По ту сторону забора

По ту сторону забора

Какое ваше первое воспоминание из детства? Обычно это какие-то яркие моменты вроде семейного сборища по поводу чьего-то дня рождения или Нового года, ну или на худой конец первый выпавший зуб или разбитая при падении с велика коленка. Кто-то бережёт такие воспоминания и трепетно хранит на задворках памяти, а кто-то, напрягая голову, осознает, что все детство смешалось в огромную красочную кучу, когда мир казался огромным, таинственным и безумно интересным местом, и, отвечая на этот вопрос, лишь пожимает плечами, не в силах выделить из этой кучи что-то наиболее значимое. Я же не отношу себя ни к первым, ни ко вторым.

Мои родители поженились в конце девяностых, едва закончив учёбу, тогда и встал вопрос о совместном жилье, которое никто из них себе не мог позволить. Первые годы жизни я провел в коммуналке на окраине Питера: в тесноте, как говорится, да не в обиде. А уже через пару лет моему семейству удалось наскрести на собственное жилье: двушку в захудалой пятиэтажке в небольшом городке в Ленобласти, куда можно было добраться либо на электричке, либо на убитой маршрутке. В городке том жило человек от силы тыщ сорок, а состоял он преимущественно из потрепанных жизнью панелек, частного сектора и бараков, где обитали цыгане. Из достопримечательностей была разве что парочка памятников, посвящённых Великой Отечественной, да местный лесопарк с речкой-говнотечкой, где мы с родителями иногда кормили уток. Делился город на микрорайоны, где, как водится, все друг друга знали, а к новым лицам относились как минимум настороженно, как максимум — с открытой неприязнью. Но был и плюс: наверное, единственный, для проживания в этом богом забытом месте — там жили родители отца, к которым меня частенько сбагривали, пока в нашей новой квартире шёл ремонт.

В одном из таких микрорайонов и зародилось моё первое детское воспоминание.

Бабушкина квартира находилась на последнем этаже пятиэтажки. Окна выходили на небольшой дворик, который ограничивался двумя многоэтажными домами, и между них была, казалось, тупиковая тропинка, упирающаяся в забор, скрытый от моего взгляда деревьями и наглухо заросший кустами сирени и топинамбура. В силу детского любопытства мне всегда было ужасно интересно: что же там, за этим забором и домами? Может быть, какое-то секретное место? А ведь жители дома напротив наверняка видят его каждый день из своих окон, повезло же им...

Дед рассказывал, что каждый раз, когда мы выходили на прогулку, меня неумолимо тянуло к этой загадочной щели, поэтому когда я в очередной раз начал хныкать и тащить его за руку к злополучному тупику, он сдался, пробурчал что-то под нос и мы пошли. Нет, не к таинственной тропинке, которая будоражила моё детское сознание. Мы обогнули двор и пошли вдоль дороги, пока перед нами не появились ворота и уродливое оранжевое здание, которое больше походило на бетонную коробку, брошенную посреди пустыря и зачем-то обнесенную забором.

— Деда, что это? — Спросил я, выискивая знакомые буквы на табличке, приделанной к забору. — Мо... Моусош.

— Это школа, малой. — Дед усмехнулся в усы и взял меня за руку. — Муниципальное... Общеобразовательное учреждение. Вот твоё секретное место. Поди подрастёшь, будешь тоже туда ходить.

Я снова уставился на здание испытав, наверное, первое в своей жизни чувство разочарования. А как же тропинка? Как же тайна? Разгадка была настолько скучной и обыденной, что у меня на глаза навернулись слезы. Я смотрел на школу, а школа будто смотрела на меня своими тёмными окнами-глазницами, пустая и до тошноты неказистая. Тогда мне почему-то сделалось ужасно страшно и я, сглотнув горячий комок в горле, попросил деда отвести меня домой.

Это и было моё первое осознанное воспоминание. Я совру, если скажу, что с того момента мой мир перевернулся с ног на голову. Скорее, понял, что мир, каким его вижу я, и мир глазами взрослого человека, скажем, моего деда — это два абсолютно разных места. Все же помнят выражение, мол, раньше трава была зеленее? И вправду ведь, в детстве мир кажется в тысячи раз ярче. Сейчас я понимаю, что с тем осознанием, с тем столкновением с серой обыденностью, я впервые утратил ту самую крупицу маленького себя, которая и создавала ощущение безграничной, таинственной реальности, что с распростертыми объятиями только и ждала человека, который бы решился исследовать самые неприметные её уголки. Но это сейчас. А тогда я лишь понуро побрел домой и до конца дня смотрел телек в обнимку с бабушкиным котом.

А потом ремонт закончился, мы с родителями переехали в другой микрорайон и, когда мне исполнилось семь, меня отдали в первый класс в ту самую школу. К тому времени я уже напрочь забыл и о тропинке в щели между домами, и об ощущении загадки. Да и загадки-то не было никакой: когда нас зимой выгоняли на пустырь кататься на лыжах, я прекрасно видел то место со стороны: ничем не примечательный забор, лысые кусты и сугробы на месте тропинки, которая обрывалась у забора. Я и не вспоминал об этом месте, если бы не одно событие, после которого в моей жизни началась череда странностей.

Событием этим была Каришка.

Я тогда учился в пятом классе. Обычно из школы меня забирала мама, мы садились на маршрутку и ехали до нашего микрорайона, а иногда, когда у неё не было времени, я заходил в гости к бабушке, обедал и делал уроки, пока мама не возвращалась за мной. В тот солнечный апрельский день нас отпустили после четвёртого урока. Забирали меня обычно после пятого, а так как телефона у меня в то время, конечно, не было, и маму я предупредить не мог, то решил скоротать свободный час у бабушки. Благо, идти было не больше пяти минут.

