По ту сторону прибоя

Глава 1

Линь остановила старенький Ниссан Куб цвета переспелой черешни перед шлагбаумом и опустила “веслом” окно. Шквальный ветер швырнул в кабину ледяные капли и запах рыбы.

Она высунула руку, постучала сторожу. Пальцы намокли и мгновенно околели.

— Такуми-сан, доброе утро! — воскликнула она, перекрикивая ветер.

Сморщенный, как чернослив, вахтер посапывал, закутавшись в серую шерстяную шинель. От стука он встрепенулся, заморгал выцветшими глазами. Вытер рукавом подбородок. Прижался носом к прозрачному пластику и радушно заулыбался.

— Ааа, Линь-тян! Сегодня с мужчиной?

Он кивнул на заднее окно машины, за которым сидел угловатый мальчишка лет десяти. Черные волосы были острижены «горшочком» и прилежно причесаны. Казалось, ему совсем не холодно в белой школьной рубашке и темно-синих шортиках. Заметив, что на него смотрят, он торопливо поклонился, согнувшись пополам на сиденье.

— Школа закрыта, — сказала Линь. — Она в зоне затопления.

— Опять? — участливо покачал головой старик. — Уже второе цунами за год. Чем-то мы прогневали Ватацуми, я тебе точно говорю. Как бы не было, как в одиннадцатом году.

— А я не верю в японских богов, Такуми-сан, — рассмеялась она. — Я же из Китая!

Такуми посмотрел на нее внимательно и серьезно, и ей расхотелось шутить.

Дождь усилился, автоматически включились дворники, размазывая воду по стеклу.

— Так что, пропустите, Такуми-сан? — смущенно спросила она.

— В отлив приходят духи вод и манят ял в водоворот, — вдруг невпопад сказал сторож, нахмурив поредевшие брови.

— Что вы сказали?

— Говорю, конечно, проезжай, намокнешь.

Шлагбаум поднялся, и Линь медленно повела машину на парковку.

*

Здание китобойни Тайдзи представляло собой высокий длинный ангар, обитый оцинкованной сталью, со ржавыми потеками от крепежей. Дождь разошелся вовсю и теперь громкой дробью колотил по металлу; в лужах на асфальте вспухали пузыри. Серые тучи лежали низко, почти укрывая станцию и качающиеся на волнах суда, и были похожи на шинель старика Такуми: потертую и не греющую.

Линь вышла из машины, едва отвоевав дверь у ветра. Нахлобучила пониже капюшон желтого дождевика и открыла дверь сыну.

— Бегом, Юто! Хлещет, как из ведра!

Мальчик не двинулся. Он смотрел на мать исподлобья, плотно сжав губы.

— Юто, ну!

Вместо ответа он прижал к груди старомодный кожаный ранец, будто хотел закрыться им от матери, и отвернулся.

— Не пойду, — буркнул он.

— Ну хватит. Тут будешь сидеть? У меня смена шесть часов! Не выдумывай!

— Ну и посижу.

— Шесть часов?

— Да.

— А ну пошли, я кому сказала!

— Не пойду.

Линь выдохнула и смахнула с бровей воду.

— Слушай, — примирительно сказала она. — Мне будет некогда к тебе выходить. Начинается шторм. В цеху тепло, сухо и есть столовая. И всякие классные штуки. Тебе понравится.

Юто, не глядя, пожал плечами.

— Это снова из-за той ерунды с отцом и китами? — раздраженно спросила она.

Мальчик обернулся и сердито посмотрел на нее.

— Это не ерунда! Все эти цунами только оттого, что ты не пускаешь меня к отцу!

— Юто, ну что за глупости. При чем тут цунами?

— При том! — щеки мальчика налились пурпурным. — Это папа нас зовет! Если ты не хочешь его спасать, то я пойду сам!

— Ну и сиди тут! — вспыхнула она, с силой захлопнула дверь и быстрым шагом направилась на китобойню.

Невозможный мальчишка! Почему в какой-то момент милый улыбчивый карапуз вдруг превращается в невыносимого засранца, будто ключик какой-то повернули? Закрывается в себе, спорит с каждым словом, даже если знает, что не прав?

Линь остановилась, сжала кулаки и всхлипнула. Хотелось разреветься от жалости к себе и обиды. Если бы Кэндзи был тут…

Она одернула себя. Кэндзи сделал свой выбор.

