Плоть Перед Тобой

ДЕНЬ 1

Нигде не найти покоя тому, кто не нашел его в самом себе. — Франсуа де ЛарошфукоЗа окном скользила диорама бесконечных вересковых полей, изредка перемежающихся куцыми посадками: берёзами, елями, осинами. Вдалеке можно было заметить блеск речки Викейки. Когда поезд начал тормозить, мутное окно задрожало в пазах, тормоза оглушительно заскрипели, а стук колёс стал менее ритмичным — всё говорило о том, что диафильм подходит к концу, обозначая начало настоящего кино.

Городок, куда держала путь Нинель Лавочкина, на железнодорожной карте именовался не иначе как Долина Очарования — с припиской «остановка техническая». Здесь путешественницу выпустили скорее из сострадания, зная, как тяжело будет добираться из соседнего Рыбпромгорска. «Ирония в том, что долина с таким красивым названием находится по соседству с громадной китобойней», — посетовала соседка Нинель по купе. «Ничего удивительного, — ответила наша героиня, — мы хотя бы не слышим китовых криков».

Девушка вышла на станции и замерла как вкопанная. Её лёгкие, привыкшие за двадцать дней к спёртому жаркому воздуху поезда, раскрылись, словно цветы по весне, тянущиеся навстречу долгожданному солнцу. Воздух в Долине стоял звонкий и чистый. По нему разливались многочисленные трели переговаривающихся в рощицах птиц.

За спиной Нинель стоял небольшой домик с покосившейся надписью «вокзал». Когда–то его украшали многочисленные мозаики с китами и маяком, но сейчас от них остались лишь отдельные тессеры, переливающиеся на солнце, как чешуя на мёртвой рыбе. Путница вздохнула: она совсем ничего не помнила ни об этом вокзале, ни о городке — но её ладони вспотели, сердце заколотилось, изгнав любой восторг перед красотой природы. К горлу подступала терпкая тошнота, которую не сразу удалось проглотить.

Оглядевшись, Нинель осознала, что совсем одна. Если бы не письмо матери с картой на обороте, она не поняла бы, куда надо идти, а так — с деланной уверенностью шагнула в неизвестность леса, изредка доставая телефон, чтобы свериться с компасом. Она шла десять, двадцать минут — и не увидела ни намёка на живую душу; ещё через полчаса девушка поняла, что компас вертится, как ему угодно, а телефон потерял связь с Сетью, а значит — и со всем миром.

— Здесь есть кто–нибудь? — крикнула деревьям Нинель. Лишь потом она вспомнила, что в лесу лучше сохранять тишину, потому что двуногие — не единственные хищники, обитающие в глуши.

Отметив в уме, что она вполне себе травоядная, девушка решила свериться с бумажной картой, уповая, что не потерялась. Стоило достать письмо, как глаза сами скользнули по строчкам, написанным теплом родной руки: «Доченька! Только что получили твою посылку. Радостно, что ты не болеешь. У вас распогодилось, а у нас — наоборот, сплошные метели. Мы через неделю собираемся в город — на забой. Приезжай, последи за хозяйством — заодно и отдохнёшь от шума Столицы. С любовью, мама».

Руки Нинель задрожали. Она вновь взглянула на письмо и не смогла разглядеть ни строчки — слёзы застилали ей глаза. Наскоро утерев влагу рукавом, она вновь взглянула на карту: судя по всему, ноги несут её в правильном направлении.

Сердце продолжало колотиться, а ум вопрошал: почему? что происходит? Ответом ему были сотни никак не связанных мыслей, разгоняющих тревогу о будущем и тоску о прошедшем. С тех пор, как Нинель перебралась в Столицу, она ни разу не возвращалась домой — до этого дня. Внутренний голос шептал, что увидеть родителей впервые за десять лет стало её долговым обязательством перед этими добрыми людьми. Слушала ли она его или делала вид, что слушает?

Солнце становилось всё ярче — Нинель поняла, что скоро выйдет из леса. Ей открылся вид на город, такой, каким она его забыла, а, может, никогда и не знала: мощёные брусчаткой узкие улицы, соединенные отштукатуренными домиками (бордовыми, жёлтыми, зелёными, белыми), их глаза–бойницы, кокетливо выглядывающие из–под черепичных крыш...

И поле, усеянное камнями, на которые бдительные могильщики водружают колокольчики. На этом гигантском пространстве, устланном грубо вытесанными памятниками, выделялась лишь одна живая душа — женщина в длинном, волочащемся по земле сером платье Служительницы, с цепями, обвивающими её шею. Серовато–русые волосы незнакомки ложились неровными волнами на объёмные кружева, делая её плечи ещё массивнее. Лицо девушки скрывала рваная чёлка — Нинель заметила лишь сжатые в плотную линию губы.

Отряхнув одежду от пыли, путница решила, что случайных людей в Долине не бывает, и решилась узнать дорогу:

— Добрый день! Не хочу вам мешать, поэтому буду краткой. Подскажите, пожалуйста, это город в Долине Очарования? Конечно, здесь не так много городов, чтобы запутаться, но всегда лучше быть уверенной на девяносто восемь процентов! Ой, я слишком много болтаю. Простите! — с ладоней нашей героини медленно стекала жирная капля. Бедняжка обтёрла её об одежду и достала письмо, чтобы подтвердить свои слова.

Незнакомка, похожая на призрака, со свойственной им медлительностью обернулась к Нениль. Лицо кладбищенской служительницы, в целом человеческое, вызывало неприятные чувства иностороннего присутствия: несмотря на нависшее веко, её глаза были по–настоящему огромными, а уши, покрытые множеством шрамов, напоминали перепонки земноводных. Хлопая густыми русыми ресницами, совершенно не обращая внимания на реакцию Нинель, девушка осипшим голосом сообщила:

— Краткость — не твоя сильная сторона, однако не извиняйся: мне не за что тебя прощать, — она ещё несколько секунд помолчала, смакуя на языке невысказанные слова. Едва Нинель хотела переспросить, в чём дело, смотрительница заговорила вновь. — Ты дочь Лавочкиных, знаю. Получается, мы с тобой соседки.

— Правда?.. Как вы догадались? — спрятав открытку в карман, новоприбывшая вздохнула с заметным облегчением. Вместе с клочком бумаги она спрятала запотевшие руки, надеясь, что новая знакомая не заметит ничего странного и первое впечатление пусть и испорчено, но не до конца.