Домофон встретил меня равнодушными протяжными губками, и вскоре я понял, что ответ вряд ли последует. Понадеявшись, что дома все же кто-то есть — вдруг меня просто не услышали? — я набрал код от домофона и поднялся на этаж. В подъезде пахло привычной сыростью. Я доковылял до пятого этажа, скинул портфель с уставшей спины и позвонил в дверь. Безуспешно попытавшись позвонить и постучать ещё несколько раз, я понял, что дома скорее всего действительно никого нет: наверное, старики ушли за продуктами или в аптеку. Я расстроенно вздохнул и снова побрел на улицу: раз уж погода хорошая, можно посидеть где-нибудь на лавочке и заняться домашкой на завтра. На детскую площадку идти не хотелось, да и смысла не было: с местными детьми я не особо ладил, а среди одноклассников заимел репутацию тихони-хорошиста. Со мной редко общались за исключением случаев, когда надо было списать, да и меня в целом устраивало такое положение, так что школьных друзей у меня не было. Я их и не искал, но в тот момент даже немного пожалел, что вместо того, чтобы строить шалаш из веток или гонять мяч на пустыре в погожий денек, сижу тут на лавке с проклятыми учебниками. Не знаю, сколько я так просидел: солнце ужасно слепило глаза, лицо обдувал приятный ветерок, а во дворе никого не было, поэтому вскоре я и не заметил, как случайно задремал. Проснулся я лишь тогда, когда чья-то легкая, но настойчивая ладошка пару раз хлопнула меня по плечу.

— Ты чего тут один сидишь? — звонкий девичий голосок выдернул меня из дремы. Я разлепил глаза и непонимающе уставился на белобрысую девчонку примерно моего возраста в розовой ветровке, которая пыталась меня растормошить.

— Маму жду... — Растерянно ответил я, не в силах придумать ответ получше.

— А чего не гуляешь? — В её голубых глазах сверкнула озорная искорка. В тот момент я почему-то подумал, что они похожи на стеклянные шарики — знаете, такие, которые потрясешь и в них будто бы снег сыпется.

— Да не с кем. — Я пожал плечами и принялся запихивать учебники в портфель, пока девчонка смотрела на меня своими глазами-шариками. — Я не из этого района. — Зачем-то добавил я.

— А из какой ты школы? Меня, кстати, Каришка звать. — Не унималась она.

— Из этой. — Я махнул рукой в сторону тех самых двух домов, которые ограждали школу от бабушкиного двора. — Меня Женя зовут.

Каришка на секунду призадумалась.

— В смысле — из этой? Тут две школы рядом.

Тут я проснулся уже окончательно. Я точно помнил, что никакой второй школы тут не было и быть не может: дальше шли только дворы, потом частный сектор и лесополоса.

— Врешь ты все. — Заявил я. — Ничего там нет.

— А вот и не вру! — Обиделась Каришка. — Могу даже показать.

— Ну... — Не успел я ответить, как она уже тащила меня за руку.

— Пойдём! Тут недалеко.

Я сдался. Делать все равно было нечего, а погулять, пусть и в компании странной девчонки, было куда интереснее, чем битый час втыкать в учебник математики. Во мне проснулось любопытство.

— Только если недолго. Не хочу, чтоб меня потом искали. — Ответил я неохотно.

— А мы срежем через дырку в заборе!

Я взвалил портфель на спину, и Каришка повела меня к щели между домами, той самой, что так манила меня в детстве.

— А тут разве дырка есть? — Я с недоверием покосился на Каришку.

— Ну да. — Она самоуверенно наморщила носик, как будто сообщала самую очевидную вещь на свете. — А иначе зачем тут тропинку протоптали?

Я лишь хмыкнул и пошёл следом, продираясь через кусты к забору. И правда: железные прутья были разогнуты в стороны, да так, что и взрослый человек бы пролез. Мне подумалось, что человек, который вот так разогнул забор, наверное, невероятный силач. Потом я было подумал, что такому силачу, должно быть, ничего не стоит и через забор перелезть, ну или на крайний случай дойти как нормальный человек вдоль дороги тем путем, которым я обычно ходил из школы к бабушке. В какой момент вообще появилась эта лазейка? Но додумать я не успел, потому как Каришка толкнула меня в проход, и я снова оказался на пустыре рядом со своей школой.

Пересекая пустырь, который летом служил для сборища подростков, а зимой — для катания на лыжах, я с удивлением заметил, насколько тихо было вокруг. Ни школьников, ни подростков, ни, на худой конец, случайно забревших на школьную территорию собачников. Это было странновато, учитывая, что для наших краёв такая солнечная погода в апреле — редкость, и в такие дни подышать свежим воздухом выходит чуть ли не весь город.