Холодные струйки дождя стекали с подола ее плаща прямо на джинсы, ткань на коленях уже намокла и прилипла к коже. Линь с силой потерла лицо ладонями, судорожно вздохнула и побежала под козырек.

Остановившись перед дверью, она вытащила телефон.

— Ало, Такуми-сан? Это Линь... Да-да, все хорошо… Да сын немного вредничает, отказывается выходить из машины, а у меня смена. Можете за ним приглядеть? Я выйду через два часа на перерыв. Если что, мне позвоните, хорошо?.. Ой спасибо, Такуми-сан, вы меня так выручили… Да нет, спасибо-спасибо… До свидания.

Она убрала телефон в карман, бросила последний взгляд на свою машину и вошла внутрь здания.

*

Придя на китобойную станцию впервые, Линь ожидала увидеть за железной дверью ресепшн, ну или хотя бы какой-то кабинет с секретарем. Вместо этого за порогом сразу же начинался невероятных размеров разделочный цех.

Огромным было все: ангар, подъемные краны, лезвия, крюки. А кит! Ой, боги, даже в просторном помещении это животное выглядело так, будто пришло с другой планеты.

Она помнила, как застыла в полумистическом трансе: кит лежал прямо на полу, белые полосы срезанного жира обнажали красное мясо, больше напоминающее говядину. Непостижимо, но кит не выглядел мертвым. Казалось, он уступил людям свое тело, но дух его все еще гордо витал под сводами ангара, наблюдая за Линь и другими работниками.

Люди кричали, цепи звенели, машины гудели, и Линь тогда подумала, что это сам первозданный хаос, в котором человек пытался одолеть то, что неизмеримо больше его самого.

— Опоздала на четыре минуты! — вывел ее из воспоминаний звонкий голос Юи. — Давай, обрадуй меня. Скажи, что проспала, потому что, наконец, нашла мужика.

Юи была молодой юркой девчонкой, лет на десять младше Линь, но они сдружились так, будто этой разницы в возрасте не существовало. Уроженка Токио, Юи была, как сказали бы жители Тайдзи, «эпатажной». Она носила броскую одежду, словно только что вернулась с пляжного отпуска, стриглась коротко, почти ежиком, а в ее брови красовались черные пики пирсинга. Кроме того, Юи была громкой, резковатой, говорила правду в лоб и готова была до посинения спорить с начальством по поводу и без. В общем, Юи напоминала Линь ее саму, когда она все еще жила в Китае.

— Да что вы все сегодня про мужиков, — вздохнула Линь. Она сняла мокрый дождевик и легонько его встряхнула. — Юто опять выпендривается. Школа закрыта, дома хозяйка травит тараканов. Привезла вот с собой, а он уперся, не выходит из машины.

— Вы скоро? — крикнули с линии.

— Секунду! — бросила через плечо Юи, потом снова обернулась к Линь. — Опять завел свое? Про Кэндзи?

Линь кивнула, не глядя на Юи, повесила дождевик в локер. Потерла плечи: она все никак не могла согреться.

— Не знаю, чего он вбил в голову эту идею, — вздохнула она. — Рисует китов, как одержимый. Твердит, что отец в море. Я даже подумывала отвести его к психологу, но денег тупо нет.

— Линь, ну в самом деле, ты же понимаешь, что он так переживает развод? Для него Кэндзи все равно что умер. Он справляется, как может. Ну, одни верят в перерождение, другие — в рай… Если ему так легче, что с того? Слушай, если бы они хоть на выходных виделись…

— Кэндзи это не нужно, — оборвала ее Линь чуть резче, чем хотела. — Он с тех пор ни разу не позвонил, ни разу не пришел! Я понимаю, Юто не его биологический ребенок, но сын его обожает! Как так можно?

Горло сдавило, и Линь начала спешно натягивать рабочий халат и перчатки, чтобы не разреветься.

— Вы будете работать или нет? — снова закричали из цеха.

— Да идем, идем! — отозвалась Юи. — Ты ему так и не сказала? Что Кэндзи не его отец?

Линь привалилась спиной к дверце локера, разглядывая пол у своих ног. Поддела носком сапога налипший на бетон мусор.

— Зачем? — тихо спросила она. — Мы с Кэндзи думали рассказать… Но теперь это уже не важно.

Они замолчали.

