревьями, мягко касается лица, путается в волосах нечёсанных. Василина даже таиться перестала – так захватило её это чудесное зрелище! Подставила ладони под золотистый дождь, закружилась. Миг – и исчезло всё. Вновь темно сделалось, лишь на ладони крапушки сияющие остались.

Тут откуда ни возьмись – сорока на руку слетела и давай их с ладони клевать!

Охнула Василина, отмахнулась от наглой птицы, смахнула крошечные семена. Сорока за ними, прямо под ноги к ней метнулась и шарит в траве, будто ищет их. А из темноты леса, с пронзительным клёкотом, другая птица подлетела, вроде вороны. Распушила перья, клювом заклацала и к сороке. Принялись они драться, клювами да когтями в глаза целиться. И в карканье да воплях почудились Василине человечья речь, показалось, что кричат друг дружке птицы - Манега да Манюра! Сорока вёрткая, шустрая. Да ворона сильней – двинула лапой, и присела сорока, глаз крылом прикрыла. А ворона к Василине повернулась - клюв раззявила, крылья развела, словно атаковать собралась.

Чуть жива от страха кинулась Василина домой. Спасибо, что догадалась накидку на голове поправить – сразу утихло за спиной, не стала преследовать её ворона.

Так и не удалось девушке приворожить кузнеца. После похода в лес изменилась сильно Василина, странности у нее появились, интересы иные – травы собирала охапками, развешивала по дому, обереги мастерила, твердила всем – что от нечисти да колдовства они. А ещё рассказывала, что видела в лесу Манегу с Манюрой – мол, птицами бабки сделались и вернуться в своё истинное обличье не могут. А чтобы заклятье снять – нужны им семена папоротника, что раз в год на исходе русалий сеется.

После таких разговоров перестали к Василине парни свататься. А уже ей и всё равно. Так безмужницей и жила. Со временем странности её только множились, имя настоящее забылось. И стала для всех она Пришипихою.

Дома же двух ведьм тоже остались заброшенными. Проросли сквозь крыши деревья, кустарник полностью скрыл стены от людских глаз…

Видать, так и летают птицами Манега с Манюрой, всё ждут ту самую ночь, когда невидимая рука станет рассыпать по ветру споры-семена волшебного цветка. Да только не получается у них завладеть хоть крошечкой, не выходит вернуться к людям.

Перевейница

Есть в пантеоне славянской неведомой силы загадочный персонаж.

Перевейница.

Таинственная и неуловимая, редко показывается она людям. И неспроста всегда, а к переменам, к изменениям жизненным.

Старые люди говорили, что перед войной часто перевейницы людям встречались. Во множестве попадались на дорогах, в лесу, возле деревни поджидали. С виду бабки как бабки. Незнакомые только. Появлялись ниоткуда и исчезали в никуда. Пакостей вроде не делали, а только боялись их местные пуще другой нечисти.

Пришипиха тогда совсем покой потеряла – всё время настороже была. Всем соседям мешочки с семенами совала, просила при встрече с перевейницей непременно кинуть семена ей под ноги, чтобы она их развеяла, а в человеческие дела не совалась. Кто-то слушал её и верил, кто-то посмеивался. Да только она не обращала внимания. Часто сама отправлялась бродить по округе, что-то бормоча и разбрасывая вокруг горстями припасённые зёрнышки.

После, когда бабушка с детьми в этой деревне обосновалась, поделилась Пришипиха одной историей. Слышала она её от бабки своей, а та – от прабабки. Дело давнее.

Девочкой ещё пошла прабабка Пришипихина в лес. Она рассеянная была, странная немного, распылённая – засматривалась подолгу на что придётся. То на жука суетливого заглядится, то на цветок простенький, то на лист узорчатый. Старшие наберут полные корзинки добра, а у неё пусто, лишь на дне ягод букетик лежит сиротливо да улитка на нём кругляшом твёрденьким волнистым пристроилась.

Вот и в тот раз, о котором речь идёт, отвлеклась она на что-то и отстала от сестёр. Те собирают грибы да покрикивают издали:

- Нюся, Нюся... - знак о себе подают.

Слышит Нюся и продвигается на голоса, как за нитку за них держится.

И возле куста вдруг бабку приметила.

Сидит какая-то крючившись, ноги под себя поджала, голову к земле свесила, будто спит. Тряпьишко на ней наверчено, платок чёрный куколем на голове топорщится. Тусклая вся, словно паутиной подёрнутая. В те времена много странников перехожих землю топтало, по деревням да по дворам милости просило. Поэтому не испугалась Нюся, поближе подошла – стоит, рассматривает.

И показалось ей, что бабка та не дышит совсем. И запах от неё странный – терпкий, моховой, землёй перегнившей да сыростью отдаёт. Пока Нюся на бабку смотрела – та на бок заваливаться стала. Девочка возьми и спроси:

- Бабушка, ты спишь?

Ну и коснулась её легонечко.

В тот же миг рассыпалась бабка трухой да листьями иссохшими, кусочками гнилушек да спорами грибными! Будто и не было её вовсе.

Нюся испугалась, закричала, за сестрами кинулась.

Да только куда бежать? Лес вокруг. И тропки, по которой шла, не видно нигде. Оглядывается Нюся – деревья будто другие, незнакомые, тёмные, высоченные. Густо растут, в вышине ветвями спутались, небо закрыли. И тихо как-то, непривычно. И сестры не отзываются, не слышат.

Нюся уже и обувку с ноги на ногу переменила, чтобы леший водить перестал. Без толку всё.

Вдруг у куста опять бабка появилась – сидит, как и раньше, согнулась да в землю уставилась.

Нюся - к ней. Только теперь не касается, боится, просит лишь:

- Бабушка, помоги выйти! Укажи дорогу.

Бабка голову подняла – а лицо у неё что земля сухая! Серое, растрескавшееся. И глаза пустые. Нечеловеческие. Глухая чернота в них плещется. И почудилось Нюсе, что из глаз словно лезет что-то. Сначала подумала – черви. Но после поняла, что побеги то! Растение какое-то, вроде вьюна. Побежали стебельки из глаз бабкиных, обвили всю в одну секунду. Бутоны набухли, открылись цветами бледными и сразу же семенами опали.

И голос послышался – отстранённый такой, глуховатый, тусклый:

- Вею-повеваю, вею-повеваю, сею семена, перемены нагоняю…

Тут уж Нюся корзинку бросила да кинулась прочь. В корзинке у неё немного грибов было да хлеба кусочек в тряпице раскрошенный, для птиц припасённый. И вот ведь странно – открылась Нюсе нужная тропинка! По ней и добежала она прямиком до сестёр.

Те удивились очень, даже хватиться её не успели.

- Ты ж откликалась только что, рядом с нами была!

Нюся им про встречу ничего не сказала. Только дома с бабушкой своей поделилась. Та и объяснила, что перевейница Нюсе попалась. Незнати эти обычно неспроста людям встречаются, а с умыслом. В их силах жизнь человеческую поменять.

- Как повеет такая, как подует – перемешается всё, в другую сторону судьба повьётся. Чтобы не случилось такого, нужно при встрече с перевейницей семена рассыпать. Любые. Это вроде замены, откупа. Чтобы она их развеяла, а в жизнь человеческую не лезла. Ты вот крошки хлебные ей в корзинке кинула. Стало быть, не будет у тебя в судьбе пока никаких перемен...

Крепко запомнила Нюся тот случай. И правнучке своей о нём рассказала. Поэтому и ходила Пришипиха по тропинкам да семена разбрасывала. Откупалась так от перевейницы. А помогло ей это или нет - неизвестно.

Ендарь и оплетай

Неведомые существа, про которых рассказывала бабушка, хорошо известны в народе. Но про некоторых информации почти не найти.

Долго и тщетно искала я в сети упоминание про сумерю. И очень жалею теперь, что не расспросила подробнее о нём бабушку.

Скудно и кратко упоминает интернетендаря. А между тем к этому потустороннему существу ходили по весне пасечники – поклониться да попросить кусочек дубовой коры.

В войну бабушка с детьми жила в деревне.

Там она впервые побывала в лесу и полюбила после навсегда.

В деревне же приобщилась к обычаям и причудам местных. И после, в старости, вспоминала с улыбкой, пересказывая мне.