Минут через пять мы добрели до противоположной стороны, уже там пролезли через забор и, обогнув панельку, двинулись в сторону места, где по моим представлениям находился двор этой самой панельки. Я уже приготовился съязвить: мол, врешь ты все, я же говорил! Но действительно: вместо двора располагался точно такой же пустырь. И точно такое же здание оранжевого цвета, который в жёлтых лучах полуденного солнца казался ещё более уродливым. В тот момент я вспомнил про нашу прогулку с дедом, только в этот раз вместо разочарования в груди разрасталось чувство, которое я не мог описать, но сейчас бы назвал его смесью тревоги, любопытства и дежавю. Примерно то чувство, которое испытываешь, когда видишь во сне знакомое место. Вроде бы все в порядке, но подсознание упорно кричит, что что-то не так, что-то неправильно, сломано, искажено. Чувствуешь себя эдакой Алисой в Зазеркалье. Или когда заходишь в незнакомый типовой двор: казалось бы, уже тысячу раз видел подобные дома, подобные дворы, но везде есть какие-то мелкие детали, которые замечаешь не сразу. Но именно они и отличают эти места друг от друга: где-то скамейки в другом месте поставили, где-то двери подъездов выкрашены в другой цвет. В общем и целом картина знакомая, а как начнёшь приглядываться — так совсем чужое место.

Вот и я молча стоял и рассматривал здание своей, казалось бы, школы. Точнее не так: место, которое почему-то копировало её. Чуйка подсказывала мне, что что-то было неправильно, но я не мог понять, что именно. Я был готов поклясться, что этого здания здесь никогда не было и быть не могло. Это выглядело абсурдно, но оно стояло передо мной и, прямо как в моем первом воспоминании, смотрело на меня окнами-глазницами.

— А ты не верил! — Голос Каришки вернул меня в реальность.

— Пойдём обратно. — Выдавил я.

Увиденное не умещалось в голове.

Она беззаботно пожала плечами, и мы пошли обратно к щели между домами. Протискиваясь через кусты к дыре в заборе, я почувствовал, как одна из веток царапнула меня по лицу. Я ойкнул и поморщился от боли, надеясь, что Каришка этого не заметила: не хватало ещё выставить себя слабаком перед девчонкой!

Наконец я вылез к тропинке. Каришка же осталась за забором.

— Ты не пойдёшь? — Я посмотрел на хрупкую фигурку в розовой ветровке, которая осталась по ту сторону.

— Не. Мне тоже пора. — Отмахнулась она. — Как-нибудь ещё погуляем.

Я расстроенно вздохнул.

— Я обычно тут не гуляю.

— Жалко! — Каришка с обидой надула губы. — Я много интересных мест знаю, а показать и некому...

— Ну... Как-нибудь потом. Ты с этого района?

— Не совсем. — Каришка мечтательно улыбнулась, и что-то в этой улыбке мне не понравилось. — Можно и так сказать, наверное. Я за забор редко выхожу.

— В смысле? — Не понял я.

— В коромысле! Иди уже, тебя мама ждёт, наверное.

И впрямь, мама ждала меня. Даже не просто ждала, а, как оказалось подняла на уши отца, бабушку и деда, и чуть ли не ментам собралась звонить. Я ещё не понял, чего это она так разволновалась? Мы с Каришкой от силы двадцать минут ходили, забрать меня должны были куда позже. Только потом, когда батя дал мне подзатыльника, а мама закончила читать нотации о том, что нельзя никуда уходить с незнакомцами, я узнал, что меня искали аж четыре часа. Я даже почти убедил себя, что мне это все приснилось, но царапина на щеке была вполне реальной. Мне показалось, что я схожу с ума.

На следующий день я даже специально пошёл в тот двор, где мы с Каришкой нашли вторую школу, ту самую, неправильную, но, как и раньше, там был самый обыкновенный двор с гаражами и детской площадкой, даже отдалённо не напоминавший тот безжизненный пустырь с оранжевым зданием. Дырки в заборе тоже никакой не было.

Гулять с Каришкой после этого мне строго-настрого запретили, но после уроков я все равно иногда прибегал к забору в надежде, что волшебный проход к другой школе появится, но ни лаза, ни Каришки я там не встречал. Я пытался найти её среди учеников — конечно же, у нас училась не одна девчонка по имени Карина, а в нашей параллели их было целых двое, но к моей новоиспеченной подруге они отношения не имели.

Пролетело лето, а за ним и осень. Я перешёл в шестой класс и почти забыл о Каришке. Пока она странным образом не заявила о себе снова.

Как сейчас помню: за окном стоял противный декабрьский денёк, и я на длинной перемене решил сгонять в столовую за запеканкой. Моё внимание зацепила яркая картонная коробка, нелепо выделявшаяся из строгого интерьера школьного коридора. Коробка была тщательно обклеена цветной бумагой, а надпись, выведенная явно учительским почерком, гласила: «Новогодняя почта» . Туда то и дело подходили ребята и опускали всевозможные конвертики и записки. Кто-то, может, действительно писал приятные мелочи для друга, кто-то использовал «новогоднюю почту» как способ поприкалываться. Думаю, находились и те, кто писал анонимные признания в чувствах (Валентинов день у нас никто не отмечал, но возможностью анонимно выразить симпатию своей пассии все равно пользовались).

Мне на эту коробку было плевать: писать я никому не собирался и был уверен, что свое поздравление в этом году не получу, как и в прошлом. Запах выпечки из столовой в тот момент имел для меня куда большее значение.

После уроков наша классная руководительница, географичка, собрала нас в своём кабинете. Настало время для раздачи писем, и каково было моё удивление, когда Светлана Олеговна протянула письмо и мне. Это был маленький самодельный конвертик из розовой бумаги, сплошь и рядом заклееный наклейками с ёлкой, дедом Морозом и снежинками. Сначала я подумал, что это какой-то розыгрыш. За все почти шесть лет я никогда не получал новогодних писем, хотя в нашей школе это была ежегодная традиция. Я решил не открывать конверт при одноклассниках, которые уже успели прочитать свои письма и делились впечатлениями. А вдруг кто-то написал мне гадость? Позориться при всех не хотелось.