— Не бери в голову. Мы, жители этого города, можем показаться тебе наивными или эксцентричными — но мы не сказочники и не экстрасенсы. Вполне обычные люди, — «призрак» протянула бледную тонкую руку, покрытую узорами из ожогов. Когда девушка открыла рот, из него вырвался большой клуб пара, словно на улице вдруг стало холодно; но нет, это она была холодной. Нинель пожала ледяную руку в ответ и почувствовала, как массивное кольцо впивается в её кожу. — Сейчас я Елизавета Мызгарь. Мы с тобой действительно были когда–то знакомы, теперь — нет, — Елизавета отпустила свою новую–старую знакомую и, подхватив полы платья, сделала книксен. — Проводить тебя до дома?

— Д–да, благодарю вас, — Нинель посмотрела на свою руку: на ней действительно остался след от кольца с изображением паука. Засмотревшись, девушка задумалась, что могли означать слова Елизаветы. — Простите, но я совсем вас не помню...

— Можешь обращаться ко мне «на ты». Я не кусаюсь, — Елизавета сказала это с таким нетерпением, словно уже знала, что хочет сказать Нинель. Она подняла с земли старый керосиновый фонарь и слегка наклонила голову, слегка прищурив глаза на солнце. — Ты хочешь спросить, что у меня с лицом?

— Нет, вовсе нет, с чего ты взяла? — спохватилась Лавочкина. — Ты ведь мне и так всё расскажешь, если захочешь. К чему торопить события?

— Какие мудрые слова, — Елизавета указала фонарём на высокие липы, загораживающие деревянные ворота. Не без труда отперев их, преодолевая отвращение перед скрипом заржавевших петель, девушки оказались в городе.

Дом Лавочкиных находился в самом конце улицы Тросовой, выходящей с одной стороны в лес, другой на насыпь от недостроенной железной дороги. Держа в памяти эти ориентиры, Нинель всё равно не разобралась бы, где они находятся — городок смотрел на неё безучастными зашторенными окнами, словно насмехаясь над незнанием, путая следы. Единственным, что вносило разнообразие в монотонный пейзаж, были шпили, возвышающиеся в центре городка — их Нинель вспомнила: украшение храма мортимарха Александра.

— Что–то не так? — спросила Елизавета, заглядывая своими глазищами в лицо Нинель. Та немного поёжилась и отвела взгляд. Её давняя знакомица не дала и слова вставить. — Идём скорее, не будем задерживаться. Тебе нужно отдохнуть с дороги.

— Ага, утро вечера мудренее и всё такое, — Нинель не стала спорить, а просто последовала след в след за местной жительницей. Несмотря на увещевания идти быстрее, она сама не торопилась, степенно шурша полами платья и шлёпая по камешкам босыми ногами. У Елизаветы были короткие шаги, из–за чего на пике шага её тело как будто на секунду воспаряло над землёй — как в танце; локоны подскакивали на плечах, разбиваясь о накрахмаленные кружева и снова собираясь в волны. Нинель засмотрелась на неё, как на героиню сказки, не в силах представить, что перед ней человек из плоти и крови — и всё же воспоминание о ледяном прикосновении заставляло мурашки пробежать по спине. Было в ней что–то необъяснимое.

— Елизавета, а вы... — Нинель всё же решилась задать вопрос, но столкнулась со странным, тяжёлым взглядом Елизаветы. Она спохватилась и решила попробовать заново, смягчив тон. — Ты давно здесь живёшь?

— С рождения, — ответила проводница.

— Понятно. Я вот тоже... — вздохнув, наша героиня решила спросить то, что уже полчаса лежало у неё на сердце. — Если тебе не до меня, то можешь не провожать. Всё хорошо. Я сама найду дорогу. Вряд ли всё сильно изменилось за десять лет.

— Десять лет? Не может быть. Неужели тебя так долго не было, — голос Елизаветы слегка дрогнул. — С чего ты взяла, что мне «не до тебя»? Потому что я не задаю тебе вопросы, на которые знаю ответы? — Мызгарь остановилась, развернувшись на пятках, и выставила вперёд фонарь. В его цветных стёклышках, давших множество трещин, отплясывали солнечные зайчики. — Тебя зовут Нинель Лавочкина, через месяц тебе двадцать три. Ты ужасно стесняешься фамилии и своего происхождения. Закончила Столичный институт культуры на преподавателя, но преподавать не пошла. Почему? Недавно тебя бросил мужчина, некто Антон Лонин, ради своей секретарши. Поэтому ты и решилась приехать сюда — проветрить голову. Какие ещё вопросы у меня к тебе, по–твоему, остались?

— Никаких, — Нинель поджала губы и обняла себя за плечи. — Зато у меня к тебе один вопрос: откуда ты знаешь? Общаешься с моими родителями? Но я им не говорила ни про Антона, ни про секретаршу!

— Откуда?.. — Елизавета опустила фонарь. Теперь блики плясали по мостовой, развеивая тёмные тени девушек. — Твои родители тут не при чём. Этот разговор уже состоялся. Просто ты успела забыть... Это было когда–то очень давно. Не бери в голову.

— Когда — давно? Антон ушёл от меня неделю назад! — возмутилась наша героиня.

— Говорю же: разговор уже произошёл, — Мызгарь кивнула вверх по улице, — а нам пора идти.

— Я никуда не пойду, пока ты не ответишь на мой вопрос, — руки Нинель повисли вдоль тела, как ветви, обломившиеся у поваленного дерева.

— Ты сама сказала, что я расскажу всё, когда придёт срок, — хмыкнув, провожающая медленно пошла вперёд, но вскоре остановилась, осознав, что её спутница осталась на месте. Тогда она обернулась к ней вполоборота, чтобы что–то сказать, но не смогла. С её губ слетел лишь тяжёлый вздох.

— Ладно, ты права, нечего посреди улицы собачиться, — признала новоприбывшая. — Так что пойдём, я тебя на чай приглашу, и ты мне расскажешь!..

Губы Елизаветы слегка дрогнули — она улыбнулась.

— Лиза... Я ведь могу тебя так называть? — дождавшись, пока Мызгарь кивнёт, Нинель продолжила. — Почему все дома в городе одинаковые? И заборы. Муниципалитет, что ли, так хорошо работает?

— Да, — кивнула служительница, — но это не столько заслуга мэра, сколько его жителей. Наш город во многих отношениях особенный: он чуткий, нежный и добрый. Его легко обидеть, повредить и разрушить. Поэтому мы стараемся его беречь.