Хотела бы Линь все переиграть, вернись она на десять лет в прошлое? Когда она, шарахавшаяся от каждой тени, не знавшая языка, культуры, моталась от дома к дому с уже намечающимся животом, искала любую работу? Отказалась бы от помощи молодого рыбака, высокого и доброго, словно из детских сказок? Захотела бы забыть страсть, спалившую душу дотла, сменившуюся ненавистью, а потом равнодушием? Она не знала.

— Или вставайте к чертовой линии, или убирайтесь из цеха! — закричали снова. — Почему мы работаем, а вы лясы точите?

— Вставь свою линию себе в зад, Тандзю! — проорала Юи. — Все будет хорошо, Линь. Юто привыкнет. Ладно, пошли на линию, а то прибежит усатый хрыч и раздаст штрафных.

*

Вокруг Ниссана бушевала стихия. Сакуры, высаженные по периметру парковки, давно отцвели, и теперь ветер гнул их к земле, срывал потемневшие листья. Те взвивались вверх, а потом неслись к машине и прилипали к лобовому стеклу.

Юто подумал, что он похож на маленькую рыбку, запертую в аквариуме у клыкастого великана Они.

Мальчик вытащил из рюкзака тетрадь и восковые мелки и принялся рисовать.

В стекло постучали.

Он вздрогнул и поднял взгляд.

— Такуми-сан?

Старик улыбался, и от этого его глаза совсем пропали. На их месте остались две узкие складочки, от которых лучами расходились глубокие морщины. Да и тонкие губы казались всего лишь еще одной складкой, изогнутой в форме улыбки. В полумраке его лицо казалось нечеловеческим, странным, но не пугающим.

— Вот поливает, да, Юто-тян? — прокричал он. — Может, пустишь меня в машину, пока еще зад сухой?

Смешно, подумал Юто, зад. Мама никогда при нем не ругалась, а если Юто смел обронить грубое слово, сейчас же бежала за мокрым полотенцем, скручивала его «косичкой» и хлестала, куда ни попадя. Больно не было: Линь была едва ли сильно выше сына, и совсем худенькая, но было страшно обидно. Тогда Юто кричал, что уйдет от нее к отцу в океан, что станет, как папа, китом, а она останется одна резать своих рыб, пока китобойцы не выловят его, Юто, и тогда мать порежет его на тонкие полоски жира и мяса и съест. Мать злилась еще больше, полотенце мелькало быстрее, Юто кричал, она тоже кричала что-то вроде «Ну и уходи!», а потом они вместе плакали, обнявшись.

Юто подцепил пальцем штырек блокировки двери и подвинулся, уступая старику место.

Тот открыл дверь и шумно повалился на сиденье, заохал, смахнул воду с шинели прямо на обивку (мама бы его убила!) и, наконец, захлопнул дверь.

Стало тепло и тихо. Даже тише, чем было до его прихода, словно машину укрыло теплым одеялом.

— Что рисуешь? — буднично поинтересовался старик, будто знал мальчика уже много лет, и просто зашел узнать, как дела.

— Китов, — нехотя ответил он.

Ему не хотелось показывать рисунки: мама всегда злилась, когда он рисовал отца и злых духов ёкаи.

— Вот как? — оживился Такуми-сан. — Покажешь?

Отказывать было невежливо, и Юто неохотно протянул тетрадь.

Старик начал медленно перелистывать страницы, слюнявя пальцы и что-то безмолвно бормоча губами.

На листах в клетку красовались синие киты, окруженные змеями с женскими головами, рыбьи скелеты, пустые силуэты людей.

— Красиво, — похвалил сторож, долистав до последней страницы. — Ты много знаешь про ёкаи.

— Да не очень, — пожал плечами мальчик. — Прочитал то, что было в школьной библиотеке. Там ничего полезного.

— Полезного? А что искал? — с интересом спросил сторож.

Он все еще улыбался, но теперь его глаза были широко открыты, он пристально смотрел на Юто, будто учитель на тесте. Почему-то от этого мальчик разволновался, ему подумалось, что надо непременно дать правильный ответ, иначе случится что-то страшное.

Он заерзал, до боли вцепился в край сиденья и выпалил:

— Моего папу забрала Нурэ-онна! Она превратила его в кита, и он не может вернуться!

Звуки пропали.

Стало совсем тихо, не было больше слышно ни шума дождя, ни криков чаек.