— Макаренко, че там у тебя? — от соседа по парте в мою сторону прилетел небольшой толчок локтем. Санька Головин по прозвищу «Голова» с явным любопытством тянулся за моим письмом. — Поклонницу, что ль, нашел?

Вопрос Головы тут же был услышан остальными, и по классу прошлась негромкая волна ехидного смеха.

— Да какая у него поклонница, Голова? — послышался сзади голос его закадычного друга, Даньки Мартынова. — Сто пудов, кто-то приколоться решил.

— Да, наверное... — пробормотал я, судорожно запихивая конвертик в портфель, как будто бы это было что-то важное или постыдное.

Открыл я его только дома.

Я перечитывал записку, написанную витиеватым девичьим почерком, наверное, с десяток раз. По спине неприятной волной пробежал холодок.

«Женя, с наступающим тебя! Прости, что долго не выходила. Пока не могу зайти во двор, но могу писать тебе письма. Я пробовала выйти много раз. Иногда у меня получается, иногда нет. Надеюсь, мы ещё увидимся в новом году!

P. S. Загляни в почтовый ящик. Я оставила тебе подарок.»

И подпись — «Карина». А рядом с ней криво выведенный новогодний шарик.

Это было похоже на странную шутку. Кроме родителей я никому не рассказывал о своей странной знакомой, да и как она могла написать мне письмо, если даже не учится у нас? Откуда знает, где я живу? В общем, мне стало ещё больше не по себе. Я тихонько вышел из квартиры и пулей ринулся на первый этаж к почтовым ящикам, пропуская ступени. Сердце бешено колотилось. Я приоткрыл дрожащими пальцами металлическую дверцу и все никак не мог решиться заглянуть внутрь. Вдруг это Голова просто решил надо мной приколоться? Я своими глазами видел, как он поглядывал на моё послание и ехидно улыбался, когда учительница раздавала письма. А подпись... Вдруг, просто совпадение? Может, кто-то из одноклассников вспомнил, как я пытался её найти в школе, и решил этим воспользоваться? Я нервно хихикнул, невольно представив следующую картину: как Голова и Данька сидят за партой и сосредоточенно лепят наклейки на конверт из розовой бумаги. От этой мысли сразу стало легче. Я сунул руку в почтовый ящик и нащупал небольшую кубическую коробочку. Обычная коробочка из картона, без подарочной упаковки, фольги, ленточек или чего-либо ещё. Я встряхнул её, и внутри раздался глухой звон, как будто там было что-то необыкновенно хрупкое. Не решившись открыть странный подарок в подъезде, я поспешил домой, пока родители меня не хватились.

Подарком моим оказался стеклянный шарик с уютной зимней панорамой железнодорожной станции и маленьким паровозиком внутри. Я повертел шарик в руках, встряхнул его и замер. Искусственные снежные хлопья мягко взлетали и опускались на дно, создавая миниатюрное подобие метели, а я бережно сжимал свой странный подарок и гадал, от кого же я удостоился такого внимания. Неужели и впрямь Каришка? Как же она умудрилась его передать, почему не подошла ко мне сама? Вся эта история становилась всё более абсурдной, и каждый раз виновницей событий становилась чёртова Каришка и её загадки.

Я спрятал шарик от греха подальше в свою бесценную коробку с биониклами и постарался выкинуть этот день из головы. Не хотелось лишних вопросов от родителей, которые с детства строго учили не доверять незнакомцам и не брать от них подарков. Ну а я, ребёнок нулевых, выросший на «Криминальной России» и «Следствие вели» и знающий, к чему такое может привести, поклялся свято блюсти эти правила. Но во время знакомства с Каришкой вся моя бдительность почему-то улетучилась, а возвращаться стала только в тот момент, когда Каришка, как мне казалось тогда, стала меня избегать. Ну и передавать свои «послания»: как оказалось потом, шарик был лишь началом.

Следующее её появление — если это можно вообще так назвать — случилось уже в девятом классе, и мне запомнилось особенно ярко. В основном потому, что в ту пору открылись первые и единственные в нашем городишке «компы». Типичный душный подвальчик, под завязку забитый подростками и пропахший пивом и пылью, казался чуть ли не раем на земле. О, если я скажу, что это стало величайшим событием для всех пацанов, которых я знал, я сильно преуменьшу. Для нас его открытие стало сродни празднику, и теперь каждый мальчишка к концу недели судорожно пересчитывал мелочь, которую удалось наскрести с карманных, и молился, чтобы хватило на пару часов ГТА или КС-ки. Если не хватало — скидывались. Я исключением тоже не был, ведь на папином стареньком домашнем ПК поиграть было можно разве что в третьих Героев или Сапёра.

Моей любимой игрой в «компах» сразу же стала Left for Dead. Благодаря ей у меня и появились такие же друзья-гики — Костян, Жора и Рома — общение завязалось почти моментально, и потом я ещё долго зависал в «компах» каждую пятницу в их компании.

В одну из таких осенних пятниц (кажется, это была наша вторая или третья встреча) мы с пацанами как обычно рубились в Лефту по локалке. Костян почему-то опаздывал, поэтому первое время мы играли втроём, а вместо Костяна играл бот — персонаж-девушка по имени Зои. Мне не сразу бросилось в глаза незначительное изменение в персонаже, но как только я его заметил, то «развидеть», как говорится, обратно, уже не смог.

— Жор, — я опустил гарнитуру на плечи, из-за чего оголовье из серого китайского пластика жалобно хрустнуло, и ткнул товарища в локоть, — зырь сюда.