— Говоришь, как будто он живой, — наша героиня поймала себя на мысли, что на неё смотрят: во всём были виноваты эти маленькие окна, прячущиеся под крышами, и плотные шторы, за которыми мог скрываться кто угодно.

— Он и есть живой, — Мызгарь опустила руку с фонарём, и теперь солнечные зайчики скакали по её тёмной юбке. — Мы в нём не совсем живые, а он — живой.

— Это ещё что значит?

— Ты веришь в кого–нибудь? В Матерь, в Отца? В мортимарха Александра? — Нинель медленно покачала головой, и Елизавета продолжила свой рассказ. — Я тоже не верю в них, как в сверхсущности. Думаю, они были людьми, но затем смогли заглянуть за кулисы, на Ту Сторону — и увидели немножко больше. В нашем городе, и ты скоро это поймёшь, каждый видит немножко больше, чем в других городах. Кого–то это сводит с ума — и они уезжают навсегда. Кто–то пристрастился к этому, как к наркотику — и готов целовать камни, из которых его возвели. Третьи... А кто третьи? Безмолвные наблюдатели, надеющиеся, что магия города — это пустые фантазии.

— Ты из каких? — попыталась поддержать беседу Нинель.

— Из скептиков.

Нинель понимала, что они с Лизой скоро будут в конце улицы Тросовой — по крайней мере ориентиры в виде насыпи и леса сохранились такими, какими девушка себе их представляла. Однако что–то изменилось: рядышком появился странный дом с большими коваными воротами и надписью «морг».

— Вот мой дом, — сообщила Мызгарь.

— Ты правда живёшь... в морге? Ужас какой! — её спутница слегка опешила, не сдерживая улыбки. — Честно, мне не сложно представить тебя делающей бутерброды за хирургическим столом. Но такое представлять не очень–то и хочется!

— Нинель, у нас нормальный город. У нас никто не умирает, — эти слова прозвучали так буднично, словно Елизавета часто их повторяла. Она ещё раз взглянула на необычный дом, закрученный, подобно раковине улитки, с двумя входами: большой чёрной дверью и кованой парадной лестницей, ведущей на второй этаж. — Я не живу в морге. Я живу в доме с надписью «морг».

— Не жутко тебе?..

— Нет, — Мызгарь остановилась у большой каменной колонны, что вела к свежепобеленному дому. Её рука ловко скользнула между прутьев решётки к почтовому ящику и, отворив створку, достала ключи с брелоком в виде кита. Нинель содрогнулась: это родительские ключи. Елизавета буднично открыла перед новоприбывшей калитку её собственного дома, а затем и входную дверь. — Я зайду завтра. Чувствуй себя, как дома.

— Это и есть мой дом, — напомнила Нинель.

— Тем более, — Елизавета вновь поклонилась, после чего пошла через сад, где была калитка, ведущая к «моргу».

Когда проводница скрылась из виду, наша героиня повторила за ней: «Тем более...» Её слова повисли в воздухе, никем не услышанные. Да и кто мог их услышать? Насыпи из песка и глины? Зверушки из леса? Соседи из так называемого «морга»? Больше на улице Тросовой домов–то и не было, а те, что были, выглядели, как экспонаты музея, с поскрипывающими на ветру красными дощечками. Нинель вспомнила, что так помечали нежилые дома. Значит, она покинула кладбище лишь затем, чтобы пойти к другому.

Однако, стоило Нинель повернуть голову, как она заметила нечто странное: за решёткой стоял мужчина с гигантской головой кота. Её тело инстинктивно дёрнулось, а сердце вновь застучало в груди. Она ринулась в дом, захлопнув дверь, прислонилась к полотну спиной и съехала по нему вниз. Там, на улице, прозвучало протяжное басовитое «мя–я–яу». Выждав пару минут, Нинель выглянула в окошко. К своему удивлению, она никого не увидела, зато услышала слова Елизаветы, доносящиеся из окна, открытого на втором этаже «морга»:

— Приходи ко мне, когда встретишься с непонятным.

— К–конечно, — хозяйка дома попыталась улыбнуться, чувствуя, что одежда неприятно липнет к телу.

Нинель закрылась на все замки, включая щеколду, после чего окинула взглядом окружающее пространство. Она оказалась в небольшой прихожей. Если пойти налево, можно попасть в котельную, направо — в длинный коридор, опоясывающий целый дом. Девушка вспомнила, как ребёнком мчалась по нему сломя голову, утыкалась отцу в коленку, а тот трепал её по волосам. Но то было тогда, во дни её, кажется, беззаботного детства. Сейчас же коридор казался бесконечной кишкой, в которую едва проникал свет из окон, занавешенных плотным красным бархатом. Чем дольше девушка шла вперёд, тем больше понимала, что её дом — лабиринт. В комнаты, окружённые со всех сторон стенами, не проникал свет, от чего они утопали в серой темноте.

«Если город — живой, то и мой дом, получается, тоже, — подумала Нинель, — а если он живой, значит, должен быть на кого–то похож. На кого? На кита, наверное. У нас же любят изображать китов, — она вздохнула. — Во чреве кита, наверное, можно и бурю пережить. А можно по незнанию скатиться в кишечник и умереть с особой жестокостью».

Прежняя хозяйка дома добралась до общей гостиной — маленькой комнатки, которая, подобно Баугиниевой заслонке, разделяла коридор на две половины. Если в первой были склады и кухни, то дальше начинались спальни.

В гостиной, этом маленьком островке спокойствия, стояла мебель из серого дерева: кресла, стол, комод, тумбы... Повсюду лежали вытесанные из костей и камня статуэтки, изображающие китов и полуобнажённых девиц. Нинель взяла одну статуэтку, взвесила её в руке — и со всей силы швырнула в стену. Затем взяла кость и сломила её надвое об колено. На юбке образовалась небольшая затяжка, которая тут же побагровела. Острый кусочек того, что осталось от могущественного кита, вонзился ей в ногу. Нинель осторожно вытянула кусочек, повертев его в руках. Она чувствовала, что за ней наблюдали, и медленно повернула голову в сторону — там, за пределами маленькой и тесной гостиной, заставленной трофеями с китобойной охоты, её ждала только пустота.

— Я знаю, что в–вы здесь, — предупредила девушка, не контролируя дрогнувший голос. — Если вы воры, то ничего страшного. Просто оставьте меня в покое, пожалуйста. Уносите всё, только...