Жил в той деревне одиноким бирюком дед Прохор. С людьми почти не знался – общался только с пчёлами своими, чудил частенько, но местные ему всё прощали. Щедрый был Прохор, всем доставалось от него лакомство - и мёда бидончик, и золотистые соты на тарелке.

Пасека у деда была знатная. Рой здоровый, работящий.

Всё потому, что знал Прохор как крапчику угодить.

Крапчик – он главный над всеми пчёлами. На каждой пасеке – свой. Что-то вроде обережного духа роя.

Из зимовника вынимал Прохор ульи к середине апреля. Ждал, когда полностью сойдет снег, но для верности пересыпал ещё землю вокруг соломой, чтобы холод, идущий от земли, перекрыть. После уже открывал летки – пускал пчёл в первый облёт. И тогда же раскладывал крапчику подношение.

За подношением этим отправлялся дед в лес.

В Пудов день с раннего утра шёл к старому дубу, что рос далеко в чаще. Считалось, что в это время просыпаетсяендарь – то ли дух дуба, то ли просто диковинная сущность. Вылезает из норы, что под корнями, потягивается да дышит жадно свежим весенним воздухом. А как выдохнет – отзовётся сразу лес, оживится, встряхнётся, будто окончательно осознает приход весны.

Ендарь и сам вроде небольшого кряжистого пня. Перебирает о землю руками-корнями да мелкими шажочками за солнцем передвигается. А найдёт холмик повыше – взберётся и замрёт под тёплыми лучами, греется. И тогда совсем уж как пень делается – не отличить. Пройдет кто мимо и не заметит даже.

Деревенские бабки говаривали, что теперь ендаря редко увидеть можно – времена не те. А вот раньше старые люди часто встречали, было дело.

Непременно нужно при встрече поклониться ендарю да попросить кусок дубовой коры. Он никому не отказывал – отдирал от бока и на землю клал. Следовало взять её с благодарностью, а вместо неё откуп поставить – монетку или стёклышко цветное, или сплетённую из красных ленточек косицу… И уходить сразу, но по особому только - пятиться, глаз не поднимая. Потом уж развернуться и, не оглядываясь, поспешать домой.

Кору ту крошили меленько и клали в ульи на приступочку - дощечку для прилёта, под леток. И крапчикуподношение и пчёлам польза, чтобы ползали по ней и набирались особой силы на всё лето.

А Прохор – тот особенный, с ендарёмдружбу давно водит. Не просто за корой ходит, он ещё рядышком с тем существом присаживается, под его боком погреться. Поэтому и живёт так долго. Больше века уже!

Знахарка деревенская божилась, что видала раз, как сидит Прохор, на старый пень опёрся да глаза закрыл. Молчит и улыбается. Пень тот с большую собаку, кора старая, грубая, кое-где мох зеленеет, росточки какие-то к свету пробиваются.

Она возьми да окликни:

- Прохор, чего сидишь?

Только дед смолчал, даже глаз не открыл. А вот пень заворочался будто, задвигался. Корешок один из земли выпустил да вроде погрозил ей - мол, что шумишь?

Она и поняла тогда, что ендарь это. И убралась поскорее прочь.

По весне, когда просыпался лес да начинали проклёвываться первые грибы, отправлялись деревенские на тихую охоту.

За сморчками собирались к началу мая. Много их росло в весеннем лесу, на прогалинах, опушках да вдоль заглохших дорог

Считались они лакомством, голодать не давали. Приносили сморчки из леса полными корзинами, перебирали да промывали тщательно. После отваривали особым способом, меняя воду. И уж потом готовили, что пожелается: тушили, бросали в суп, даже мариновали.

Перед тем, как отправиться за грибами, не забывали защититься от оплетая. После зимнего забытья голодным он просыпался да злым, устраивал на людей охоту.

У деревенских принято было повязать на руку красную нитку или красный платок на голову. Старики уверяли, что этого вполне достаточно для защиты, поскольку боится оплетай красного цвета.

Но знахарка тамошняя велела в лес обязательно гостинец брать - лешему оставить и попросить у него защиту от оплетая. Говорила, что сильно не жалует лесной хозяин сущность эту, и, если поймает – разорвёт пополам вмиг!

Оплетай сам - вроде высохшего корня с множеством отростков-рук. Длинный – с человека ростом. На деревьях живёт. Обовьёт ветку и сольётся с ней, замрёт, долго может так просидеть недвижимо. Терпеливо жертву поджидает.

Чутьё у него развито как у зверя. Издали может почувствовать в лесу человека и начинает тогда его подманивать. Как – доподлинно неизвестно. То ли звуками разными – птичьим щебетом, шелестом листвы, то ли запахами приятными – цветов да ягод. Но только человек послушно идёт к дереву, на котором затаилось существо. Как окажется рядом – оплетай и прыгнет вниз, прямо на него! Оплетёт-обнимет своими руками-щупальцами и сжимает с силой, душить начинает. Так постепенно и сцеживает человека всего до донышка. Остаётся от бедняги тогда мумия. В давние времена часто находили такие в лесу. Тогда оплетаи в силе были, могли и против лешего пойти.

Теперь уже не то. Но оно и к лучшему.

Перебаечник

Бабушка рукодельничала, мы же, рассевшись кружком, ждали. Главное было – не приставать раньше времени, набраться терпения. Потомив нас чуток для большего интереса, бабушка заводила очередную историю. Сказки да былички, рассказы про хуторское детство нравились всем. Но самый большой интерес вызывали, пожалуй, страшилки – не выдуманные, а подлинные истории её прошлого.

Бабушка сама решала про что станет рассказывать. Но о чем бы не вела речь – всегда поближе придвигала стоящую на окне плошку, на дне которой рассыпаны были плоские округлые камешки, все как один с дырочками. Мы поначалу думали – чудачит бабушка, но она пояснила:

- Боглаз это, собачье счастье. Его ещё куриным богом кличут. Обережные камушки. Это для того, чтобы перебаечник не прознал про разговоры наши. Не дай бог услышит услышит да в дом пролезет…

Все переспрашивали конечно – что за перебаечник такой?

Бабушка отмахивалась. Но однажды всё-таки рассказала.

Перебаечник как все прочие незнати потаённую жизнь ведёт. Людям не показывается, не любит людей. Страхами человеческими кормится, поэтому и старается при случае напугать. Он всегда поблизости от людей крутится и прислушивается – о чём те разговоры говорят. Как пойдут пугалки да страшилки всякие пересказывать – он и рад. Почует, в каком доме про это сказ ведётся и ночью придёт.

Если стонет в трубе с вечера, шуршит, потрескивает по тёмным углам, брякнет да стукнет вдруг ни с того ни с сего – знак это, что перебаечник рядом, затаился и ждёт, когда угомонятся все да спать улягутся. Если в это время свечу затеплить, то заметить можно, как по стене метнётся его тень - тёмная, скрюченная, а по сторонам будто два крыла. Только не крылья то – усы! Они у перебаечника вместо рук приспособлены.

Подкрадётся к спящему, пристроится подле него и начнёт усами водить над головой – кошмары да ужасы через сон навевать. Наснится тогда человеку всякое, мечется он, бьётся во сне, а незнаемый и радуется. Страхи людские – его пища.

Если при доме хороший доможил, то не пустит он чужака незваного на порог даже. Но если все-таки проникнет перебаечник внутрь – надолго задержится. И никакие молитвы да заговоры против него не помогут.

Правда, упоминала бабушка способ один старинный, что в детстве слыхала…

…Когда луна собой полниться станет да в силу войдёт, нужно ночью во дворе ведро с колодезной водой выставить, и зеркальце на дно положить. И непременно, чтобы лунный свет сквозь воду проходил и в зеркальце отражался. После уже собраться вокруг всем, кого перебаечник донимает и смотреть на воду ту да помалкивать. Про себя только желание думать – чтобы канул перебаечник из дома в воду эту. Как забулькает вода, пойдёт по ней рябь да пузыри – не теряться, а сразу по поверхности соли насыпать четверговой да крышкой ведро прикрыть. Ну и по порогу солью пройтись да под окнами тоже. После уже отнести то ведро к реке, выплеснуть воду да присловье сказать. Что-то вроде: Ступай к водяному батюшке в гости, да там и оставайся.