— Чё там? — Спросил он, не отрываясь от игры.

— Да хер его знает, баг какой-то. У неё всегда кофта такого цвета была? — Я пальцем указал на экран, где Зои стояла в убежище и ждала, когда мы продолжим игру. — Она ж вроде красная?

— Ну красная, а чё? — Жорик развернул ко мне свой монитор. На нем персонаж выглядел совершенно нормально. Вот только в моей игре её одежда была ярко-розовой, прямо-таки кислотного, вырвиглазного оттенка, который невозможно спутать с привычным тусклым коралловым, который был на оригинальной модельке.

Я развернул свой монитор к Жоре и склонил голову, мол, глянь сюда.

— Забей. — Друг пожал плечами и вернулся к своему месту. — Моддеры, видать, постарались.

И я забил. Мы дождались Костяна, показали ему баг, поржали, бахнули газировки с чипсами и к вечеру разошлись по домам.

Почему же именно этот поход в «компы» так сильно осел в моей памяти?

Признаться честно, сначала я не видел никакой связи между багом в Лефте и тем, что произошло позже тем же вечером. Заварив огромную кружку переслащенного чёрного чая, я сел за батин стационарный компьютер и принялся листать Двач. Продираясь сквозь кучу треш-контента и тредов с обсуждением всякой всячины, я как ошпаренный отдёрнулся от монитора. Между обсуждением какого-то аниме и нытьём анона о своей нелёгкой жизни затесалось изображение с местом, которое мне показалось до ужаса знакомым. Вернее, не показалось. Оно и было мне знакомо. «Пикрил» представлял собой кривоватый кадр кустов сирени и забора, того самого забора, в котором была дыра, которой, мать её, никогда не существовало! Вишенкой на этом сюрреалистичном торте был глупый детский стишок под фотографией:

«За забором видно дом,

Кто же поселился в нём?

Дом и ввысь и вширь растёт,

Он гостей к себе зовёт.

Перелезь через забор,

Загляни-ка к нам во двор.

Появляется дыра,

значит нам к тебе пора!»

Я сматерился и хотел уже вырубить системник, но вовремя додумался сделать скриншот, чтоб позже разглядеть всё в деталях, пока пост не снесли. Какого хера? Если это фотошоп, то явно очень качественный. И выглядела картинка прямо как в тот день, когда я мелкий зачем-то увязался за неугомонной девчонкой в розовой ветровке.

Когда я закончил разглядывать фотку, то принялся искать подвох в стишке, как будто он мог ответить на тонну вопросов, что внезапно свалились на мою голову. Всё выглядело безобидно и по-издевательски невинно, если не учитывать того факта, что об этом месте (а его вообще можно так называть?) помимо меня никто не знал, ну или не верил в него. Безобидным со стороны казалось всё. Кроме строчек про дыру. «Значит, нам к тебе пора!» — я принял это за опечатку, даже и не подозревая, какой смысл строки несут на самом деле. Разве не должно быть наоборот? «К нам тебе пора!» — так было бы куда логичнее. Но всё же, какой-то пазл в голове у меня сложился. Конечно, здравый смысл подсказывал хоть и жуткие, но более-менее вероятные теории о сталкере-маньяке, глупом розыгрыше или невероятном совпадении. «Не зря же мать с детства велела с незнакомцами не водиться, вот и поплатился за доверчивость», — подумалось мне. Как было в треке моих обожаемых в то время The Prodigy — «Чарли говорит: всегда предупреждай свою маму, перед тем как уйдёшь куда-то.» Оглядываясь назад, могу признать, что к этим словам мне стоило прислушиваться.

Но остатки детской наивности и дурацкая тяга ко всему странному, которая вкупе с богатой фантазией, которая когда-то будоражила моё неокрепшее сознание, вопили во весь голос, будто это что-то мистическое. Вдруг опять вспомнилась Каришка. Сколько ей сейчас лет, шестнадцать, наверное? Я попытался подавить безумные теории о потустороннем и в итоге убедил себя, мол, так совпало, что моя знакомая повзрослела, засела на имиджборды и решила таким образом меня потроллить. Как и зачем? Этим вопросом задаваться мне крайне не хотелось, по крайней мере, в одиночку, и я скинул скриншот в чат во ВКонтакте своим корешам.

[21:47] George Serebryakow: чзх?

[21:47] Костя Лис: прив

[21:48] Костя Лис: жек ты чатом ошибся что ли? хд

[21:48] Роман Шнайдер: а че за место, это где ваще

[21:50] Женя Макаренко: у моей школы забор, сталкерят меня походу

[21:52] George Serebryakow: рили? О_о

[21:53] Роман Шнайдер: может арг

[21:53] Женя Макаренко: хз

[21:54] Костя Лис: что такое арг :/

[21:55] Женя Макаренко: типа квест в реальной жизни

[21:55] Женя Макаренко: стремновато короче

Через минуту раздался звонок от Костяна. Он с энтузиазмом уговаривал меня сгонять через пару дней на то самое место и проведать обстановку, а я нехотя согласился, потому что не смог найти нормальной причины отказать.

На улице было темно и зябко. На деревьях дрожали последние жалкие листочки, которые чудом дожили до конца октября. Дрожал от холода и я, подбегая к облысевшим кустам сирени, где меня уже поджидал Костян. Остальные парни инициативы не оценили. Жорик сослался на обилие домашки, а Ромка на осенних каникулах собирался к брату в Питер.

— Костян? — позвал я. — Сорри, что долго. Ну что, нашел чего-нибудь?