Такуми сидел, не двигаясь, и Юто даже подумал, что он окаменел, что его душа тоже улетела и вселилась в большого старого кита, а в машине осталась только пустая оболочка. А потом он подумал, что тогда душа кита должна была вселиться в Такуми-сан, ведь не может же быть две души в одном теле, даже если это тело такое большое, как китовое.

— И ты бы пошел его вернуть? Совсем один, без взрослых? — спросила оболочка. Ни одна мышца на лице старика не дрогнула, губы не двигались.

Руки Юто покрылись гусиной кожей, но он решительно кивнул.

Маска на лице Такуми ожила, он заулыбался и снова стал похож на мудрого уставшего старика.

— А хочешь, я расскажу тебе сказку? — спросил он.

— Хочу, — пробормотал мальчик.

Ему вдруг стало спокойно-спокойно, как когда папа все еще жил с ним и мамой, и рассказывал ему на ночь истории, а потом целовал в лоб, колясь своей черной бородой, и Юто было смешно и щекотно, и он начинал смеяться, а папа тогда щекотал его подмышками, и Юто изгибался, и хохотал уже во весь голос, и на шум приходила мама, но ругалась понарошку, весело, и нападала на папу, растопырив пальцы и выпучив глаза, и они катались по кровати все втроем, куда уж там было до сна.

Юто расслабленно привалился к спинке сиденья и рассеянно улыбнулся.

— Однажды молодой рыбак, — начал Такуми, — назовем его Кэн, возвращался домой после долгого дня в море. Солнце уже коснулось воды, плавясь в ней алым и золотым.

Голос Такуми был ровный и спокойный. Он убаюкивал Юто и звучал все дальше, все глуше. Листья сакуры один за другим облепили все стекла машины; последний закрыл крошечный просвет прямо перед лицом Юто. Внутри сделалось темно, и мальчик начал проваливаться в эту черноту, пока в конце концов не перестал понимать, где он, кто он, как здесь оказался.

*

За бортом тихо плескались волны. Пахло солью и мокрым железом. Ровно гудел мотор, где-то хрипло кричал альбатрос.

Кэн взглянул на сети. Улов был небогатый, но жене и сыну хватит на ужин, и еще останется продать на рынке поутру.

Он как раз размышлял о том, стоит ли сегодня пожарить рыбу или лучше нарезать ее на тонкие сашими к рису, когда до него вдруг донеслась песня. Вокруг не было ни души — до берега было еще далеко, а других лодок видно не было. Кэн заглушил мотор и прислушался.

«Я спросил у чаек: «В чём моя вина, Что я мертвых должен поднимать со дна?»

Песня звучала где-то в стороне, и он повернул лодку на голос.

«Чайки отвечали: «Мы лишь ждём прибой,

Поищи ответы в глубине морской».

Вскоре показался крошечный островок, едва ли больше его лодки, на котором сидела девушка в простом белом платье.

«Что за тяжкий жребий камнем на груди

Тянет меня в бездну, уводя с пути?»

Завидев Кэна, она замолчала. Ее одежда и волосы были мокрыми, с кончиков длинных черных прядей капала вода.

Девушка прижимала к груди небольшой сверток с налипшими на него водорослями и ракушками.

— Что вы здесь делаете? — спросил Кэн. — Как вы тут оказались?

— Мне холодно, — сказала она так грустно, что у Кэна защемило сердце. — Подержи моего ребенка, пока я переоденусь.

Кэн быстро осмотрелся — но возле девушки не было никаких вещей.

— Садитесь ко мне в лодку, я отвезу вас на берег! — строго сказал он.

Но девушка словно не слышала его. Она смотрела вдаль, где солнце уже почти полностью окунулось в океан.

— Подержи моего ребенка, — повторила она, протягивая сверток Кэну. — Я так замёрзла.

Какая-то тревога зародилась в груди рыбака, но он привстал и принял ребенка из рук девушки. Ткань, в которую тот был завернут, насквозь пропиталась холодной водой.

— Да он же весь мокрый! — воскликнул Кэн. — Простынет ведь!

Он поднял возмущенный взгляд на девушку, но перед ним больше не было ни ее, ни островка.

— Так чем закончилась песня?.. — пробормотал он.

Вдруг он почувствовал, что малыш стал тяжелее. Еще секунду назад он мог удержать его одной рукой, слегка прижав к себе, но теперь малыш стремительно набирал вес, будто наливался чугуном.