И уйти сразу, не оглядываясь и не окликаясь, если звать кто станет.

Так то.

Вынутый след

Когда я маленькой спешила на улицу после летнего дождя, бабушка всегда кричала вслед:

- Не ходи по земле пока не просохла! Ступай на траву.

Трава в деревне росла высокая, густая. Потяжелевшая от влаги, липла к ногам, оставляя холодные влажные полосы. Кожа от её прикосновений нестерпимо зудела, сильнее чем от комариного укуса.

Мы с Таткой, моей подружкой, старались лишний раз в траву не соваться. Нравилось нам местечко за соседним домом, где плотно утрамбованная земля не разлезалась даже после сильного дождя, и следы наших резиновых сапожек ровными чёткими отпечатками оставались на ней. Мы старались наставить побольше таких отметин, воображая при этом какую-то незатейливую детскую игру.

Но от зоркого бабушкиного взгляда невозможно было укрыться – как всегда неожиданно появлялась она от калитки с веником наперевес. Ругалась беззлобно, скорее с сожалением:

- Что за неслухи такие! Сказано же – грязь не месить! Вот теперь разравнивайте веником свое творчество. Живо!

И стояла рядышком, следила до того момента, как последний чёткий след исчезал под жёсткими прутьями. От наших возмущённых протестов она только отмахивалась и приговаривала:

- Резвее, резвее работайте! Чтобы ничего не осталось!

Позже, когда я немного подросла, бабушка объяснила, что след человека вроде отпечатка его души. Чем ровнее он, чем чётче – тем сильнее уязвим человек перед посторонним вмешательством. Навредить ему знающий может, да так, что не исправишь потом. Некоторые, кто колдовством промышляет, специально за детскими следами охотятся. Через них они силу себе забирают, продлевают жизнь.

И в ответ на мой заинтересованный взгляд рассказала очередную историю.

В пору бабушкиного детства (а родилась она в начале двадцатого века) между хуторскими поселениями много пролегало необжитых земель. Поэтому принято было по возможности принимать проходящих-проезжающих у себя. Кому помочь с ночлегом, кому - с лошадьми, накормить да краткий передых им предоставить, кому другому ещё по какой надобности подсобить.

В тот раз, о котором шла речь в бабушкиной истории, зашли к ним на хутор по пути на богомолье несколько странниц.

Все благообразные. Одежда неизношенная, насколько возможно - чистая. Но у каждой – физический изъян. Самой молодой труднее всех приходилось из-за усохших ног.

Ребятня как водится крутилась рядышком. Приглядывалась к женщинам да прислушивалась к новостям, которыми те охотно делились с хуторянами.

Незаметно речь зашла о них самих. И младшая из странниц поведала собравшимся свою историю.

Имя у неё было удивительное – Павлина.

Родом происходила Павлина из казачьей станицы. По соседству с её семьёй жила одна бабка. Местные недолюбливали её и боялись, всё из-за тёмных обрядов, которые та проводила. Была у колдовки манера наблюдать из-за плетня за играми детей. И вот раз приметила Павлина, что крутится она возле места, где ребятишки недавно бегали. Приглядывается к чему-то на земле, рассматривает, пальцем трогает. Павлина – домой, рассказать своим, что увидела. Мать её подхватилась сразу, на улицу кинулась и прямо к старухе – замахала руками на неё, закричала. Бабка смолчала, повернула да пошла к себе, но перед тем на Павлину зыркнула. Да так, что у той сердце дёрнулось. В тот раз не вышло у колдовки поживиться. И за то отомстила она Павлине - начали у девочки болеть ноги, словно веточки засохшие сделались. Ходила она с трудом. Бегать так и вовсе не могла. Всё от того, что вынула соседка её след и присушила в печи. Возили родители Павлину в соседнее поселение к знахарке, но та ничего не смогла сделать.

- Раньше надо было привозить, - сказала. – Пока след в печи сушился, можно было попробовать его забрать. А теперь уж поздно, ничего не изменить.

Повзрослев, Павлина прибилась к странницам - надеялась в святых местах получить избавление от напасти. Да так и осталась с ними, несмотря на недуг и немощь.

Много позже, в войну довелось бабушке повстречать одну знающую женщину. К ней многие тогда обращались – за советом, за помощью. Кто-то о судьбе близких хотел узнать, и она смотрела – где они, что с ними. Для этого наполняла миску водой и ставила перед человеком. Велела не оглядываться, молчать, только смотреть. А сама позади держалась и нашёптывала что-то. И в воде через время показывалась картинка – кусочек из жизни, на котором можно было увидеть родственников своих.

Никому та знахарка не отказывала и плату за услуги не брала. Говорила, что грех на ней, поэтому должна помогать людям просто так.

Постепенно сплотился вокруг неё своеобразный кружок. Собирались женщины поговорить, посоветоваться, поучиться простым рецептам – настои и да травяные сборы готовить. И одна из них стала знахарке в подруги набиваться да между делом расспрашивать об обрядах разных магических и их действии.

Уединялись они. Разговаривали подолгу. А через время явилась женщина к знахарке и при всех заявила, что теперь она самая главная здесь станет.

- А тебе недолго осталось, я след твой высушила и закопала. Ко мне теперь пойдут просители, я выгоды не упущу!

Вот только угрозы её пустыми оказались. Вышел от них один пшик. А тётка-то со злости скажённой сделалась. Отвернулись от неё люди.

Знахарка потом объяснила бабушке, что след не свежий, остывший был, потому и не вышло ничего.

Чтобы вынутый след «сработал», нужно, чтобы он свежий был. И желательно целым куском из земли вырезанный. Это обязательное условие, которое мало кто выполняет. А сушить его следует сразу же в печной трубе. При этом сильное желание нужно, чтобы сбылось задуманное. Вера. Ну и слова наговорные – без них не получится ничего. Они вроде ключа – пропуска для хотенья. Если хоть что-то не не соблюсти – без толку окажутся все попытки.

Через вынутый след настоящие сильные колдуны много чего могут – и приворот сделать, и болячки наслать, и человека себе подчинить, и похуже что.

Да только слова наговорные особо посвящённым ведомы.

Просто так делиться ими нельзя, огромная опасность в них таится.

Наверное, это и к лучшему. Верно?

Мороки маны

Давно дело было.

Справила бабушкина родня новый дом на дальнем хуторе, хозяйство поднимать стала, обживаться потихоньку. Семья была большая – отец с матерью, бабка с дедом да восемь детей, погодков.

Отец, из терских казаков, как порох вспыхивал. Если что не по его – сразу рукам волю давал, всей семье доставалось. Да и с соседями случалось ему споры затевать, и больше - на кулаках. Настолько жёсткий был человек.

Ну, зажили они потихоньку. А через месяц – началось. Вздохи по ночам, тени по стенам корявые, непонятно откуда взявшиеся. То с грохотом крючок на двери откинется, то шаги по комнате зашаркают. И главное – взрослые ничего не замечают, только дети. Меж собой обсуждают, а сказать о том боязно, знают ведь нрав отцов. Спать плохо стали. Дёргаются от каждого шороха, однако помалкивают.

Но как-то вечером старшая девочка не выдержала – на зыбку показывает, кричит:

- Полено! Полено! Подменили братика!

Схватила дитя и потащила вон, хотела за дверь выбросить. Дело было поздней осенью, холода пошли, снег лёг. Еле отобрали пацанёнка!

Младенец орёт, и она рядом криком заходится, повторяет без конца:

- Неживое оно, неживое! Деревяшка!

Так девчонку накрыло, что никак успокоить не могут.

Бабка на неё святой водой брызгала, лицо чем-то смазывала. Всё без толку. Сказала, что без знающих не справится, велела отцу к шептунье ехать, что в соседнем хуторе проживала. Дело ночью было, в мороз…

Что у отца с шептуньей за разговор вышел – неизвестно. Только привёз её домой силой.

Вошла она злющая, на девчонку мельком взглянула и давай воздух нюхать! Во все углы сунулась! Прислушивается к чему-то, шепчет неразборчиво…

После матери и говорит:

- Мана у вас завелась! Что ж проворонили? Вижу, дом новый. Давно въехали?