Долговязая фигура Костяна почти сливалась с окружающей темнотой так, что я не мог разглядеть его лица. Он ничего не ответил.

— Алло, приём! — Я подошёл ближе и похлопал его по плечу в надежде, что тот отреагирует. Костян даже не шелохнулся.

«Шутник ёбаный, — подумал я, — может, ты и подстроил это всё?».

Внутри зашевелилось скользкое, нехорошее предчувствие. Начали зажигаться уличные фонари, и я наконец смог разглядеть его лицо. Бледное, застывшее и какое-то пустое.

— Кость, ты чего?

— Я был. — Вдруг тихо произнёс он, не моргая.

— Где был?

— Там. В дыре. — Отчеканил он. Вроде, обычный ответ, но то, как он это произнёс... Было в его голосе что-то до мурашек неестественное, как будто вместо Костяна передо мной стояла его искусственная блеклая копия.

Я тут же заглянул за кусты. Место выглядело как обычно: сирень, стебли топинамбура, тропинка, усыпанная преющей листвой... И целый, понятное дело, забор.

— Хорош прикалываться, Кость.

— Я был. — Сухо возразил он.

— Ну был так был. — Сдался я. — И чего ты там увидел такого?

Костян таращился на меня своими выпученными серыми глазищами.

— Там пусто. В дыре. Я был.

— Раз там пусто, может быть, по домам пойдём? — Я дёрнул друга за рукав, но Костя оставался непреклонен.

— Пусто. Пусто. Пусто. Был. — Повторял он, как заевшая пластинка.

Тут я уже начал паниковать. В голову закралась очередная теория: вдруг на Двач кто-то выложил координаты закладки с какой-то дрянью? А Костян, будучи любителем приключений на пятую точку и обладателем шила в ней же, взял да и обдолбался чем-нибудь. В сознании судорожно проносились варианты действий. Кому звонить? Ментам, скорой, Костиным родителям? Почему-то я почувствовал укол вины, ведь именно из-за меня он попёрся в это проклятое место.

— Ты какую херню употребил, Кость? — я попытался растормошить товарища. — Может, врача вызовем?

— Я был. — Вновь отрезал он, как будто его словарный запас резко ограничился набором фраз «там пусто», «я был» и «в дыре».

Я смачно выругался и выбрал не самый разумный, но самый, как мне казалось, безболезненный в плане последствий вариант: притащить невменяемого Костяна к себе домой, чтоб он проспался, и поутру отправить его восвояси. Родителям я наплёл, что ему стало плохо, то ли аллергия, то ли сахар упал. Уложил бедолагу на раскладушке в своей комнате, а наутро его и след простыл.

Когда он не вернулся домой, его мать спохватилась и начала поиски. К счастью, город небольшой, и уже к вечеру Костян обнаружился в лесополосе всё в таком же состоянии. Всё твердил про «дыру» и «пусто». Вроде как его отправили в Питер на лечение после этого случая. Пытаться связаться с ним было гиблым делом — на телефон он не отвечал, а в соцсетях отвечал лишь своими жуткими фразами.

Так или иначе, наша задротская компания сократилась до троих человек, а в «Лефту» вместо Костяна теперь играл бот. Всегда в розовой кофте.

Один раз — случайность, два — совпадение, три — закономерность. Инцидент с Костяном стал для меня толчком к осознанию этой самой закономерности и поиску новых. Первое что я усвоил: возможно, я схожу с ума. Второе: розовый цвет — к беде. И третье, самое главное: никогда нельзя терять бдительность. Не спать в общественном транспорте, не доверять внутреннему автопилоту, даже когда ходишь через знакомые места, присматриваться к людям, которые появляются в твоём кругу словно из ниоткуда, но при этом все давно и хорошо с ними знакомы. Пытаться избежать «розовых знаков», как я их прозвал, было бессмысленно. Они сами находили меня, куда бы я ни пошёл. Знаки эти могли быть как посланиями, вроде подарка на новый год или поста на Дваче, так и совершенно случайными обыденными предметами, но неизменно было одно: они всегда вели к чему-то странному. Иногда последствия знаков проявлялись почти сразу, как это было с изменённой моделькой в видеоигре. Иногда годами ждали своего часа, как стеклянный шарик с железнодорожной станцией, который я нашёл в почтовом ящике. Он валялся в моих вещах годами, пока я не закончил школу и не поступил учиться в Петербурге. Обнаружил я его, когда уже в общаге разгребал свои скромные пожитки и решил выкинуть от греха подальше. С ним и связана моя следующая история.

Когда я обустроил свой угол в общажной комнатушке, которую делил с тремя соседями, то вскоре познал все прелести самостоятельной жизни бедствующего студента. Нам запрещалось даже микроволновки устанавливать, так что перебивались лапшой быстрого приготовления и едой из университетской столовой. По маминой стряпне я затосковал довольно быстро, да и вещи кое-какие надо было забрать из отчего дома, поэтому на выходных я решил навестить родителей, а заодно и привезти чего-нибудь поесть. Закинул в пустующий рюкзак термос с растворимым кофе и воскресным сентябрьским утром отправился на Финляндский вокзал, где ходили электрички в сторону области. Утро было раннее, и спать хотелось неимоверно. На свою беду меня угораздило отрубиться прямо в электричке и каким-то чудом проспать объявление своей остановки. Проснулся я от громкого «Осторожно! Двери закрываются. Следующая станция — Блудное».

«Какое ещё, нахер, Блудное?», — спросонья подумал я, медленно возвращаясь в реальность. — Неужели ошибся поездом?»

«Поезд следует до конечной станции "Невская Дубровка"!»

