По ком звонит последний звонок

Глава 1

Старые районы Перми никогда не радовали глаз. А возвращаться туда после переезда в столицу и вовсе не хотелось. Апрелия никогда не любила долгие поездки в одиночестве, еще этот туман… густой, несмотря на раннюю весну. Он стелился по шоссе, набегая волнами, перемежая явь и расплывчатую дымку. Радио в старенькой машине давно захлебнулось шипением, и звук колес по мокрому асфальту ему вторил.

Дорога свернула влево — слишком резко, будто уводила прочь от здравого смысла. И вдруг —силуэт девочки, промелькнувший на обочине. Паника, вторая волна паники, резкий ступор, запоздалая реакция, торможение. Автомобиль рывком остановился возле пешеходного прехода. Тишина после всего этого казалась ненатуральной. Ни ветра, ни привычных звуков птиц, ни отдалённого гула моторных трасс. Лишь туман, вязкий и тяжёлый, обволакивал всё, что попадалось на глаза — дома, надписи, саму дорогу под ногами.

Апрелия вышла из машины, чувствуя, как подкашиваются ноги и замирает дыхание: сквозь призрачную белизну проступали неровные силуэты заброшенных построек. Однообразие серого рушилось лишь пятнами темноты, где из окон выглядывала невозможная, непроглядная чернота. Слово на старом указателе потрескалось и не читалось.

В этот момент зазвонил мобильник. До нее не сразу дошло, она не узнала рингтон. Звонил как будто школьный звонок. Она на автопилоте взяла трубку. Сначала в динамике было только шипение, потом едва слышный детский голос прошелестел: «Найди меня». И тишина.

- Кто это?Я спрашиваю кто это?

Телефон в ее руках не подавал признаков жизни. Экран был темный, ни одна кнопка не реагировала.

- Что за …?!

Где-то далеко, за завесой тумана, послышался звон —тот же рингтон, только приглушенный, как будто издалека. Апрелия сделала первый шаг…

Шаги отзывались в тумане глухим эхом. Она то ли теряла ощущение времени, то ли сам город нарочно путал для неё расстояния — дома и тротуары будто плыли, как в бесконечном сне.

Вдруг из тумана замаячила тёмная фигура. Маленькая, почти на уровне взгляда ребёнка. За ней возникла другая, ещё и ещё — низкорослые манекены, словно раздробленные детские куклы. Их движения были дёргаными и неестественными, а вместо голов у каждой — ржавый школьный колокольчик, усыпанный полустёртыми детскими наклейками; кое-где на металле засохли коричнево-бурые пятна.

Куклы бесшумно качались из стороны в сторону, иногда замирали у трещин в асфальте, иногда судорожно хватались покосившимися руками за что-то невидимое. На туловищах висели изорванные лохмотья школьной формы, кое-где — грязные бантики или оторванные значки, дрожащие на приколках.

Апрелия вцепилась в ремешок сумки и попыталась идти быстрее, но звон — сначала негромкий, потом всё громче — гулко отдавался в её голове, заставляя сердце пропускать удары. Колокольчики звонили то ближе, то дальше. Манекены стягивались к ней со всех сторон.

Она рванула с места, споткнулась, порвала колготки, разодрала колени — звоночек прокатился у самых её ног. Туман сгустился, горизонт сузился, а куклы стали слишком отчётливыми, слишком реальными. Апрелию будто обдало жаром, и она бросилась туда, где сквозь белёсое марево проступал силуэт массивного здания. Старое сооружение с облупленными колоннами и заскорузлой, потёкшей по стенам краской.

Она неслась, а за ней ринулась вся толпа кукол — колокольчики звенели оглушительно, в ушах всё слилось в один нескончаемый звон. Не раздумывая, Апрелия вбежала внутрь. Уже вскакивая на крыльцо, она заметила над дверью потасканную табличку:

"Средняя школа".

Колокольные головы не оставили ее в покое. Стоило Апрелии перевести дыхание и сделать шаг в тускло освещённый холл, как звон стал нарастать вновь — снаружи, у самых окон, громко и неистово. Манекены, подрагивая, били и царапали стёкла ржавыми колокольчиками, пытаясь пробраться внутрь: звук отдавался по всему зданию, дробился эхом в её висках. Пришлось броситься вглубь школы — в первый попавшийся коридор.