Кэн испуганно огляделся, ища девушку, другую лодку, что угодно! Вдалеке, где чернела полоска земли, ему почудилась его жена, держащая за руку их сына.

В этот момент ребенок стал невыносимо тяжелым, и Кэн выпустил его из рук. Сверток с грохотом упал на дно лодки.

Судно качнулось, и в появившуюся брешь стала быстро заливаться вода.

*

Лента подвозила к Линь и Юи большие куски китового сала, а женщины ловко нарезали его разделочными ножами на тонкие полосы.

Линь утерла локтем лоб. Она, верно, приболела: ее все еще морозило, и к тому же ей казалось, что жир сегодня пахнет иначе, не рыбой, а какой-то застоявшийся водой или тиной.

— Зря я его оставила в машине, — пробормотала она. — Надо было тащить сюда за шкирку.

— Да брось, — пожала плечами Юи, не прекращая нарезать сало. — Ему же не три года. Посидит, порисует. Захочет — придет сам.

— А вдруг он замерзнет? — не унималась Линь. — Он даже куртку с собой не взял. В машине холодно. А если… А если он уйдет?

— Ну куда ему идти? — закатила глаза Юи. — У нас деревня на три дома. И вообще, — она ободряюще посмотрела на Линь. — Мимо Такуми-сан он не пройдет.

Линь тяжело вздохнула.

— Нет, я так не могу, — сказала она и отложила нож. — Схожу проверю его.

— Стой, ты куда? — возмутилась Юи, начиная нарезать быстрее. — Подкати хотя бы буферный столик! Эй! Линь!

Но та уже направилась к выходу.

Она быстро шла к двери, когда вдруг заметила, что под ее ногами что-то хлюпает, будто она шагала по лужам. Линь посмотрела вниз и с удивлением обнаружила, что на полу стоит вода.

— Ой, у нас потоп! — воскликнула она.

Никто не ответил.

Она вскинула голову и огляделась. Цех был пуст: люди исчезли, куски мяса ползли по ленте и, подкатившись к краю, падали в воду.

У Линь похолодело внутри. Она ускорила шаг, отметив, что воды стало больше: она уже переливалась через край сапог и плескалась в них противной теплой жижей.

По телу женщины прошла дрожь. Линь резко выдохнула и побежала.

Дверь была совсем рядом, рукой подать, но все никак не приближалась.

— Помогите! — закричала Линь. — Кто-нибудь, на помощь! Что происходит?

Вода прибывала, поднялась до бедер, двигаться стало тяжело.

Сердце бешено билось о ребра, к лицу прилила кровь. Линь неуклюже взмахнула руками, упала в воду и поплыла.

В толще воды не было видно двери, и она просто разгребала воду руками, двигаясь в том направлении, где, как ей казалось, был выход. Мимо нее дрейфовали куски плоти кита: красные – мясо, и белые – жир.

И вдруг они стали рыбами, собрались в стайку и метнулись в сторону.

Линь повернула голову в том направлении и увидела синего кита. Он медленно двигался к ней, а под его плавником, прижимаясь к нему, плыл китенок. Рыбы кружили вокруг них живым бело-красным шлейфом, пока вдруг не бросились врассыпную, словно испугавшись чего-то. В этот момент кит закричал: протяжный, тоскливый звук ударил Линь в грудь, прошел через мышцы, отозвался в сердце — будто кто-то стукнул его изнутри кулаком.

Из легких выбило воздух, Линь на секунду замерла и рванулась наверх. Она выталкивала себя на поверхность резкими движениями, помогала себе руками и ногами, но спасительного воздуха все не было.

Ее окутала тьма, и на секунду она потеряла направление: она плывет вверх или вниз?.. Легкие горели, тело стало невесомым, не чувствовалось больше ни давления воды, ни гравитации.

Взмах руками, еще один, но Линь уже чувствовала, как слабеет, как ее грудную клетку распирает изнутри, а в животе начинаются спазмы. В ушах звенело, и она уже почти потеряла сознание, когда вдруг что-то огромное толкнуло ее в спину, и она вывалилась из двери ангара на парковку.

*

Когда Юто открыл глаза, в машине уже никого не было. Тетрадь с рисунками лежала рядом, раскрытая на странице с Бакэкудзира — призрачным китом.