Да нет, не ошибся. Мне и надо было в сторону Невской Дубровки, да вот только я точно знал, что такой остановки на этом маршруте не было. И название было мне незнакомо. Проклиная всех и вся, я схватил рюкзак и ринулся к тамбуру. Боковым зрением я заметил, что вагон пустует, но меня это мало волновало. Местность за окном я тоже не узнавал. Электричка неслась через лесополосу, и местоположение определить было невозможно. Когда голос из динамиков сообщил о прибытии на «Блудное», я выскочил из поезда и достал из кармана мобильник. Время было ровно 7:40. Надо было позвонить родителям и предупредить, что я задержусь, и поглядеть расписание ближайших электричек в обратную сторону. Связи в этой грёбаной глуши не было. Заблудился в Блудном. Иронично, блять. Я убрал телефон и принялся безысходно шататься по пустующей платформе. Кроме меня из поезда, почему-то, никто не вышел, даже спросить расписание было не у кого. Оставалось только ждать следующего поезда. Чуть осмотревшись, я понял, что место уже не кажется таким незнакомым. Вот за выцветшей табличкой с названием станции стоит засохшая берёза, а вон там перила погнуты и ступени поросли мхом. А ещё у конца платформы наверняка стоит огромный булыжник, но почему я так в этом уверен? Снежный шар, вот откуда мне знакомо это место! Я перестал бесцельно бродить, остановился и сделал глубокий вдох в попытке успокоить колотящееся от паники сердце. Густой воздух, ослепительно яркое, будто искусственное солнце и совершенно ни одного звука вокруг, кроме гула трансформаторной будки. Отсюда я не мог её видеть, но точно знал, что она стоит за березой позади платформы. Я уже видел это место. Но это вязкое, тягучее ощущение, которое даже трудно словами описать... Я испытывал его всего лишь раз в жизни, в тот день, когда Каришка повела меня через забор. «А ну его нафиг, — подумал я, усаживаясь на лавку, — буду сидеть и ждать следующего поезда. Всё равно вряд ли получится повлиять на эту чертовщину, так хоть вздремну. Уж звук приближающегося поезда точно мимо ушей не пропущу».

Так я ждал. И ждал... И ждал, потеряв ход времени. Мысли в голове варились медленно и неохотно, а глаза слипались сами собой. Разбудил меня мощный порыв ветра и стук колёс по рельсам. Ну наконец-то! Путь домой! И только зайдя в поезд и с облегчением скинув рюкзак на сидение, я снова включил мобильник. Связь появилась, но удивило меня другое. Часы все так же показывали 7:40.

Дома я уклончиво попытался выведать у родителей, мол, что это за Блудное такое? В ответ на это я получил парочку недоумевающих взглядов и краткое объяснение, якобы это самая обычная станция у дачного посёлка и вообще, «Женёк, ты сегодня сам не свой какой-то». Тогда я стал осознавать, что мир, каким я его привык видеть, медленно, но верно сдвинулся с места в совершенно не понятную мне сторону. Я же не шизофреник какой-то! Хотя вся эта тема со «странными» местами уже не раз заставила меня засомневаться в собственном рассудке. Мне стало страшно, что я могу повторить судьбу Костяна и увидеть что-то такое, что окончательно сведёт меня с ума. Никто так и не узнал, что с ним случилось за забором.

А что же другие «розовые знаки»? Ну, за всю мою жизнь подобных случаев было хоть отбавляй. Встречались они мне с разной периодичностью, от одного-двух раз в месяц до перерыва в год и больше. Например, я мог идти по абсолютно знакомому маршруту и вдруг заметить рядом с собой женщину в розовой шляпке, а уже через секунду обнаружить себя в незнакомом типовом дворе, который от обычных отличался лишь отсутствием людей и тем самым искусственным воздухом. В такие моменты я останавливался и закрывал глаза, а потом тупо брел вслепую, пока ветер, звуки и люди не возвращались вновь. Или мог увидеть мужика с розовым пакетом в метро, а затем уехать на несуществующую станцию. Мог прийти на встречу выпускников и обнаружить, что у Головы и Даньки всё это время был третий закадычный друг, некий Димка, который стал связующим звеном для их дружбы. А иногда Каришка собственной персоной оставляла мне рисунки или записки. Кажется, одну из них я однажды нашёл на шестом этаже нашего когда-то пятиэтажного дома.

Я понятия не имею, как в точности объяснить мой процесс привыкания к этим изменениям и тот ужас неопределённости, ежедневно поглощающий все мои мысли. Вот приезжает, к примеру, на майские праздники тётя Таня, мамина двоюродная сестра. Все смеются, жарят шашлыки, тётя Таня рассказывает маме какую-то нелепую историю из их детства, а мама смущённо смеётся и отнекивается, пока дед украдкой подливает ей домашнее вино. И всё бы ничего, пока не замечаешь у неё в волосах маленькую заколку в виде бабочки розового цвета. И тут время будто останавливается, дыхание начинает сбиваться, а воздух густеет. Становится невыносимо душно, и в этот момент ты осознаешь, что никакой тёти Тани ты не помнишь. Ты ни разу не видел её лица в семейных альбомах, не слышал ту дурацкую историю, которую она, кажется, рассказывает на каждом застолье. Тётя Таня звонко смеётся и заключает тебя в объятия своими пухлыми руками, пропахшими маринадом для шашлыка. Говорит, что ты вымахал и спрашивает, как дела с учёбой и на личном фронте. А ты можешь лишь молча кивать и притворяться, будто всё в порядке, и принять новый порядок вещей.