Раньше, чем Нинель договорила, из темноты вышла сгорбленная женщина со слегка перекошенным лицом. Её волосы неестественного бордового цвета были так коротко острижены, что в определённых обстоятельствах незнакомку можно было принять за мужчину. Ещё одной яркой чертой, дополнявшей образ предполагаемой воришки, была трость с вырезанным из кости набалдашником в форме кита, разинувшего пасть.

— Не беспокойтесь, я не вор, и, к вашему счастью, так сильно презираю воров, что если бы они ворвались в дом моих друзей, то немедленно приговорила бы их к пожизненному, — когда женщина улыбалась, можно было подумать, что она становилась гораздо моложе. — Вы, должно быть, Нинель. Камилла предупреждала, что вы приедете, но не уточнила, когда — вот я и не рассчитала время визита. Приношу свои искренние извинения. Меня зовут Йованка Ло, я — председательница правления города и близкая подруга вашей матери.

— Приятно познакомиться, хоть мама никогда о вас и не рассказывала, — Нинель впилась взглядом в трость, которую женщина с такой любовью сжимала в руке. Её собственные руки в то же время сжимали юбку, чтобы образовывающиеся складки скрывали рану. — Вам, наверное, тяжело ходить по нашим коридорам. Не знаю, чем думал папа, когда их проектировал...

— Не бойтесь, никаких неудобств мне это не приносит. Я ценю нестандартное мышление Михаила Павловича, — Йованка опёрлась на трость, да с такой силой, что та жалобно скрипнула, оставляя на паркете небольшую трещинку. Она приветственно протянула руку в знак расположения и ещё более обворожительно улыбнулась.

— В этом городе все здороваются за руку, да? — постаралась пошутить Нинель.

— Только с теми, кто нам нравится, — рука Йованки была обжигающе горячей.

— Это хорошо, а то я уж забеспокоилась, что останусь здесь совсем одна на ближайший месяц.

— Месяц? Столько времени у нас нет, — сказала Йованка вполне серьёзно, хоть краешки её губ всё ещё расплывались в улыбке. — У нас здесь, знаете ли, времени вообще нет. Оно перестало идти. Вы скоро сами в этом убедитесь.

— Как это — нет времени? — Нинель посмотрела на свою ладонь, которую только что сжимала незнакомка, словно безумие могло передаваться через прикосновение.

— Я имела в виду, что ваши родители вернуться куда раньше, чем через месяц, — Йованка не сменила ни тон, ни обличие, лишь подобрала к себе трость, которая продолжала беззвучно насиловать паркет. — Да и у меня, знаете ли, остались дела в зале собраний. Хорошего вам дня, Нинель, приятно было с вами познакомиться.

Йованка поспешила прочь из дома, и Нинель сопровождала её до самого порога. Прежде чем уйти, женщина обернулась к хозяйке и спросила:

— Кажется, я оставила свою книгу на чердаке. Не будете ли вы так любезны, не принесёте её?

— Может, вы просто заберёте её завтра? — Нинель вздохнула. — Не поймите меня неправильно, я просто хочу, наконец, отдохнуть.

— Разумеется, не буду вас задерживать, — Йованка легко согласилась; Нинель даже показалось, что её улыбка стала ещё шире.

Когда девушка закрыла дверь и перестала чувствовать на себе постоянные взгляды, первое, что она сделала — начала открывать окна, впуская в мрачный дом как можно больше солнечного света. Конечно, на первый этаж легко могли залезть незнакомцы — но, учитывая, что по пути на Тросовой не было ни одной души, Нинель это уже перестало волновать.

«Ну наконец–то, — решила наша героиня, проталкивая чемодан ногой по коридору прямиком в свою детскую спальню. — Не хватает только ароматной ванны, и вот она, моя старая новая жизнь!»

Сложно было сказать, как изменилась детская за годы отсутствия хозяйки: та помнила лишь безучастные серые стены, на которых висела покосившаяся картина, изображающая кита на забойных крюках. Детская колыбель, выкрашенная в стерильный белый цвет, давший трещины под слоем лака, соседствовала с большой кроватью, превращённой в склад мягких игрушек. Это были все вещи, что оставила Нинель своим родителям. Одну из этих игрушек, гигантского пса, она сразу схватила на руки, закружив в танце, и спрятав лицо на его пыльной редкой шерсти.

— Как же я скучала по тебе, Герберт! — девушка посмотрела в пластиковые глаза, что смотрели из–под нависшего века со скучающим пониманием, и прислонилась разгорячённым лбом к мягкому лбу. — Почему–то я вспомнила твоё имя! Как здорово!..

Оставив плюшевого друга в покое, Нинель пошла в ванную комнату. Там ничего не изменилось. Родители не стали менять зеркало с тонкой трещинкой сбоку, протянувшейся через всё полотно. Сегодня в нём искажалось лицо Нинель, напоминая теперь черты совсем другого человека. Но кого?..

В коридоре что–то шлёпнуло, а может даже шлёпнулось. «Не многовато ли непрошенных гостей сегодня?!» — подпрыгнув на месте, хозяйка схватила первое, что попалось под руку — лак для волос, — и приготовилась встретить предполагаемого вора во всеоружии. Прикрыв рот рукой, чтобы не закричать, она вышла в коридор, но увидела перед собой лишь книгу в мягкой кожаной обложке красного цвета. Повертев томик в руках, она увидела несколько цветных закладок.

Всем известно, что лучшая часть книги — это конец, поэтому Нинель открыла её, чтобы взглянуть, чем же кончилось дело безымянной истории. Посередине пустого листа было написано: «Теперь я счастлива». Довольно опрометчивые слова, как показалось читательнице. Девушка продолжала листать, но не смогла найти ни одной заполненной страницы — кроме вступления. Текст расплывался перед её глазами, буквы прыгали строка на строку. «Проклятая усталость!» — решила Нинель, подняв голову; она быстро сообразила, что книга упала с чердака. На всякий случай она проверила его на предмет очередных странных «друзей мамы», но никого не обнаружила.

Вечером, совершив необходимые процедуры и распаковав вещи, Нинель решила вернуться к загадочной книге и, к собственному удивлению, обнаружила в начале небольшой текст: «Сегодня я прогуливался вокруг города и встретил Лизу. Она старалась не показывать этого, но явно была чем–то подавлена, и вела себя странно, говоря, что «всё это какая–то ошибка» и «уже было», просила меня вспомнить. Только вот кого? Или что? Почему она требует от меня невозможного?! Вернувшись домой, я застал панну Йованку за её любимым делом: старая бестия шарилась в маминой чердачной «оранжерее». Завтра надо запереть дверь на все замки и узнать, как она попадает внутрь. Некогда: завтра надо поговорить с Б. Он ждёт меня».