В коридоре воцарилась внезапная, скользкая тишина. Настолько оглушительная, что собственного дыхания казалось слишком много.

Только вдали послышались какие-то странные звуки — неуверенный шорох бумаги, лопающиеся как пузырьки детские перешёптывания, скрип карандаша по листу… Иногда будто выдёргивали страницы из тетрадей — резкий, болезненный хруст. Несколько раз гулко и зло разлетались листы, как если бы кто-то в раздражении скомкал целую тетрадь и бросил её на пол.

Апрелия стояла, ошеломлённая и настороженная. Она повернулась кругом, никого не было видно. Когда она повернула лицо обратно, чуть поодаль уже начал складываться силуэт. Сначала — будто ком страниц, детских рисунков, листков с домашними заданиями, исписанные искривленными каракулями — лениво собирались цилиндры рук, прогиб тонкой бумаги — колени, плечи…

Фигура подёргивалась, будто боясь распасться, но двигалась быстро, резкими движениями.

Вместо головы — маска из листа белой бумаги с большими неровными прорезями под глаза. На одном глазу расползлись черные чернильные пятна, будто бумага промокла от слёз или воды. На груди, словно медаль, был примят кнопкой детский рисунок: девочка в стороне от других, грубо нарисованные фигуры обступили её, а вверху — неуверенной детской рукой: “Я одна” Внизу маленькими буквами подписано: «Алиса».

Почти беззвучно, с едва различимым хрустом, Папье-Маше выпрямился. Его лицо не выражало ничего — только пустота глаз и расплывшиеся чернила вместо слез.

На секунду он замер, а потом резко вскинул руки и несколько бумажных, острых листов — они действительно были острыми, как лезвия, можно было не сомневаться — метнулись в её сторону.

Один ударил ей по щеке, второй полоснул по рукаву куртки. Потекла кровь. Апрелия, вскрикнув, попятилась. На полу, вокруг её ног, посыпались каракули — детским почерком с обидными фразами: “Ты не помогла”, “Ты не услышала” и в том же духе.

Она оглянулась: дверь класса была открыта, было видно, как за стеклом уже завывали и ломились колокологоловые, стёкла начинали трескаться. Она выбрала путь наверх, на лестницу. Порыв воздуха закружил бумагу. Подхваченный сквозняком листы, словно маленькие призраки полетели по коридору. Один ударил её прямо в лицо. Бегом поднимаясь по ступеням, она прочитала: “Кто я для тебя?”.

Поднимаясь, Апрелия чувствовала, как ступени под её ногами будто утопают. На втором этаже царил полумрак, тихо потрескивали лампы за мутными плафонами. Длинный коридор с одинаковыми дверями — классы тянулись один за другим, таблички со стёртыми номерами. Она осторожно пробовала одну ручку двери за другой, но они не поддавались — заперты, осевшие, словно печати на чужих судьбах. Наконец одна дверь с тихим стоном открылась внутрь.

В классе было пусто, даже слишком — старые, ободранные стены, голые парты выстроены рядами, будто ждут ответа на немой вопрос. Только доска, исписанная белым мелом — крупный, неуверенный рисунок: плачущая девочка, свернувшаяся в углу, слёзы стекают густыми линиями. Глядя на изображение, она сама захотела заплакать. Возле мусорной корзины валялся маленький огрызок карандаша. Апрелия машинально подняла его и снова подвернулась к доске.

Она стояла перед этим простым, беззащитным изображением, и вдруг свет в классе дрогнул. Мир поплыл — цвета поблекли, воздух стал вязким и тяжёлым. Сирена пронзила пространство, сильный, дрожащий гудок накрыл потолок, стены и её саму. Его почти перекрыли знакомые колокольчики — жуткое многоголосие, резонирующее где-то внутри черепа.

Апрелия отчаянно зажала уши. Но сирена продолжала резать слух, а звон стучал в самое сердце. Не помня себя, она забилась в угол класса — в тот самый, что был на рисунке. Здесь нельзя было спрятаться: только разлапистая тень от парты, только белёсый свет в щелях у пола.