- Да с месяц назад, – отвечают. – К осени только отстроили.

Кивнула шептунья. На отца зыркнула и спрашивает:

- Не было ли у вас споров каких с плотниками? Не выходила размолвка?

Помялись домашние и признались:

- Были споры. Никак хозяин сторговаться не мог с ними. И после следил за работой зорко, придирался да ругался частенько. Один раз до драки дошло.

Покивала шептунья:

- Они вам ману и оставили. Теперь на поклон к ним надобно – молить, чтобы признались, где заложена.

А рабочие пришлые были. Где теперь их найти?

- Тогда сами ищите тот заклад. Уничтожить его надо, закопать.

- Да где искать-то?

- Везде! Хоть весь дом на досточки разберите! Не найдёте – с вами навек останется, житья не даст!

А девчонка всё дёргается, причитает. Уже и сил почти не осталось, а успокоиться не может. Младшие в уголке собрались, помалкивают, только смотрят испуганно.

Мать не выдержала, в ноги шептунье повалилась, умолять стала – помоги да помоги!

Пожалела та её, смягчилась.

Стала над старшенькой девочкой нашёптывать что-то, на лоб ей палец наставила, надавила с силой. Та помаленьку и затихла.

На следующий день шептунья всех из дома выставила, велела петуха пёстрого принести и ленточку из косы старшей дочери.

- Смотрите у меня! – пригрозила, - не подглядывайте!

Да только никто и не пытался – до того напуганы были. Собрались в летней кухоньке, отогревались у печки, ждали от бабки известий.

Что она делала – неведомо. Только к вечеру вышла из дома с тряпицей замызганной. Отвернула край, показала какую-то мочалку, красной бечевой обмотанную. Велела отцу закопать подальше в степи.

- Как я закопаю её? Земля мёрзлая!

- Хочешь спокойствия в доме – найдёшь способ! – только то и сказала.

Напоследок подошла к нему, рукой легонечко провела перед лицом, прошептала что-то. Он аж отпрыгнул, а бабка засмеялась тихонечко. Платы за помощь не взяла. Лишь петуха пёстрого увезла с собой.

После уже, как от подклада избавились, успокоилось всё у бабушкиной родни, потихоньку налаживаться жизнь стала. А ещё заметили, как изменился отец! Спокойным стал, задумчивым, больше словами да уговорами действовал, чем кулаками.

Не иначе знающая бабка нашептала! Спасибо ей!

Каженник

На Семик, седьмой, сухой четверг после Пасхи, устраивали на бабушкином хуторе задушные поминки. С вечера среды относили на кладбище немудрящее угощение – блины, свежевыпеченный хлеб, яйца да вино. Делали это для того, чтобы не беспокоились усопшие, не бродили по земле, не тосковали по прежней жизни.

Утром возвращались посмотреть – всё ли цело?

Делалось это с умыслом. Считали хуторяне, что, если нетронутым угощение осталось – хороший знак, можно до следующего Семика спокойно жить. А если исчезало подношение – тревожились, не завёлся ли кто особенный поблизости, для людей опасный.

И вот в какой-то год в ночь на сухой четверг сильно беспокоились дворовые – шумело что-то снаружи, завывало, ставнями играло, в дверь стучало. Да так, что попрятались собаки кто куда, притихли.

Не выдержала Анна, посмотреть вышла, а ей под ноги чёрная курица как кинется! Чуть с ног не сшибла. Словно предупредить или предостеречь хотела о чем-то. И пропала сразу. Откуда только взялась? В хозяйском птичнике сроду такой не водилось.

Поутру обнаружили, что побывал кто-то на погосте, забрал угощение. Испугалась Анна - неужто заложный где-то поблизости хоронится? Его только примани.

А ночью Анне паренёк незнакомый приснился. Всё просил:

- Накорми, тётенька. Уж очень кушать охота! Я только тобой поданное взять смогу. Пожалей, сделай милость.

Смекнула тогда Анна, что каженник к ней во сне приходил. Он же и оставленное угощение забрал. Собрала Анна работников, расспрашивать пустилась - кляли ли кого по окрестным сёлам?

И действительно, припомнил один мужик, что по осени ещё в соседнем поселении случай был - баба одна, сварливая да въедливая, сына с дочкой изводила. Ну и сказала как-то в сердцах слово нехорошее.

После этого с братом случилась история. Играл с мальчишками в степи да прямо на глазах у тех в колодец заброшенный провалился. Из дикого камня тот колодец сложен был, но обветшал давно, осыпался. Осталась среди зарослей лишь открытая дыра чёрным провалом. Пацаны заглянули - ничего не увидели. Только плеснуло еле слышно где-то в глубине. Пока за подмогой сбегали, мужиков привели с верёвками - пацан выбрался сам. Сидит на траве тихо. Глаза потухшие. И вроде как не в себе малость. Мальчишки его тормошить, а он вялый такой, нехотя отзывается. Мужики колодец осмотрели и давай ребятню костерить, тумаки отвешивать - решили, что провели их, обманули. Потому как невозможно было из такой дыры человеку самостоятельно выбраться.

С тех пор остался паренёк тот малахольным, для дел бесполезным. За что ни возьмётся – без интереса, без огонька работает и почти сразу бросает. Обращаются к нему – отвечает коротко, невнятно как-то, через раз. А сам с собой подолгу разговаривает. Бормочет что-то всё время почти. И главное, что есть перестал, чем только жил - неясно.

Через время сестра его пропала. Говорили, что в степи девчонку последний раз люди встретили. Бежала она куда-то и на зов не откликнулась.

Бабушка рассказывала, что видела раз того каженника во дворе:

- Анна ему толковала что-то, а мы наблюдали издали. Он такой странный был. Невысокий, узкий весь, хилый да бледный. Слушал её глаз не поднимая и всё губами шевелил беззвучно. Пробормотал только, что с сестрой разговаривает.

- Видишь её? - спросила Анна.

- Вижу. Здесь она. Рядом ходит, за чертой, для всех невидима.

А что за черта - объяснить не может, одно твердит:

- Рядом сестра. Разговаривать только со мной может. Домой ей ход закрыт.

Анна растолковала потом, что под чертой каженник границу понимал между человеческим и иным мирами. И сестра его на этой границе мытарилась, удерживало её там проклятье материнское, не давало вернуться к людям.

Мать, когда одумалась, сильно убивалась. Анна возьми и посоветуй - мол, дождись дождя и тогда сможешь дочку спасти. Мимо тебя она пробежит. Видимая для всех. Успеешь схватить и крест ей на шею надеть – дома останется. А нет – уже навсегда потеряешь.

Каженник при разговоре том рядом был, всё слышал.

И вот пошёл сильный дождь, началась гроза. Вышла мать за околицу. Стоит, дочь выглядывает. И видит – бежит кто-то по дороге. Пригляделась – и вправду дочка её! Босая. Волосы растрёпаны. Платьишко грязное. Мокрое насквозь. Кинулась она к дочери. Только схватить собралась, а каженник ей подножку и подставил. Не хотел он, чтобы сестра в мир людей вернулась. Вот и увязался за матерью, чтобы помешать.

Так и не удалось тётке дочь вернуть. А вскорости и каженник куда-то исчез. Не стали его больше люди встречать, не ходил он на хутор за едой. На вопросы Анна только плечами пожимала:

- Не ведаю, что с ним стало? Откуда мне знать?

На самом деле было у неё предположение, что увела каженника отсюда сестра. Обречена она была мыкаться по белу свету. Без еды, без питья, без отдыха. И его с собой сманила. В отместку за то, что помешал ей спастись и к прежней жизни вернуться.

Помощь колдуна

История, которую я сейчас расскажу, произошла в пятидесятые годы прошлого века с моей родной тётей Людмилой.

После геологоразведочного колледжа по распределению оказалась она с подругой в сибирской глубинке. Да так и осталась в Красноярском крае на всю жизнь. Подруга Зойка, отработав два года, вернулась домой на юг. Не заладилось у неё что-то, то ли из-за истории одной, что однажды в деревне приключилась, то ли ещё из-за чего.

А случилось тогда вот что.