Нинель несколько раз закрывала и открывала книгу. Каждый раз её взгляд цеплялся за эти строки — словно они были написаны ей самой. Однако почерк не совпадал. И рассказчик, вроде как, был мужчиной — хотя окончания многих слов были замылены, поэтому сложно сказать наверняка. Девушка несколько раз пролистала томик от начала до конца, потом следовала за ориентиром из закладок — но картинка не складывалась.

Да и что ещё за «Б»?..

Едва Нинель решилась вчитаться в строки ещё раз, как на улице завыла сирена. Она становилась всё громче, словно кто–то возил сигналку по городу. Вой нарастал, к нему присоединялись человеческие крики. Девушка вскочила на ноги, чтобы открыть окно и посмотреть, что случилось, как вдруг затылок пронзила боль.

Ей казалось, что её дом наполнен тьмой. Но настоящая тьма пряталась внутри её черепа.

ДЕНЬ 2. ОСКОЛОК 1

Мы легко забываем свои ошибки, когда они известны лишь нам одним.— Франсуа де ЛарошфукоНинель не сразу поняла, что пришла в себя: комната расплывалась, образуя несколько пятен, похожих на солнечных зайчиков; очертания мягких игрушек превратились в косматых чудовищ; до ушей донеслось шипение сковороды. Первая мысль была о возвращении мамы, но вряд ли вахту бы развернули.

Когда хозяйка дома поняла, что сон закончился, то сразу огляделась, боясь увидеть, что её ограбили — но нет, всё на своих местах: словно и не было никакого удара по голове, никаких сирен, никаких странных незнакомцев вокруг. Несмотря на человеческие переживания, мир не изменился — и даже слой пыли, покрывший плюшевых друзей Нинель, остался таким же. Только сама наша героиня изменилась: она не помнила, как вернулась в постель, к тому же, её затылок болел, а рана на ноге снова зачесалась. Дрожащими пальцами несчастная оттянула резинку шорт, чтобы дотронуться, где болит — но рана оказалась заклеена пластырем с милым сердечком.

Ситуация выглядела почти нормальной: не давала покоя только возня со стороны кухни. Нинель медленно поднялась, схватив своего верного плюшевого Герберта, и, шлёпая босыми ногами по полу, поплелась по длинному коридору. Проходя через гостиную, она увидела проклятую статуэтку кита, которую сломала вчера. Кит и сейчас издевательски возвышался над девушкой, поблёскивая следами свежего клея. До ноздрей нашей героини донёсся этот головокружительный запах, вызывающий лёгкий приступ тошноты, но было решено не зацикливаться на нём.

— Мама, вы уже вернулись? Ма–а–ам? — позвала Нинель в надежде, что откликнется родной голос. Но её ждало разочарование. Спустя несколько секунд из кухни вышла, вытирая руки белоснежным полотенцем, Йованка. В её слегка раскосых глазах отражалось искреннее, почти родительское тепло:

— Увы, это всего лишь я. Камилла разве не сообщала вам, что уедет на две недели?

— Нет, она не... — когда женщина сделала ей шаг навстречу, протянув руку, Нинель рефлекторно вцепилась в Герберта и сделала шаг назад, но затем, спохватившись о собственной невежливости, всё же ответила на приветствие. — Простите, что вы здесь делаете?

— Ничего криминального, — заверила Йованка, — всего лишь проверяю, как поживает дочь моей подруги. Вижу, вам нездоровится. Досадно, — она не давала Нинель вставить ни единого слова. — Я нашла вас, лежащей на полу спальни. Ваша рана раскрылась. Позвольте узнать, как вы её получили? Что вы сделали? Разбили того надоедливого идола в гостиной? Он всегда меня пугал. Я многажды предлагала Камилле его продать, но ваш отец... Михаил Павлович... был против.

— Неудивительно, — Нинель отдёрнула руку, — папа сам сделал эту фигурку из костей кита, которого выловил во время своей последней охоты.

— Как интересно. Что вы ещё о нём знаете? — Йованка слегка прищурила один глаз; она взвешивала произнесённые и, кажется, ещё не слетевшие с губ собеседницы слова. — Впрочем, продолжим за столом. Я приготовила вам завтрак. Считайте это знаком моего глубочайшего расположения к вашей семье!

— Расположения?.. — прежде чем Нинель успела узнать хоть что–то, в дверь постучались. Йованка побрела по коридору, но наша героиня оказалась проворнее. Тогда её гостья громко сказала, что пойдёт сервировать стол, и оставила хозяйку наедине с той, что ждала за порогом — Елизаветой Мызгарь.

Елизавета была одета в то же невзрачное платье, что и вчера. Она принесла с собой корзину, содержимое которой накрыла белоснежным платком с вышивкой — цветами и колокольчиками. Сбоку можно было прочесть вручную вышитую надпись: «Погребальное агентство «Мызгарь». Возвращайтесь к нам поскорее!» В сочетании с улыбкой, которую служительница пыталась изобразить на своём мраморном лице, это выглядело слегка жутковато.

— Доброе утро, — Елизавета слегка склонила голову в знак своего расположения. — Я принесла тебе завтрак, в котором ты, похоже, уже не нуждаешься.

— Как сказать, — Нинель настолько растерялась, что забыла поздороваться, но, едва спохватилась, её лицо густо залилось краской. — Мне надо как можно скорее с тобой кое о чём поговорить. В наш дом уже во второй раз проникла женщина...

Улыбка, и без того натянутая, стёрлась с лица Мызгарь:

— Панна Йованка уверена, что всё в городе принадлежит ей. Потребуются недюжинные усилия, чтобы доказать обратное. Однако, будь уверена, она быстро займёт своё место, если ей напомнить о...

— Елизавета! Как приятно, что хоть кто–то из нас имеет чувство такта и помнит «своё место», — влезла в разговор Йованка. Она несла с собой столовую салфетку, которая ещё пахла стиральным порошком. — Заходи, не стой на пороге. Сама знаешь, что это невежливо.

— Некоторые верят, что это плохая примета, — вздохнула посетительница.