Ветер смел с окон налипшие листья, и за стеклами стояла тихая, ясная ночь.

Мальчик забрался с коленями на сиденье и осмотрелся. Парковка была пуста: вокруг не было ни машин, ни людей. Штырек блокировки двери был поднят — значит, Такуми-сан ему не приснился.

Юто осторожно выбрался из машины.

Воздух был влажным и свежим, как всегда бывает после дождя, и пах водорослями. Сгустившуюся тьму усеяли звезды, и они были повсюду: над головой, в лужах на мокром бетоне, на успокоившейся глади моря. Будто Юто висел в бескрайнем черном космосе совсем один.

— Мам? — тихо позвал он.

Где-то одиноко крикнула чайка.

Он подошел к краю причала и посмотрел вдаль, туда, где вода должна была встречаться с небом. Границы не было видно, но вдалеке, под водой, что-то светилось зеленовато-желтым.

— Пап?

Свет колыхнулся и будто бы медленно двинулся к берегу.

— Пап, это ты?

У причала к ржавому металлическому кольцу была привязана старая рыбацкая лодка. Когда-то она была выкрашена в алый цвет, но теперь ее бока облезли, остались только бледно-красные пятна тут и там, да едва различимая надпись: «Искатель». Лодка мягко качалась на волнах и глухо стукалась бортом о каменный пирс.

Юто подошел к кольцу, снова бросил взгляд на светящееся пятно вдалеке. Затем отвязал швартов и спрыгнул в лодку.

На дне лежали весла. Он оттолкнулся одним от пирса и вставил их в уключины. Затем неумело погреб в сторону света.

Грести было тяжело. Казалось, что Юто боролся с океаном за каждый взмах весла. В черной воде, совсем близко к лодке, плыли мириады рыб. Они неярко светились и то погружались в глубину, то снова приближались к поверхности. Одна за другой, они выпрыгивали из воды и кричали: «Ты один!», «Ты совсем один!», «За тобой никто не придет!»

Юто стиснул зубы и загреб сильнее.

Когда у него почти не осталось сил и в глазах потемнело, лодку словно подхватило течение, и она плавно понеслась вперед.

Юто вытащил весла и всмотрелся в мутный свет.

Таинственное свечение приближалось, и когда Юто уже подумал, что лодка проплывет прямо над ним, из воды вдруг вынырнул кит.

Он был огромный, вдвое больше тех, что мальчик видел раньше, и отливал холодным лунным светом.

Время почти остановилось: по огромным бокам медленно стекала вода; она струилась жидким серебром, а потом, оторвавшись от тела, падала в океан россыпью светящихся капель.

Кит приподнялся до половины и так же величественно погрузился обратно в воду.

Поднялась волна. Лодку отбросило назад.

Юто вскрикнул, схватился руками за бортик. Но суденышко накренило так сильно, что он не удержался, его руки соскользнули, и он полетел в воду.

*

Линь стояла на четвереньках, откашливаясь, скребя по бетону ногтями. Порывы ветра швыряли потоки дождя. Ее одежда вконец вымокла.

Чайки кружили над ней и беспокойно кричали.

Отдышавшись, Линь поднялась, обхватила себя руками и огляделась.

Было темно. Тяжелые тучи закрывали луну и звезды.

— Боги, что же это такое, — прошептала она.

Подергав ручку двери, она убедилась, что станция заперта. На парковке почти не осталось машин. Ее Ниссан одиноко приткнулся в дальнем углу.

Ветер насквозь продувал мокрый халат Линь, и она побежала к машине, на ходу растирая себя руками.

Еще издалека она заметила, что задняя дверь приоткрыта.

Линь мгновенно забыла о холоде. Шаг сбился; из груди вырвался стон. Она бросилась к машине со всех ног, уже зная, что Юто в ней нет.

— Юто! — закричала она что есть сил.

На крышу Ниссана села чайка и захохотала.

Линь завертела головой в поисках сына, но вокруг никого не было.

Она выругалась и побежала к пропускной.

На грудь давило, словно она снова была в ангаре, под толщей воды.

— Такуми-сан! Такуми-сан!

Сторож все так же спал в будке.

— Такуми-сан! Слава богам, вы еще здесь!

Старик вздрогнул, открыл глаза и несколько секунд смотрел на Линь пустым взглядом.

— Линь-тян, — проговорил он. — Что вы тут делаете ночью?