Субботним вечером наладились девчонки в клуб. Фильм посмотреть, а после на танцы остаться. Симпатичные да бойкие городские сразу привлекли внимание местных парней, те так и вились вокруг, не давали скучать.

И случилось забрести в клуб пьяным мужикам, что нанялись на сезонную подработку.

Слово за слово – стали парней задирать, к девчонкам цепляться. Зойка их резко отбрила, послала куда подальше.

Мужики поотстали, но после танцев подкараулили ребят и устроили разборки.

Девчонки кинулись бежать, а парочка из пришлых следом увязались. В подпитии приличном, но не отстают. Наоборот даже – вот-вот догонят. Орут, матерятся, угрожают…

Тётя рассказывала, что никогда в жизни не бегала так быстро! Неслась ничего не различая вокруг - без мыслей, без чувств, просто вперёд.

Местность была плохо знакомая, к тому же темно. Перепутали девчонки направление – в сторону от деревни кинулись. Занесло их куда-то в глушь.

Мужики в погоне совсем озверели! Удалось им догнать беглянок. Один схватил Зойку, а Люся сама упала, споткнулась обо что-то в траве.

- Я всё словно со стороны видела, - рассказывала после тётя. – Будто кино смотрела! И заметила, что недалеко вроде стоит кто-то – сигаретный огонёк тлеет в темноте. И заговорил, за нас заступился!

- Что ж ты, пьянь, творишь? На кого охотишься? – беззлобно так, с насмешечкой спрашивает.

И мужик как заорёт! Оттолкнул Зойку, руками замахал – будто отбивается от кого-то! Остальные дружно подхватили – закрестились, заверещали истошно и рванули прочь.

Дико всё выглядело, непонятно. Но мы особо не раздумывали, не способны были тогда на это. Как отдышались - повернулись спасителя невольного поблагодарить. А его и нет.

Тихо вокруг. И темно так сделалось, что руки не различить. Будто мы в самом сердце ночи находимся! Спасибо, что вдвоём!

Что делать? Куда идти? Дороги не видим. Да и не знаем её. И страшно - вдруг работяги те недалеко где-то прячутся, нас поджидают.

Стоим в растерянности… Зойка и предложи – давай здесь до утра пересидим. У неё спички были. Чиркнула одну – вокруг деревья. Похоже, в лес нас занесло. Огонёчек маленький, быстро догорела спичка – не рассмотрели толком ничего. Слышу, Зойка опять чиркает... Да только без толку, почти все спички так перевела.

Присели мы возле ближайшего дерева на траву, собрались ночь пережидать.

Темнота вокруг ненормальная! И тут меня как ударило! Ведь полнолуние нынче! Когда в клуб шли, всё на луну засматривались - красивая она в небе висела, серо-серебряная вся! И звездочки золотистыми гвоздиками поблёскивали.

Отчего же тогда так темно сейчас? Непонятно.

Зойка опять за спички – чиркнула и увидели мы внизу ствола будто лаз! Сунулись поближе – ничего не разобрать. Темно там и запах неприятный, застоявшийся, затхлый…

Вновь страх накатил – неизвестно ведь, кто там может скрываться. Сердце колотится, в ушах звоном отдаётся…

Сходили в клуб две дурищи! Нашли себе заботушку!

Что делать - не сообразим, не можем принять никакого решения.

Тут под ноги подкатилось что-то. Мы даже заорали поначалу от неожиданности! После увидели, что клубок. Да непростой. Вроде из красной шерсти смотан и чуть светится! Поверите ли?

И этот самый клубочек вывел нас к деревне. Покатился вперёд, а мы следом побежали. И ведь знали отчего-то, что делать нужно! Сразу поняли, что с ним в безопасности будем, не пропадём!

Вернулись домой за полночь. Тётка Маруся уже и соседей подняла, переполошила всех – городские девчонки пропали!

Рассказали мы, что случилось. Мужики пьяные оказались не местными, из артели какой-то. Нанялись на сезон шабашить. Они в соседнем селе работали, здесь сроду не бывали. И принесло же именно сегодня!

А когда мы клубочек упомянули - притихли все разом.

Он рядышком лежал, в траве. Обычный шерстяной клубок. Зойка его подняла да в карман убрала. Машинально.

Чуть позже, когда нас чаем отпаивала, поведала тётка Маруся, что где-то в этих местах живёт колдун.

- Я ещё девчонкой бегала маленькой, а он уже старый был. Да что там! Бабушка моя говорила, что и она его видала – в детстве…

Один он, бобылём живёт. Хозяйство не ведёт. Людей чурается. И к нему никто не ходит, не обращается по нужде. Прячет он свой дом ото всех. Вроде морока наводит.

А вы, стало быть, повстречали его. Надо теперь обязательно поблагодарить за спасение, угощение отнести. Заодно и клубок вернёте. Его это собственность.

Испекли мы пирог. Тётка Маруся настояла, чтобы каждая из нас тесто вымесила, яблоки для начинки почистила – активно поучаствовала в процессе. Красивый вышел пирог, румяный да пахучий. Завернула его тётка в чистое полотенечко, в корзинку убрала. Рядом бутыль пристроила, в тряпице.

- Как же мы дорогу найдем? – Зойка спрашивает.

- А вы клубочек пустите.

Положили тот клубок на дорожку – он не шелохнётся. Лежит себе и лежит.

Я возьми да и скажи:

- Возвращайся домой.

Он и покатился!

Мы - следом.

Белым днём не страшно совсем. Только самую малость волнительно.

Через поле, через пролесок… Постепенно вывел нас с Зойкой к небольшому деревянному срубу. Прямо к дверям подкатился и исчез! Правда исчез! Говорю то, что видела, не придумываю. Только был – и не стало! Словно в воздухе растворился.

Мы хотели корзинку поставить и уйти.

Но тут дверь открылась, показался хозяин.

Старый дед уже, но крепкий. Высокий, жилистый. Борода длинная, сивая, седая.

Стоит и молча смотрит. Мы поздоровались, корзинку пододвинули - мол, примите в благодарность за спасение наше. Он вроде как ухмыльнулся, но смолчал.

А Зойка меня за руку дёрнула и потащила прочь.

Когда уже отошли немного – обернулись. А там – ничего! Ни дома, ни колдуна! Только дерево старое особняком от других стоит. Широкое, высокое, неживое. И внизу – вроде лаза.

Я даже остановилась.

- Может вернёмся, посмотрим? – спрашиваю.

Теперь, при солнечном свете не страшно - интересно даже.

Да только Зойка ни в какую! Потянула меня домой. И только когда показалась деревня, она повернулась – лицо бледное, глаза огромные, испуганные! И спросила шёпотом:

- Ты тоже видела? Да?

- Что видела? – не поняла я. – Старика?

- Тень его. У него две тени, Люсь! Вот чем хочешь клянусь! Две! Одна человечья, а вторая с рогами! И он заметил, что я увидела, Люсь! И пальцем погрозил!..

- Я-то, - рассказывала тётя, - ничего такого не видела. Но всё возможно. Он ведь мужиков отвадил. И клубок в провожатые нам пустил. И в доме-дереве жил… Необычный был человек. Да и человек-ли?

Зубная крыса

Многочисленная нечисть из славянского фольклора давно классифицирована и описана исследователями народной духовной культуры.

Но иногда людям приходится воочию сталкиваться с мистическими сущностями, о существовании которых они не слышали и даже не подозревали. Об одной такой встрече – следующая история. Узнала я её от знакомой, дамы разумной и адекватной.

Произошедшее настолько потрясло её, что после, она – ярая атеистка – посетила храм, побеседовала со священником и освятила дом. И вообще кардинально поменяла взгляды на окружающий мир.

Живёт знакомая вдвоём с кошкой Бусей, но частенько у неё гостят внуки – восьмилетние шустрые близнецы Матвей и Мирон, и любознательная пятилетка Дашуля.

История, про которую идёт речь, приключилась именно с ней.

Заметила как-то знакомая, что внучка её стала непривычно тихая – не играет, как обычно, старается расположиться поближе, не остаётся одна в комнате. Принялась за расспросы – что случилось? Может, обидел кто? Испугал?

Поначалу девочка помалкивала, но вечером вдруг расплакалась и попросилась спать в комнату к бабушке. Тут то и выяснилось следующее...