— Хорошо, что мы не из таких, правда? — Йованка взяла Нинель за плечо и та почувствовала, как сильно хочется закричать. Что–то в этом разговоре её пугало, но она пока не могла сказать, что больше: соседка–могильница или домушница, которая так упорно представлялась подругой матери. — Идёмте, панове, чай остывает.

— Пожалуй, откажусь, — Мызгарь протянула корзинку Нинель и заглянула той в глаза. — Не забывай, кто здесь твоя подруга.

— Ага, — Нинель оставалось лишь согласиться, ведь она чувствовала, что в этой бессловесной дуэли двух женщин совсем ничего не решает. Визитёрше несложно было вырвать корзинку из ослабевших пальцев.

Елизавета ушла, не оборачиваясь, через калитку в заборе. Йованка проводила её взглядом:

— Камилла не рассказывала, что вы дружите с женой могильщика. Как необычно.

— Женой?.. — удивилась наша героиня, прижимая к себе Герберта, словно его плюшевое высочество могло её спасти, загородив от всего мира.

— Так она тебе не рассказала?.. Да, Лиза — жена могильщика. Вернее, вдова могильщика — его не стало год назад. Бедняжка до сих пор сильно переживает, ведь заведовать моргом в одиночку — непростая работа. Я предлагала ей занять место секретарши в администрации — она отказалась. Привычка, как говорится, вторая природа...

— Натура, — поправила Нинель, — говорят, что привычка — вторая натура.

— Что одно и то же, если проследить семантику слов, — поправила её Йованка, провожая к столу. Она уже разложила тарелки и столовые приборы. — Прошу прощения, что усомнилась в вашей дружбе. Но разве можно назвать дружбой то, что зиждется на недомолвках?

Когда Йованка смотрела на Нинель с таким прищуром, та чувствовала себя обезоруженной. Женщина забрала Герберта, подыгрывая ситуации, и усадила его за стол. Так они и сидели втроём — плюшевая кукла, названая хозяйка дома и та, кто искренне считала, что ей в этом городе принадлежит всё.

— По поводу книги... — нарушила тишину Нинель, — той самой, что вы вчера забыли...

— Как мило с вашей стороны, что вы о ней вспомнили! Я нашла такую же в домашней библиотеке. Оставьте данный экземпляр себе, — сказала Йованка с улыбкой. — Лучше скажите, нравятся ли вам брокколи.

— Не уходите от темы, — попросила наша героиня, но, поймав на себе выжидающий взгляд, сжалась; почему–то ей хотелось оправдать ожидания человека, что так много сделал для неё. — Я не большая любительница брокколи, но в запеканке — ещё терпимо.

— Почему? Они крайне полезны, — не унималась гостья.

— Мне вкус не нравится, — стушевалась наша героиня, — и вообще, они дорогие.

— Я могу привезти вам три тележки абсолютно бесплатной брокколи.

— Простите, может, мне показалось, или вы действительно не хотите обсуждать со мной ту книгу?.. — Нинель сложила ложку и вилку, перекрестив их на краю тарелки. Йованка сразу считала этот жест и принялась убирать посуду:

— Почему вы так решили?

— Потому что вы как–то быстро отказались от идеи её вернуть!

— В этом как раз нет ничего необычного. Повторюсь: я нашла новый экземпляр и вспомнила, где остановилась, — Йованка пожала плечами. — Иногда книга — это всего лишь книга, Нинель. Я ведь могу вас так называть? — наша героиня кивнула. — Здорово, что вы меня понимаете. Подождите здесь, я принесу чаю.

Когда Йованка скрылась в коридоре, девушка отважилась задать ещё один вопрос:

— Это вы заклеили мне рану?

— Разумеется, я. Больше в дом никто не входил, будьте покойны, — последовал незамедлительный ответ. То, с какой невозмутимостью отвечала Йованка, заставляло Нинель внутренне содрогаться. Словно она одна не понимала, что происходит вокруг; и не понимала, почему её пальцы так сильно впиваются в ладонь, что натянутая на костяшки кожа начинает белеть.

Девушка покосилась на фигурку, которую гостья назвала «идолом», и её выразительные чёрные точки, напоминающие взгляд. Казалось, что куда бы кто не пошёл, кит внимательно наблюдает, оценивает, смеётся. Смеются ли киты? Нинель уверена, что да. Ей стоило только прикрыть уши руками, как она снова слышала китовый смех — то есть последний стон, который испускает раненое животное перед тем, как гарпун снова пронзит его толстую шкуру.

Круговерть страха и кровавых видений прервался после слов Йованки:

— Позвольте, я уберу идола, — она почти ласково сняла фигуру с полки и убрала в ящик. Последнее, что видела Нинель — как сверкает его глаз, обращённый к ней.

— Благодарю, — в который раз сказала хозяйка дома, — хотя у меня к вам другая просьба. Йованка, вы могли бы больше не приходить сюда без предупреждения?

Несколько минут председательница города размышляла, рассматривая лицо Нинель в мельчайших подробностях. Девушка пыталась держать себя в руках и даже улыбнулась в ответ, но её лицо предательски покраснело. Она была готова дать заднюю, сказав, что пошутила...

— Зачем вы приехали сюда, Нинель?

Вопрос прозвучал, как пощёчина.

— Действительно, зачем?.. — девушка сказала это вслух, удивившись самой себе. — Наверное, потому что хотела вспомнить, с чего началась моя жизнь...

— Ах, вы не помните? — спросила Йованка. — Досадно. Тогда позвольте вам объяснить. Этот город, леса, насыпь, морг и то, что вы видите — всё принадлежит мне. Мортимарх свидетель, я не хотела такой ответственности, но когда она свалилась на меня, я не знала, что с ней делать — первое время. Но затем шли месяцы, годы, и стало понятно, что если я не приму несколько непопулярных решений, то поселение просто рухнет. И вот — мы существуем, отрезанные от мира. Вы думаете, что выдержали бы хоть десятую часть этой ноши? Нет, не выдержали бы. Вы не выдержите и груз своих воспоминаний. Поверьте мне, я знаю, — Йованка развернулась на каблуках и, подхватив трость, сиротливо стоящую в углу, решилась уйти. — Хорошего вам дня, Нинель. Запомните мои слова, пока не стало слишком поздно.

— Стойте!.. — теперь уже Нинель гналась за назойливой визитёршей. — Расскажите про книгу!.. Кто такой «Б»?!

— Вы так и не определились, нужна я вам или нет. Что же, давайте подумаем вместе. — Йованка остановилась на пороге, словно хищник, притаившийся перед броском на жертву. — С чего вы уверены, что я знаю, кто такой ваш «Б»?