Я начал вести блокнот, где записывал всё подряд, что казалось мне подозрительным. Несуществующие улицы, дополнительные этажи, новых «знакомых» и всё такое прочее. Мне хотелось сравнить это с видеоигрой, где текстуры мира прорисовываются и существуют только тогда, когда ты на них смотришь. Грубо говоря, ты окружён пустотой, которую не можешь увидеть, но точно знаешь, что она есть, а всё, что вокруг — существует и создаётся лишь для тебя одного. Живёшь как будто в маленьком пузырике, внутри которого рисуется привычная тебе картина мира... Или в стеклянном шарике, если позволите. И мой личный стеклянный шарик, кажется, был давным-давно и безвозвратно сломан.

Привыкание моё было, мягко говоря, вынужденным. То ли мой несчастный воспалённый разум адаптировался, (или я окончательно свихнулся) то ли окружающий мир стал точнее подстраиваться и меняться... То ли наоборот, ему удалось подстроить моё сознание под себя. Одним словом, изменения как будто проникли внутрь самой моей сути, вцепились в мои воспоминания и пустили там свои корни. Я уже перестал отличать старую привычную действительность от новой, как будто мою память выборочно стёрли и перезаписали. Сомневаться и параноить уже не было сил. Если раньше я мог часами считать ступеньки или комнаты, чтобы убедиться, что я не сошёл с ума, то теперь мне стало плевать. Я без вопросов помогал нашей соседке с шестого этажа донести продукты, гонял с семьёй в Блудное на дачу к тёте Тане, пил пиво с Головой, Димкой, Даней, Ромой и Жорой по выходным. Мне даже стало нравиться ходить по полузнакомым, будто процедурно сгенерированным местам, обретая фальшивые воспоминания о них. Всё это — теперь моя обыденность, моя реальность, к которой я привык и, кажется, не хочу с ней расставаться. Я сливался с этим новым миром и перестал противиться ему, утопая в созданной реальности, как муха в вязком меду.

Шли годы, и я позволил новому миру полностью заполонить мою повседневность. Жизнь научила меня важному правилу — если не можешь изменить ситуацию, то смирись с ней и не делай себе мозги лишний раз. Я и не делал. Блокнот с моими записями о странностях был давным-давно потерян и наверняка пылился на даче среди остального хлама. О существовании прежней жизни мне изредка напоминали сообщения от Костяна, который до сих пор периодически умудрялся писать что он «был» и «там пусто». Так бы и закончилось моё повествование — описанием абсолютно невзрачной жизни среднестатистического человека, который отучился и работает по специальности, делит съёмную однушку с двумя котами и приезжает к семье по выходным. К сожалению, в один из таких выходных мой внутренний невидимый цикл вынужден был прерваться, и я не стал этому противиться.

— Жень, привет! А я тебя ждала. Наконец-то смогла выйти, ты прости, что так долго не виделись...

Виноватый детский голосок прорезался сквозь тёплый апрельский воздух.

— Я не в обиде, ты чего.

— Ещё бы ты в обиде был, я ж тебе подарки приносила! Шарик стеклянный помнишь?

— Помню.

— А представь, короче, что есть шарик... Вот ты ты его слегка разбил. Ну, не совсем разбил — так шмякнул слегка, и там теперь дырка, вроде как окошко такое. Представил?

— Допустим. Это ты к чему?

— Так ты слушай дальше! Если из этого шарика блестяшки на землю высыпать, что будет?

— Земля заблестит? — С усмешкой предположил я.

— Во-о, верно! А потом ты эти блестяшки с земли оп — и обратно в шарик. И вроде всё на месте, но окошко-то осталось... И блестяшки уже не те, понимаешь, Жень?

— Типа того.

— Блестяшкам-то на земле не место. Ветерок разнесёт и всё...

— И что ж делать?

— Собрать и запихнуть в шарик, конечно! А окошко залепить по возможности, не дай бог опять просыпется. А теперь посмотри вокруг.

— Это ещё зачем?

— Ну оглянись, ёлки-палки! Что ты видишь?

— Сирень вижу. Тропинку, забор. За забором стадион и школа, я там учился раньше.

— Да не там, пустая ты голова! Позади тебя что?

Я обернулся. Позади не было ничего. Буквально.

— Там пусто. — Скептически ответил я.

— Значит, тебе там не место, усёк?

— Усёк.

— Ты сейчас, считай, та же блестяшка на земле. И тебе пора обратно в твой шарик. А потом я снова заклею окошко, и...

— Да понял я, понял. От меня-то что требуется?

— Было весело, Жень, честно. Но тебе и впрямь домой пора.

— Уверена?

— Иди уже!

И я пошёл по тропинке, продираясь через кусты сирени и топинамбура, пока не упёрся в чёрный забор с дыркой, куда спокойно было можно пройти. Я шагнул в проход, и все мысли разом покинули мою голову. Впереди вместо школьного пустыря маячил бабушкин двор и дом, такие, какими я их запомнил в детстве. Гаражи, которые ещё не снесли, дома без лишних этажей, всё как раньше, всё как и должно быть... Я оглянулся снова: в дыре не было ничего. Я посмотрел на свои крохотные, измазанные чернилами руки и ощутил тяжесть школьного портфеля на спине. Неужели всё закончится вот так? Где же я, чёрт возьми, был всё это время? Какое оно — это время? Выбравшись из кустов я замер, и показалось, будто я забыл все слова на свете. В голове крутилось лишь одно.

«Я был по ту сторону забора. Я был. И там пусто».