Она распахнула дверь и протиснулась внутрь.

Будка была едва ли метр на метр, вмещала в себя откидной столик, стул, электрический обогреватель и самого сторожа. На стенах кнопками были прикреплены какие-то таблички, выцветшие постеры и вырезки из газет.

— Девочка моя, да ты вся промокла! И дрожишь! — засуетился Такуми.

Он снял шинель и накинул ей на плечи.

— Такуми-сан, — Линь почти плакала. — Вы не видели Юто? Моего сына? Его нет в машине.

— Юто?

— Я ничего не понимаю! Я была на разделке, а потом цех затопило, я видела кита, а потом он вытолкнул меня наружу, и Юто…

— Успокойся, Линь-тян, — перебил ее путаные объяснения сторож. — Наверное, он пошел домой.

— Нет, — выдохнула Линь, и наконец из ее глаз хлынули слезы. Она привалилась к стене и медленно сползла по ней вниз. — Нет, Такуми-сан. Случилось что-то ужасное. Я чувствую.

Она разрыдалась.

— Ну, ну, — старик поднялся, присел рядом с ней. — Все будет хорошо. Позвоним в полицию?

— Да… да, — пробормотала она сквозь слезы. — Только знаете что, Такуми-сан…

— Что?

Она немного промолчала.

— Я думаю, они не найдут его.

Линь не знала, почему так сказала. Нужно было срочно куда-то бежать, звонить в полицию, друзьям, хозяйке, просить перезвонить, если к ним придет сын. Но в ней поселилась странная уверенность, что Юто в море, что его забрали ёкаи, и что никакие люди ей теперь не помогут. Это чувство наполнило ее до краев, как пустой кувшин, и она не могла ему сопротивляться.

— Что мне делать, Такуми-сан? — прошептала она.

Сторож крепко прижал ее к себе, и она бессильно привалилась к его плечу, зарылась носом в его вязаный свитер, пахнущий пылью, железом и илом.

— Ты его найдешь, — сказал старик и по-отечески поцеловал ее в макушку. — Я проведу.

Линь подняла на него глаза.

— Обещаете? — тихо спросила она.

Он улыбнулся, молча поднялся и вышел из будки, а Линь вдруг почувствовала, что одежда на ней высохла.

— Стойте, куда вы? — пробормотала она и выбежала следом.

Парковка опустела: Такуми-сан нигде не было видно, а все машины, даже ее собственная, куда-то пропали. Ветер стих. Он согнал плотные тучи к горизонту, и теперь легко баюкал рыбацкие лодки на воде, напевая им колыбельные скрипучими тросами. В небе зажигались звезды, сияющие, как глаза того кита в цеху. «Так вот почему он казался живым, — подумала Линь. — Его глаза так и не потухли.»

Она чуть замедлила шаг, всматриваясь в бесконечную мозаику звезд. Ей подумалось, что многих из этих звезд давно уже нет. Людям остался лишь их свет — отзвук галактик, родившихся и умерших миллионы лет назад, вспыхнувших, погаснувших, закрутившихся вихрями и взорвавшихся сверхновыми. А может, и сама она давным-давно умерла, еще там, в лодке с мигрантами, бредовая от нехватки пресной воды и смрада навалившегося на нее матроса, и только ее глаза до сих пор горят, как у того кита, ради Юто, ради сына того ублюдка…

— Линь-тян!

Линь моргнула, выходя из оцепенения. Голос старика доносился со стороны океана. Она подбежала к краю пирса и увидела, как внизу на небольшом катерке стоит сторож и машет ей рукой.

Сомнений, спускаться ли к нему, не было: все казалось совершенным, правильным, будто всю свою жизнь она только того и ждала, чтобы забраться в этот маленький ялик, встать бок о бок со старым сторожем, почти ставшим ей отцом.

Она сбежала вниз по мокрым каменным ступеням и перебралась на борт суденышка.

— Нужен ключ, — сказал Такуми-сан, указывая на старый, изношенный замок на моторе. — Или что-то плоское.

— А, — Линь захлопала себя по карманам, нащупала в одном что-то твердое и вытащила монетку. — Вот это пойдет?

— То, что нужно, — улыбнулся старик.

Он вставил ребро монеты в прорезь замка, чуть надавил, повернул — и мотор зарычал.

Лодка качнулась и заскользила в серебрящуюся под луной бескрайнюю черноту.