— Вы сами сказали, что город принадлежит вам. Значит, вы знаете каждого его жителя, так? А ещё... Я знаю, что вы знаете... потому что каждое слово совпало с тем, что произошло вчера! — засомневавшись, правильно ли поступила, Нинель обняла себя за плечи, стараясь стать меньше и исчезнуть из поля зрения странной женщины.

— Допустим, совпало. Допустим, город тот — и люди те. Есть у нас одно знаменитое семейство с фамилией на данную буквы — Брозы. Больше я вам ничего не скажу — ни о книге, ни вообще. До свидания! — Йованка быстро покинула дом, оставив Нинель наедине с недомытой посудой и оставленной загадкой.

***

Плюшевый Герберт вернулся на место — принялся охранять кровать; идол покоился в глубине шкафчика, ничем не выдавая своё присутствие; а вот сердце Нинель было совсем не там, где ему полагается быть, подпрыгнув к горлу и мешая дышать. Как она ни старалась отвлечься от событий последних двух дней, у неё ничего не получалось. Телевизор не показывал, только шуршал помехами; стационарный телефон молчал; мобильник превратился в модный аксессуар, перестав ловить даже экстренные вызовы. Да и любопытство, что уж, съедало нашу героиню: она вновь и вновь обращалась к странный красной книжице и находила там те же слова, что и вчера: «Надо поговорить с Б. Он ждёт меня».

— Что же мне теперь делать?.. — спросила у Герберта Нинель. Тот ничего не ответил, как и подобает преданному стражу детских снов. Она погладила его по голове, как живого, и, к своему удивлению, обнаружила, как слезятся глаза: должно быть, от пыли. Наскоро прибравшись, Нинель посмотрела на часы — прошло всего два часа; время как будто искушало её, никак не желая приближаться к ночи, чтобы, наконец, можно было забыться во сне.

Когда стрелка перевалила за двенадцать часов, девушка взвыла от скуки и, схватив злосчастную книжку, собралась, чтобы найти этого самого «Б.» — кем бы он ни оказался.

Когда она вышла на улицу, то поняла, что совсем не знает, куда идти. Путешественница даже сверилась с материнской открыткой — никаких указаний на то, где искать Брозов, не было. Зато неподалёку сидел человек, который выглядел совершенно обыкновенно. Самое время спросить дорогу, решила Нинель.

Юноша сидел прямо напротив дома Лавочкиных. Широкополая шляпа и чёрные очки плохо скрывали его слегка кудрявую шевелюру и редкую щетину. Когда наша героиня приблизилась к нему, обогнув красную дощечку, он поднял голову — и на секунду можно было различить странную смесь страха и паники в его глазах.

— Добрый день, не подскажите, где мне искать дом Брозов? — Нинель решила, что чем быстрее спросит, тем быстрее оставит незнакомца в покое.

— К–конечно, — заикнулся тот, — видите шпили собора? Дойдёте до него и сразу увидите особняк с тремя колоннами. Не перепутаете.

— Благодарю, — наверное, ей стоило остановиться на милой улыбке, но Нинель всё же продолжила беседу. — Вы самый нормальный из тех, кого я здесь встречала.

— Что, правда? А многих вы встречали? — изумление продиралось сквозь деланное спокойствие. — Не поймите неправильно, нас здесь всего сто сорок три человека живёт. Из них странных наберётся шесть–семь.

— Надо же, а я встретила уже двух... Или трёх... — Нинель нахмурилась.

— Дайте угадаю: вы обнаружили гигантского кота, — теперь незнакомец усмехнулся. — Это товарищ Усов, он приглядывается ко всем новеньким. Вы не особенная.

— Умеете вы поддержать беседу, — девушка почувствовала себя неловко, и пальцы сами собой вцепились в брелоки на сумке. — Оставлю вас здесь с вашим очаровательным красным камнем. Мне пора искать Брозов. До встречи!

— Постойте! — человек вскочил с места, всем видом показывая, что он хочет задержать Нинель. — Я Валентин Рыжков, живу рядом с собором мортимарха. У Брозов вам наверняка встретится ещё кто–нибудь... Странный. Зайдёте ко мне?.. Я вам всё объясню, обещаю!

— Вы что, флиртуете? — по воздуху разлился чистый смех. — Простите за дурацкую шутку. Конечно, зайду, если вы, конечно, не какой–то маньяк. А кто здесь маньяк мне, похоже, придётся решать самостоятельно.

— Ха. Ха. Ха. Нет, не флиртую, — прозвучавшие слова словно опрокинули на голову Нинель ушат холодной воды. — Поверьте, мне есть, что вам сообщить — о вашей соседке, Мызгарь, о нашей «благодетельнице» Йованке, о несчастной Фаине... Приходите. Не пожалеете.

С этими словами Валентин поднял воротник плаща, словно защищаясь от летнего солнца, и пошёл вверх по улице. Нинель не успела попрощаться, издалека наблюдая, как его фигура растворяется в точке, где брусчатка встречается со знойным асфальтом. Если Валентин прав, и странных людей в городе действительно шесть–семь человек — новоприбывшая собрала комбо.

***

В центре городка был большой парк, одним концом выходивший на здание администрации, вторым — на собор мортимарха, третьим — на дом Брозов. Валентин не солгал, назвав его «особняком»: он величественно возвышался над окружающими домиками, словно указывая, что его хозяева — люди многих достоинств, превосходящие каких–то там статистов (пусть даже последних на сто сорок человек больше).

Три колонны, которые упоминал Валентин, заметно выделялись из однообразного ландшафта, а вместе с окружающими плакучими ивами создавали пасторальную картину. Такую уместно было бы увидеть в книгах прошлого века, но никак не в городе, по соседству с которым находится невзрачный Рыбпромгорск.

Что точно разрушало сложившийся образ, так это красные ковры с золотой вышивкой, которые сушились, свешиваясь с балюстрады, и чёрная панель домофона у стеклянных дверей.

Нинель нажала кнопку вызова и стала ждать. Спустя несколько минут с той стороны закряхтели, а протяжный сигнал оповестил, что дверь открылась. Если бы это было началом сказки, то самым примитивным.

Перед посетительницей раскинулся просторный холл с лестницей, ведущей в два крыла особняка. Вдоль стен стояли стенды с бюстами, накрытыми полупрозрачной белой тканью. Повсюду висели картины, точно таким же образом занавешенные. Нинель задалась вопросом: охраняют ли изображённых от посетителей — или наоборот?