У Даши пошатывался молочный зуб. И прошлой ночью её разбудила страшная незнакомая тётя!

- Она меньше Буси. У неё шерсть лезет, и глаза красные! Как у наших крысок. Зубы огромные, изо рта торчат! – твердила испуганная девочка. - Она злая, злая! Ей нужен мой зубик! Она опять придёт, я знаю!

- Почему же ты меня не позвала? – удивилась бабушка.

- Она запретила. Сказала, если закричу – два зуба заберёт!.. Меня Буся спасла! Она скреблась в дверь, а потом вошла. И тётя пропала. Но она придёт. Ей мой зуб нужен.

Знакомая была озадачена, но списала всё на живое воображение внучки.

- Боится к зубному идти, вот и приснились страсти, - решила она.

Однако просьбу девочки выполнила и взяла её спать к себе. Даша просила оставить в комнате и Бусю, но пушистая трёхцветка уже завеялась гулять.

Дальше привожу рассказ знакомой практически дословно:

- Сплю я чутко. В этот раз долго не могла заснуть, невольно вслушивалась в шорохи и скрипы. Даже ночник оставила. Дашу напоила успокаивающим сбором, и та прижалась ко мне, придремнула. А я всё никак…Даже подумала, грешным делом, выйти во двор, Бусю кликнуть. И форточку не стала прикрывать – чтобы кошка могла легко забраться в комнату.

Лежала так, лежала, и видно сморил меня сон. Только чувствую – кто-то мне прыг на грудь и завозился, затопотал.

Буська, - думаю.

Хотя та тяжелее будет, а это лёгонький кто-то. И возится, щекочет мне подбородок пушистым. И запах появился, неприятный такой – сыростью, старьём залежалым.

Я посмотреть пытаюсь - да только глаз не разлепить! Хочу Дашу позвать – не могу! И шевельнуться не выходит, в оцепенении каком-то нахожусь.

Тут Даша шевельнулась и как закричит! Меня прям подбросило! Продрала глаза и вижу - сидит Дашка, глазёнки вытаращила, трясётся вся. А перед ней! Божечки святы! Крупная серая крыса! В коричневом тряпье! И с волосами! А из-под одёжки шерсть выглядывает - седыми клоками. И хвост - длинный, голый, весь в каких-то знаках! Вот клянусь – он исписан был! Что-то вроде татуировки. И морда странная. Вроде крысиная, а глаза человечьи, и нос будто другой. Я ведь всё мельком видела, мгновенно это жуткое видение мимо глаз пролетело. Она на меня лишь зыркнула, усмехнулась и исчезла! Как в кино показывают - испарилась вмиг! Только вот была и уже нету!

Мы остаток ночи со светом провели, не спали обе. Вскрости Буся вернулась, спокойно обошла дом, не шипела, не беспокоилась. И на мою кровать рядышком спать завалилась. Вот так.

И да, зуб-то Дашин пропал! Как сквозь землю провалился. Мы потом всё обыскали – не нашли. У меня всё на виду. Ни щелей, ни закутков никаких нету – закатиться никуда не мог. Но так и не нашёлся.

И я сразу подумала... стыдно признаться, но чего уж теперь... Что, если та сущность Дашкин зуб унесла? Она вроде как довольная была, что своё получила. Только зачем ей зуб? Для чего? Что она с ним собирается делать? На это у меня ответа нет.

Собака с лицом старика

Историю эту услышала я от Дмитрича – мужа бабушкиной соседки тётки Дуси. Рассказал он её всей нашей пёстрой компашке – Татке, Генке Кочерге, малахольному Лёшке да Вовке Молчуну.

Была у Дмитрича одна странноватая особенность – старик до одури боялся собак. Не переносил их совершенно! И не только грозных цепных псов, но крошечных безобидных малявок. При виде самого добродушного спокойного пса он менялся в лице, бледнел, начинал креститься. Всю свою любовь дарил он толстому злющему котяре, с чьей-то лёгкой руки прозванному Убийцей Селдоном. Кот и впрямь походил на беглого каторжника из Собаки Баскервилей. Вид у него был совершенно разбойничий – морда в шрамах, уши разорваны, один глаз незрячий, затянутый белой плёнкой.

Пацаны Дмитрича всегда дразнили – только завидят, так принимаются на все лады орать:

– Трус, трус, трус!

Или соберутся у калитки и вопят разноголосицей, кривляются до тех пор, пока тётка Дуся метлой не погонит прочь.

Дмитрич же на это не особо обращал внимание. Отмахивался только от мальчишек, как от назойливых мух.

Как-то раз около речки мальчишки развели костер – собирались напечь в золе картошки и да потравить друг другу байки про нечисть.

Дмитрич набрёл на нас случайно, но отчего-то задержался у костра, не ушёл.

Сено мы натаскали из ближайшей скирды. Оно сильно кололось и всё тело начинало чесаться. Хворост собрали по берегу, что-то принесли из ближнего пролеска. Костёр получился яркий, большой. Мы притихли возле, смотрели на пламя, ждали момента, когда он начнёт затухать, чтобы наконец-то закопать в золу крупные ровные картофелины, добытые с огорода Вовкой. Дмитрич сидел напротив, иногда ворошил палкой дрова, и лицо его в этот момент делалось огненным, жутковатым.

Костер незаметно сплотил всех, но язва Генка и тут не упустил момент поддеть старика, спросил того про собак.

Дмитрич повздыхал, помолчал, а потом рассказал нам такую историю…

- …Хотите – верьте, хотите – нет, но после того случая боюсь я собак, не могу на них даже смотреть. Давненько то было. Году в пятьдесят четвертом довелось мне побывать с делами в небольшом городке. Я там ничего не знал - не был до этого ни разу. Спасибо, люди подсказали, как добраться до нужного места. Быстро управился с надобностью своей и наладился обратно, на вокзал. Да перепутал автобус. Еду и еду себе, пока сообразил, что не туда, автобус уже на конечную остановку вырулил. И обратно пассажиров не взял, пересменка у него была.

С полчаса выдалось у меня свободным. Решил я пройтись, полюбопытствовать вокруг. Ну и пошел. Дорога вниз спускается. Улочки узкие. Слева дома почти впритык друг к другу выстроились, справа – деревья высоченные, за ними - трасса.

Иду, не тороплюсь, об жизни размышляю, по сторонам поглядываю. И вдруг соображаю – не так что-то! Дома вроде самые обычные. На окнах занавесочки, цветы в горшках. Я гераньки узнал да Ваньку мокрого. Заборчики деревянные, от старости покосившиеся. Калитки затворены. Кое-где во дворах на веревках бельё болтается. Словом, мирная картина человеческого общежития… А всё одно - не то что-то! Не то!..

Тихо слишком! Трасса да, отдаленно пошумливает, но здесь вокруг – ти-ши-на! Ни людей, ни живности никакой! А ведь собаки должны были чужака давно учуять, брехню поднять! Раньше-то у всех во дворах собачня жила. У меня тоже когда-то… Птицы не гомонят, коты не шмыгают. Странное дело!

Дмитрич примолк, вспоминая…

- Дед. Не спи, - Генка легонечко хлопнул старика по коленке. – Рассказывай, что дальше было?

- То и было… Иду, значит, и чуть впереди вижу, наконец, собачонку. Сама маленькая, куршивая, шерсть колтунами взялась. Бредёт, пошатывается, морду к земле наклонила.

У меня в кармане, в пакете полпирожка оставалось. У бабки на вокзале купил несколько самодельных, с картошечкой, лучком жареным.

И решил я ту собачонку угостить...

Дмитрич опять замолк, завздыхал, пошерудил в костре палкой.

- Ну? И что? – теперь уже все загомонили нетерпеливо.

- Ведь скажу сейчас – не поверите старику! Да и как поверить в чудь этакую.

Прибавил я ходу, а та собачонка, наоборот, остановилась, у забора что-то вынюхивает. Поравнялся с ней, посвистел, позвал:

- Дружок, Дружок, на!

Назвал, конечно, наобум, просто, чтобы хоть как-то обратиться.

И поворачивает этот «дружок» ко мне голову… А там!..

Мы неотрывно смотрели на Дмитрича, и в зыбком свете костра, в бликах пламени, показалось что содрогнулся он, дёрнулся будто от страха.