Кажется, становилось теплее.

Нежный ветер ласкал кожу; Линь закрыла глаза и отдалась этой ночи, которая, казалось, уже никогда не закончится.

Наверное, она задремала. Ей грезилось, что лицо Такуми-сан побелело и огрубело. Что шинель его стала крыльями, а его глаза пропали вовсе. Во сне старик стоял на носу огромной лодки и говорил с Ватацуми, богом-китом. Она не слышала слов, но чувствовала, что ей нельзя быть здесь; что старик нарушил что-то запретное, приведя ее к Ватацуми; что ему предстоит заплатить цену.

Мгновение — и Такуми исчез, а над лодкой кружила белая чайка с серыми крыльями и что-то кричала, словно предупреждая…

Линь приоткрыла глаза и тут же отпрянула.

Прямо перед ней покачивался остов кита. Его кости испускали слабое желтоватое свечение; пустые глазницы были обращены к Линь. Вокруг него беспокойно кружил китенок.

Внутри, в арках огромных ребер кита, стоял Юто.

— Юто! Сынок! — закричала она что есть сил.

Словно потревоженный ее криком, кит качнулся, медленно развернулся, поворачиваясь к ней боком и протяжно загудел.

— Тише, пап, — прошептал Юто, легко касаясь одного из ребер.

Его голос был едва слышен, но Линь различала каждое слово.

Что-то внутри нее надорвалось; страх и отчаяние хлынули наружу, словно прорвав плотину.

— Юто, стой! Вернись! — закричала она, бросилась к носу лодки, перегнулась как можно дальше и вытянула руки.

Бесполезно — кит был слишком далеко, чтобы достать рукой.

Мальчик подошел чуть ближе и взялся руками за два соседних ребра. На его лице было умиротворение.

— Мам, — сказал он. — Папа скучал по тебе.

— Это не твой папа… — прошептала Линь. Ее бил озноб.

Юто улыбнулся, будто она сказала какую-то глупость.

— Я знаю, мам. Я не про того матроса. — Он бросил взгляд на череп кита. — Я про Кэндзи.

— Нет, ты не понимаешь… — прошептала Линь. — Ты ничего не знаешь… Кэндзи нас бросил. Понимаешь? Он никуда не пропал, Юто! Он ушел от нас к другой женщине!

Она задыхалась, в горле рос комок, и она закричала, выплескивая накопившуюся боль:

— Он не кит, Юто! Он подонок!

Кит дернулся, как от удара; костяной хвост медленно поднялся и с силой опустился на воду. Раздался оглушительный вой, такой громкий, что у Линь заложило уши, и она сама закричала, зажмурившись и закрыв голову руками.

Китенок вынырнул прямо перед лодкой, поддел ее носом — и ее развернуло и понесло к берегу.

— Нет, стой! — закричала Линь.

Она хотела броситься в воду, плыть к быстро удаляющемуся свечению, но тело словно окаменело, и она могла только кричать, звать Юто и молить Ватацуми отпустить ее сына.

— Не плачь, мам, — донес до нее ветер обрывки голоса Юто. — Так было нужно.

*

Почти прозрачные глаза Линь давно потеряли зоркость. Все предметы смешались в размытую, нанесенную неумелой рукой акварель на смятом листе бумаги. Бело-голубое пятно — небо, черно-зеленое — море. Развешивая мокрые вещи на веревке во дворе своей хижины, она все еще по привычке вглядывалась в блестящую синеву, где когда-то из воды показывались белые спины китов, пока и они не уплыли навсегда.

За долгие годы чувства Линь притупились. Только старая чайка, свившая гнездо под прохудившейся крышей, серая, как шинель давно забытого друга, все еще бередила сердце своим плачем.

Жилистые руки нащупали в корзине любимую шерстяную шаль, накинули на веревку, закрепили прищепкой. Затем длинную юбку, удобную, но с ослабшей резинкой — Линь снова пообещала себе не забыть заменить ее.

А потом она вытащила что-то маленькое и сухое. Она прищурилась, но различила только яркое белое пятно.

Тогда Линь поднесла ткань к самым глазам, и вдруг тяжело опустилась на колени, заплакала, низко подвывая.

Ветер вырвал вещицу из ее рук, распрямил в воздухе. Детская школьная рубашка на секунду зависла, подброшенная порывом ветра, рванулась к морю и расстелилась на гребне волны.