Внезапно сирена стихла. Наступила звенящая тишина, прорезаемая только характерным шуршанием и скрипом по бумаге, как будто сотни ручек чертили что-то по тетрадям.

В класс вошёл знакомый бумажный человек. Его движения были механическими, угловатыми; массивная маска с прорезями для глаз смотрела в упор — строго и обвиняюще. Дверь, которую она не закрыла, сама собой со стуком захлопнулась.

Он швырнул ей лист бумаги, на котором жирно отпечатан один-единственный вопрос:

> “Ты знала, что меня обижают?”

Под ним несколько вариантов, будто ответы теста:

- “Я не знала”

- “Я боялась”

- “Мне было не до тебя”

- “Мне стыдно”

Руки Апрелии дрожали, когда она вынужденно взяла листок. Ни один ответ не казался правильным. Она почувствовала, как прилипает горло, и слёзная резь подступила к глазам. Воспоминания обожгли. Как маленькую девочку дразнили на переменах. Как ждали после уроков. Она об этом знала. Конечно, знала. Ка и все в их учительской. Как ив се родители в этом классе. Неловко, почти машинально, она подняла руку к лицу, чтобы утереть слезы и едва не проткнуа себе глаз огрызком карандаша, который все еще сжимала в руке. Все еще всхлипывая, поставила галочку напротив: “Мне стыдно”.

Произнесла это шёпотом — и вдруг сдавленный, почти детский голос вырвался вслух:

— Мне стыдно…

В этот миг бумажный человек застыл, потом вдруг начал осыпаться — с него срывались рисунки, страницы, фрагменты детских обид, кружились по полу. Буквы и каракули водопадом сбегали на кафель, смешивались в цветную мозаичную крошку. Глухо щёлкнул дверной замок. Дверь открылась, и мир, казалось, снова наполнился воздухом.

...Апрелия медленно поднялась, всё ещё крепко сжимая в дрожащих пальцах смятый тест-лист. Веки жгло — не то от слёз, не то от едкой туманной памяти. За распахнувшейся дверью коридор встретил её привычной школьной тишиной — только теперь здесь не было ни призраков, ни манекенов, ни шёпота бумаги. На мгновение ей показалось, что даже пыль висит в воздухе, не решаясь шевельнуться. Лёгкий сырой дух школьных бумаг и старых учебников обволакивал, тянул обратно, напоминал о чём-то важном и болезненном, давно вытесненном. Она невольно посмотрела на листок ещё раз: жирная галочка дрожала от её пальцев, слова на бумаге будто выцвели, затянулись каплями влаги.

Где-то далеко, на первом этаже, отстукивали мерный ритм школьные часы, замерзая на границе прошлого и настоящего. И с каждым шагом в пустоту коридора Апрелия чувствовала, что эта школа не отпустит её, пока у неё не закончились все вопросы.

Апрелия вытерла слёзы, медленно вышла из класса и направилась по коридору. Свет стал чуть ярче, но не дружественней — в мутных окнах отражалась только её тень. Двери классов, одна за другой, оставались крепко заперты. Она попробовала один замок, другой — в ответ лишь глухой скрип и едва различимый звук, будто внутри комнаты шевелилась старая бумага.

Лестница на первый этаж кончалась дверью, которая была теперь заперта. Там, где когда-то пульсировало сердце школьной жизни,теперь царила застывшая пустота. Апрелия осторожно побрела. Каждый её шаг как будто растворялся в бесконечных повторяющихся коридорах, и не было ни конца, ни начала. Коридоры были исписаны неумелыми граффити, неприличными надписями, непристойными рисунками. Казалось, эта вязкая тишина никогда не закончится, когда почти с облегчением она услышала знакомый шорох бумаги — сначала едва различимый, потом всё сильней, наполняющий пространство треском, будто тысячи ручек и карандашей вдруг начали жить своей жизнью.

Сирена прострелила тишину. Всё пространство затряслось, поплыло, и в сгустившемся полумраке из угла вырвался Папье-Маше — теперь его силуэт стал менее плотным, некоторые куски просвечивали, но глаза за прорезями маски жгли по-прежнему. Он метнулся к ней, бумажные ленты слетали с него, кромсая воздух жалобными обрывками фраз: “Не смотри!”, “Уйди!”, “Ты не видишь меня!”. Апрелия бросилась бежать.