- Чё, дед, заговорила она с тобой? Поздоровалась? – хихикнул Генка.

- Если б так… Повернулась она в мою сторону, а там не морда – лицо! Человечья голова у неё спереди оказалась! Уши ещё собачьи, а дальше лицо старика! Бескровное такое, бледное… Кожа складками, на месте носа две дыры, рот узелком собран. Газа блеклые, бесцветные почти, но живые, осмысленные.

Охолонуло всё во мне! Тут бы молитву вспомнить, да не знаю я их. Комсомолец был. Активист. Ни в какую нечисть сроду не веровал.

И вот стою белым днём на улице – а передо мной это. И тоже смотрит на меня. И постепенно начинает улыбаться.

Вот будто время замедлилось, и каждая секундочка в нём растянулась! Чётко вижу, как растягиваются бледные сморщенные губы, как обнажаются синие дёсны, как сочится, капает на землю тонкой струйкой слюна… И зубы вижу – мелкие, обломанные, гнилые…

Сколько так простояли мы – не скажу, но только начинает это существо в мою сторону двигаться. Ещё немного и рядом окажется!

А я как столб - с места стронуться не в состоянии. Ноги враз ослабли, будто не мои, не слушаются! Что делать? И вспомнилась мне внезапно прабабка Авдотья! Вот сразу, ни с того, ни с сего! Особенная она была. Сильная. Грамоте не разумела, а премудростями всякими ведала.

Поверите ли - встала перед глазами как живая, на собаку ту вроде как сеть накинула и гаркнула на меня:

- Пшёл прочь отсюда! Живо!

Я и дунул! Откуда только прыть взялась!

Влетел в автобус, упал на сиденье, отдышаться никак не могу. Водитель даже испугался сначала, думал плохо мне.

Вот такая поездка приключилась!

…Мы молчали. Слишком сильно было впечатление от услышанного. Странная собака с человеческим лицом полностью завладела нашим воображением.

Дмитрич же обвёл всех взглядом и добавил:

- С того времени мне во всех собаках стало чудиться то лицо. Во всех! Как увижу любую, так обязательно вместо морды - старик! И улыбается! И смотрит так, будто добраться до меня хочет!

А вы говорите – трус…

В царстве лешего

Случай этот произошёл совсем недавно, несколько лет назад. Среди участников событий оказался внук моей тётушки – Олег.

По осени Олег с друзьями выбирался в тайгу за кедровыми орехами. Собирали для себя, не для реализации.

Байдана у них, конечно же не было. Да и не стали бы применять этот варварский способ, колотить огромным молотом по стволу дерева.

У них проще и безопаснее приспособления имелись – крюки да трос. Но это так, на всякий случай. Обычно же и паданок хватало – тех, что на земле находили. Считается, что орехи в них более зрелые да вкусные бывают.

Как раз сезон пошёл, осень началась. Погода словно по заказу. Тепло ещё, тихо, солнышко светит. Благодать, одним словом.

Оставили машины в условном месте и пошли.

Шишек нападало во множестве. Накануне ветер сильный был, поспособствовал, так сказать, процессу.

Пару мешков быстро набили. А шишки всё не заканчиваются. Так и собирали, не замечая за азартом, что продвигаются всё дальше от знакомых мест. Заплутали, одним словом. И ведь все мужики бывалые, не первый раз в тайге. А тут такой казус случился. Поначалу даже не верилось им, что так далеко зашли. И только теперь сообразили, что не попался им лагерь шишкарей.

Связи, конечно, нет. У Олега с собой рация была, на случай экстренной ситуации, но и она молчала. Компас тоже издеваться начал, стрелки то на месте дрожали, то начинали крутиться как заведённые.

Посовещались меж собой, оценили ситуацию и решили сделать привал. Время к вечеру шло, в тайге темнеет быстро. Собирались развести костёр да шишек в углях прокалить. Проголодались все, а перекус в машинах остался. Ну и от зверья какая-никакая защита. Выбрали место посуше. Стали разжигу искать. Тут то один из их компании и обнаружил ту землянку. Рядом совсем, за огромным поваленным деревом, притаилась. Избёнка ветхая, почти по самую крышу в землю вбитая. Когда-то давно в подобных охотники время пережидали.

Выглядела она запущенной. В низких окошках не было стёкол. Крыша совсем прохудилась.

Внутрь никто зайти не решился - сразу за порогом зияла дыра. Через проём видно было провисшую матицу потолка, разрушенную печь у дальней стены, рядом подобие лежака.

Олег рассказывал после:

- Стоим, заглядываем в дверной проём. Комнатка крошечная. Вся на виду. Зрелище унылейшее. Видно, что давно домишко пустует.

Как вдруг заворошилось внутри, зашушукало! Опахнуло нас застоявшимся духом, и прямо оттуда, изнутри, к нам шагнул мужик!

Мы попятились, конечно. Обалдели малость. Откуда он там взялся? Словно из воздуха возник!

Старый да грязный, вроде бича. Лохматая сваленная борода чуть-ли не до глаз. Шапка тёплая нахлобучена. В какое-то тряпьё закутан. А запах от него! Встал в горле комом, продрал до слёз!

Мы отступили, стараясь не дышать. Он же замер у входа и нас рассматривает.

Ну, извинились мы, что его покой нарушили. Объяснили, что заплутали и осматриваемся теперь, хотим костёр разжечь.

Мужик немым оказался. Промычал что-то. И рукой отмахнулся – мол, проходите, не тревожьте меня.

Ну, мы и рады. Отошли подальше, обустроились немного. С костром веселее стало, в рюкзаках у нас припасена была пара заветных бутылочек. Брали с определенными лечебными целями, чтоб прогреть организм, если понадобится. Больше ничего. На пять взрослых мужиков пара бутылок это ж смех.

Ну вот… Развели огонь значит, бутылочку пустили по кругу…

И тут опять он! Не подходит близко, только руками на огонь машет да мычит что-то, вроде как затушить требует.

Мы вежливо отвечаем, что погреемся и затушим обязательно. Ну, и протягиваем мужику бутылку, там как раз на пару глотков осталось.

Он принял. Понюхал сначала. Потом попробовал. Да осторожно так, вроде с опаской. Будто никогда до этого не пил подобное. Смотрим – понравилось. Показывает – ещё хочу. Ну, делать нечего, пришлось вторую бутылку ему отдать.

Мы, честно признаться, его немного опасались. Не то, чтобы боялись, нет. Но только мутный он был какой-то, скользкий, неуловимый что ли… Не могу точных слов подобрать… Не получалось его как следует рассмотреть. Вроде бич бичом, грязный, вонючий. Но в тоже время – необычный. Ощущалась от него скрытая сила. Опасность какая-то. Что-то вроде угрозы.

Откуда он появился? Почему от нас не отстаёт?

Халупу, из которой он вышел, мы видели – не жилая она совсем. А ведь если он там обретается, то хоть как-то под себя обустроить её должен.

Опять же – глухие места кругом. До ближайшего жилья топать и топать. В общем, много странного.

Ну вот. Вручили мы мужику бутылочку и наблюдаем. Присел он подальше от костра и пить пытается. А пробку не открыл! Кто-то из наших засмеялся. А тот как разозлился, вскочил да гукнул с силой! У всех аж уши заложило.

Я его успокоить пытаюсь. Спокойно, говорю, отец, сейчас всё исправим. Ну и жестами себе помогаю. Смотрю – он протягивает мне бутылку, а сам наблюдает. Открыл я её, вернул мужику. Он голову запрокинул и выхлюпал всё до донышка. Да быстро! Когда только глотать успевал.

Вроде крякнул довольно. А потом как свистнет! Ураганом ветер пронёсся – пламя затушил, запорошил глаза, закружил голову.

Когда очухались малость, огляделись – мать честная! На поляне мы, возле машин! Ни тайги вокруг. Ни избёнки. Ни мужика.

Такие вот получились орешки.

Кстати, мешки с шишками мы потеряли. Остались они где-то там, в чащобе, возле жилища этого лесного бича.

Потом уже, после, мы часто обсуждали произошедшее, сверяли впечатления. Всё гадали, что за мужик такой попался. И что интересно – облик его, одежду, бороду чудную, запах острый, звериный, помнили, но вот лицо никто не брался точно описать. Ускользали черты. Смазывалась картинка.