Коридор казался бесконечным — чужие голоса, всполохи чернильных пятен, рассевшиеся по стенам. Позади слышался яростный звон — знакомые крикливые колокольчики.

В отчаянии Апрелия метнулась в туалет — только здесь, за тонкой дверью, можно было хоть на секунду остановиться, и судьба словно подталкивала её самой собой. Захлопнув за собой кабинку, она уронила лоб на руки, тяжело дыша. За дверью доносились приглушённые всхлипы. Где-то ближе, из соседней кабинки, раздался тонкий детский плач, на мгновение пробравший до самой кости. Колокольчики бушевали прямо за пределами её укромного убежища, стены дрожали и покрывались трещинами. Тогда под дверь кабинке скользнул ещё один лист бумаги — исписанный всё тем же неуверенным детским почерком.

> "Я была для тебя невидимой?"

Под вопросом шли четыре варианта ответа:

- "Я не смотрела на тебя"

- "Ты была посмешищем"

- "Ты мешала"

- "Ты была тише всех"

Рука Апрелии сама собой обвела карандашом первый, единственно верный для неё вариант:

"Я не смотрела на тебя"

В ту же секунду словно что-то внутри этого мира щёлкнуло. Грохот колокольчиков стих как по мановению руки, исчезло шуршание бумаги, плач умолк. Открылась дверь кабинки.

В тусклом зеркале мелькнула мимолётная тень — девочка с прозрачной улыбкой и печальными глазами. За её спиной, поблёскивая ржавыми колокольчиками и обрывками бумаги, исчезали очертания мучителей, растворяясь в пыль и пустоту. Сам Папье-Маше осыпался бумажными лоскутами, будто одуванчик на ветру, но прежде чем затеряться совсем, один лист плавно спланировал в ладони Апрелии.На нём — детский рисунок: Апрелия держит девочку за руку, но чьё-то нетерпеливо-яростное перо исчеркивает лицо, превращая его в мутную кляксу.

Она вышла из туалета. Мир уже не был таким суровым — туман начал рассеиваться, и в мутных окнах прорезался солнечный свет. Он мягко опадал на пол, играл в пыли. Все двери классов были распахнуты настежь.

По очереди она стала заходить в каждый класс. Они все были пусты. Только доска и надпись на ней мелом: «Кто я для тебя?» Варианты меняли порядок и очертания. Но общий список оставался неизменным:

- «Друг»

- «Ученик»

- «Проблема»

- «Невидимка»

- «Дочь»

- «Жертва»

Апрелия хотела стереть с доски, но буквы менялись местами и прятались, а потом занимали свои места. Пока она не зашла в следующий класс.

Там стояла парта. На ней лежали колокольчики. Один был без язычка. Апрелии стало невыносимо грустно. Она взяла огрызок карандаша и вставила его в немой колокольчик. Тут же сам собой раздался звон. Потрепанный Папье-Маше стоял в дверях. И кидал один за другим листы в сторону классной доски. Вместо привычного вопроса Апрелия увидела:

> "Каких слов тогда не хватило?"

И варианты:

- "Ты не виновата"

- "Я рядом"

- "Мне всё равно"

- "Иди домой"

Колокольчики, как и парта, больше не существовали и напоминали о себе лишь мелодичным звоном. Писать ей было нечем. Но неумолимые глаза маски сверлили немигающим взглядом.

Тогда тысячи чувств сплелись в один комок в горле. Который не давал ей дышать. И не помня себя она прокусила себе губу. А затем обмочив пальцы в крови, она отметила на доске вариант «Я рядом»

Детский смех слился со звоном колокольчика, сквозь слезы она видела, как распадается монстр, как взрывается маска с чернилами вместо слез, как частички бумаги собираются в один мятый лист. Тот разглаживается, разворачивается в рисунок маленькой девочки, которая крепко держит взрослую Апрелию за руку. Подпись:

> "Кто я для тебя?"

Улыбаясь, сквозь слипшиеся ресницы, Апрелия шепчет «Ты живая» Выходя из пустой школы, она оборачивается. Из окна ей с грустной улыбкой машет девочка.