Лишь глаза его возникали из памяти. Жёлтые они были, а зрачки – вертикальные!

Трудно подобное забыть!

Это было, было...

Бабушка сокрушалась, что бледнеют со временем воспоминания, выцветают с годами как старая ткань. Редко что остаётся по прежнему ярким, будто случилось только вчера.

Забываются даты, лица, имена, но отчётливо помнится, встаёт перед глазами родная степь – ровная, бесконечная, пёстрая от цветов. Волнуется под ветром ковыль, высоко в небе жаворонки звенят колокольцами и пряный дух поднимается от нагретой солнцем земли.

- Какие охапки приносили мы после покоса! Собирали душицу да чабрец, шалфей и ромашки… В редких балках росла мозжуха - можжевельник. Принято было у нас жечь его ветки на Пасху. Окуривать дымом комнаты, хлев, использовать для костра.

На страстную, перед Пасхой, обязательно разжигали большой костёр. Больше даже, чем на проводы Масленной. Так весну грели да нечисть пугали, от домов отваживали. Выкладывали костер из старого хлама, хвороста да можжевеловых лап. Всё шло в дело – и обувка сношенная, и старые плетёнки да корзины, отслужившие голики, сломанные колёса, солома. Солому брали осторожно, с опаской - старались лядащего не разбудить до поры.

Очень почитали огонь. Радовались его теплу, опасались его силы.

Соберутся все в круг и смотрят, как гудит и рвётся ввысь пламя, потрескивает, рассыпается искрами… Настроение отличное, разговоры, смех…

Лишь Анна помалкивает, прямо стоит да по сторонам косится. Раз кого-то из ребятни в сторону сдвинула, другой. Вроде как место кому-то освобождает возле костра. После уже, мимоходом обмолвилась, что навьи погреться приходили. Тянет их к людям, к живому огню.

На хуторе, где жила бабушкина семья, принято было баню топить под ночь.

И случилось, зашла по темну странница, совсем старенькая бабулька. Бодрая да опрятная, словно не было позади долгого пути.

И попросилась она в баню попариться, обычай соблюсти.

- Я после всех пойду, на четвёртый пар.

Её поначалу отговаривали, но она решительно на своём стояла. Твердила, что обязательно нужно ей четвёртого пара дождаться. Вольному воля - пустили её после всех париться. А сами настороже, приглядывают за баней. Четвёртый пар известно ведь чей.

И вовремя заметили, как повалил наружу густой дым! Хозяева в дверь, а ту будто заклинило. Не открыть! Стали ломать – не выходит ничего. Дверь как каменная сделалась – топор отскакивает, никаких отметин не оставляет.

А из бани дымит так, что и на улице дышать трудно!

Спасибо Анна догадалась окропить дверь святой водой.

Вот это сразу помогло. Распахнули дверь, ворвались внутрь – а там пусто!

Только одёжка бабкина горочкой на полу.

Додумали тогда, что нечистая попариться напросилась! На вид-то самая обычная бабка. И глаза – добрые-добрые…

Почему одежду оставила – непонятно. Сожгли её потом подальше от хутора, в степи.

А на Пасху раз такой случай выдался - двое парней, что нанялись на хутор в помощники, катали на перекрёстке свячёные яйца. Хотели некошных приманить, чтобы те их желания выполнили.

Считалось, что на Пасху не могут некошихи отказать, должны выполнить любую прихоть вызывающего. Но что-то не заладилось у парней, то ли не всё правильно сделали, то ли не верили в обряд, а лишь побаловать решили. Тщетно они прождали, не явился никто.

Анна говорила, что к лучшему это, поскольку на всё есть обратная сторона. Некошной, конечно, желание-то исполнит, но после накрепко привязывается к человеку. И начинает у того всё идти наперекосяк. Всё оттого, что некошной удачу отвадил.

К Пасхе в бабушкиной семье готовились загодя. На страстной неделе затевали уборку – проветривали комнаты после зимы, белили печи, мыли полы да лавки, скоблили столы, обметали паутину, протирали запыленные стены. После украшали дом, на свой лад и по возможности.

Пасха символизировала приход весны, пробуждение природы, начало нового тёплого времени. Заканчивался пост и народ потихонечку разговлялся. Женщины стряпали, во множестве пекли булки и куличи, покрывали глазурью. Застывая, сахарилась она бело-розовыми волнами, от которых так и тянуло отколупнуть кусочек.

В особые деревянные формочки выкладывали творог, сдобренный цукатами, изюмом да высушенными фруктами – готовили пасхи. Обязательно красили яйца, используя луковую шелуху, капустные листья, настой из вишнёвых веточек или засушенных трав.

Сборы в храм проходили весело. На телегу загружали подносы с пасхами и куличами, аккуратно прикрытыми чистым полотном. Анна-бобылка зорко следила, чтобы ничего не опрокинули да не полакомились раньше положенного времени. Сама она на службу не ездила, оставалась присмотреть за хозяйством. Детворе же, каждому, раздавала в дорогу по рябиновой веточке – от худого глаза.

Возможно, что этот бесхитростный оберег, спас Верочку, бабушкину близняшку, от ведьминого гнева. Об этом следующая коротенькая история.

Дорога до храма была долгая. Подъезжали под утро, уже издали видели огни на колокольне и яркий праздничный свет костров.

Народ подтягивался со всех окрестных хуторов. Кто-то приходил пешим ходом, кто-то приезжал на бричках да телегах, привозил святить домашнюю снедь. В тишине пасхальной ночи все ждали первого звука – протяжного густого колокольного удара, возвещающего начало заутрени – утрени, как говорила бабушка. Служба была долгая, ребятне становилось маятно, но приходилось терпеть под строгим приглядом старших.

Как-то раз в хлопотах не доглядели, что маленькие Верочка да Любаша надели кофты наизнанку. Обнаружилось это уже во время службы. К тому времени девочка устала, накуксилась, поэтому трогать её не стали, оставили как есть, чтобы не разревелась на весь храм. Любаше же велели переодеть, да она отчего-то медлила, не спешила.

Бабушка вспоминала после:

-Стою чуть жива. Народу вокруг множество. Свечи горят. Образа икон золотятся, поблескивают. Плавится воздух. От жары и аромата благовоний слегка кружится голова. Голоса поющих то отдаляются, то становятся ближе. И видится словно в дыму, как все вокруг крестятся, поклоны кладут. Батюшка молитву творит. А рядом с ним – женщина! Простоволосая, без платка. Старая уже, а волосы распустила, спиной к алтарю стоит. За подол рясы ухватилась и держится. А как христосоваться стали, так она меж людей пошла и старается к каждому прикоснуться, рукой то по плечу, то по спине провести. А люди слово не замечают, не обращают на это внимания. Только Верочка смотрит – и та заметила, приостановилась, прошептала что-то да кукиш Верочке показала. Страшная такая, распатланная, глаза злющие. Верочка в рёв. Лёнька, старший, подумал, что жарко ей и помог кофту снять. Я тоже следом свою стянула. А как сняла – так и женщина та исчезла! Подевалась куда-то, будто её и не было вовсе.

Когда после Верочка про то призналась, объяснила Анна, что в храме ведьма была, приходила туда силой подпитаться. Умеют они невидимыми для окружающих прикинуться. Только тому покажутся, кто специально перед входом в храм одежду наизнанку вывернет. Вот Верочка её ненароком, по случаю, и увидала! Но так только сильные ведьмы поступают. Послабее которые открыто среди людей крутятся, неприметными тихими мышками, чтобы никто не помешал черные дела творить. Шмыгают повсюду во время службы - свечи подменяют, бросают под ноги иголки, перед иконами не молятся, а наговоры шепчут.

Если, к примеру, зачадит свеча в руках у человека – это верный знак. Значит рядом нехороший кто-то находится, ведьма или колдун.

Ребятня, как всегда, зачарованно слушала байки Анны-бобылки. А та раздала каждому по свячёному куличу и добавила:

- …А что оглаживала всех – так силу из людей тянула. Или отдавала им что-то своё, плохое.

Главное, что при вас рябина была, она и защитила от козней зла!