На одном гобелене, несмотря на чехол, можно было разглядеть величественную фигуру женщины–матери с двумя очаровательными детьми. Они выглядели настолько похоже, что, если бы не одежда, можно было бы принять их за отражения в зеркалах. Но нет, эти дети, смотрящие друг на друга с теплотой, нежностью и любовью, были разными людьми. Их степенная, пышная мать ласкала близнецов, устремив взгляд на зрителя.

От размышлений Нинель отвлекло тихонькое покашливание.

— Вы к пану пришли? — спросила старушка, укутанная в шаль. — А? Что вы сказали?

— Ничего не говорила, — смутилась Нинель, — простите, что без разрешения...

— Без разрешения что? Смотрите на картины? — послышался задорный юношеский голос со стороны правого крыла. — Не бойтесь, за такое не выкалывали глаза даже в те времена, когда пытки считались приемлемым наказанием для простолюдинов.

По лестнице спускался молодой человек, облачённый в белый сюртук с красным кушаком. Золотые волосы и черты лица выдавали в нём мальчика с портрета — того, кто уже вырос, сохранив печать вечной юности. — Оленька, накройте нам наверху. Давайте, живее, душа моя.

— Пан приглашает вас наверх, — расшифровала старушка немного громче, чем следовало, — идите за мной.

Компания поднялась по лестнице, оказавшись в зале, идентичной нижнему холлу. Книжные полки, когда–то бывшие хранилищем тысячи тысяч книг, сейчас пустовали, но на них не видно было ни пылинки. Кто–то рачительный поддерживал идеальную чистоту, почти стерильность. Глазу не за что было зацепиться.

На изящном кресле, обитом гобеленом с изображением сов, разместился хозяин особняка; рядом, на бархатном диване, села Нинель. Старушка (видимо, «Оленька») поставила между беседующими хрупкий сервиз, начищенный до блеска. Всё, что отражалось на его гладкой поверхности, искажалось розовыми и зелёными волнами.

— Мы с вами лично не знакомы. Леонид Броз, — сказал юноша. — Хотел бы сказать, что к вашим услугам, но, увы, услуг не оказываю.

— Я Нинель. Просто Нинель. Фамилия у меня так себе, — засмущалась гостья. — Почему вы сказали, что мы не знакомы «лично»?

— Вы ведь слышали обо мне, верно? Все в городе обо мне слышали, — в голосе Броза прорезалась горькая усмешка.

— Совсем нет, — призналась Нинель. — Я узнала о вашем существовании из одной книги, о которой бы хотела поговорить...

— Ах, из книги! — Леонид рассмеялся. — Позвольте узнать, какой именно? Той, что рассказывает об ушедшем величии Брозов–завоевателей или грядущей славе моей тётушки, Верховной Сестры Анастасии? Матерь, раздери меня... — он прикрыл лицо рукой. — Как я устал.

— Простите, но я вас не понимаю, — Нинель взяла в руки блюдце с чашкой, как видела в фильмах, и приготовилась слушать. Броз тяжело вздохнул, раздумывая, стоит ли ему говорить, и, сочтя, что сейчас подходящий момент для какой–нибудь реплики, театрально запричитал:

— Видимо, вы не местная, раз ничего не знаете. Что ж, расскажу. Мне не впервые приходится возвращаться к истории возвышения и падения собственной семьи, — прикрыв рот рукой для большего драматизма, Леонид бросил взгляд в окно, на яблоневый сад за особняком. Нинель тоже заглянула за спину нового знакомого, любуясь, как солнце ласкает листву и спелые плоды, ещё зелёные, но уже сладкие. Леонид, поняв, что пауза затягивается, продолжил. — Если верить преданиям, Брозы основали этот город как независимый полис, обеспечивающий связь между местными аборигенами, убийцами китов, и Империей. Мои предки отличались коммерческой жилкой, но не дальновидностью: через пятьдесят четыре года местный вождь, сочтя их идолопоклонниками, приказал сжечь полис дотла, а прах развеять по ветру. Потом начался мор, и язычники покинули земли, позволив Империи полноценно их завоевать. Спустя примерно сто пятьдесят лет наша фамилия прогремела вновь, когда моя тётушка быстро подобралась по карьерной лестнице до титула Верховной Сестры. Впечатляет, правда?

— Да, впечатляет, — согласилась Нинель, — хотя я пришла к вам не слушать старинные истории. Меня интересует кое–что очень конкретное...

— Для начала — перейдём на ты, — перебил Леонид, слегка сощурившись. Он облокотился на подлокотник и закинул ноги на стол, совсем рядом с подносом. Несмотря на внешнее спокойствие, голос юноши становился всё более отстранённым.

— На ты так на ты. Мне так и правда больше нравится, — Нинель принялась копаться в сумке.

— Только Лёней называть не смей, — пригрозил Броз, — так меня может звать только сестра.

— У вас... то есть у тебя... есть сестра? — гостье показалось, что будет вежливо переспросить, хотя она уже знала ответ на этот вопрос: портрет внизу был красноречивее любых слов.

— Проклятье!.. Да, есть! — неожиданно эмоционально выплеснул Леонид. — Я вернулся сюда, в этот проклятый Матерью город, только из–за неё!..

— Прости, если сказала что–то не так, — Нинель опустила глаза. — По тому портрету и не скажешь, что вы на ножах...

— Какому портрету? Внизу?.. Ха! Он был написан, когда нам было восемь, за месяц до моего отъезда в Столицу. Что я тогда мог о ней знать!.. Да если бы я только знал!..

— Ты был в Столице? — пришло время перевести разговор. — Я тоже оттуда. Только вчера приехала.

— Приятно встретить «своего» человека. Я вернулся неделю назад. Лучше бы не возвращался! — Броз откинулся на спинку и посмотрел в потолок, украшенный лепниной и росписью, изображающей сценарии масштабных экологических катастроф. — Раз тебе безразлично моё имя, то я могу доверить свою тайну — она для тебя тоже не будет ничего значить. Я вернулся, потому что после смерти матери кто–то должен заботиться о Фаине.

— Твоей сестре, да?.. — переспросила Нинель, вновь закопавшись в содержимое сумки. Она лишь делала вид, что долго ищет книгу, не желая перебивать своего нового знакомого. Тем более, что он тоже только вернулся из Столицы.

Броз кивнул и прикрыл глаза.

— Ты не заметил ничего странного, когда вернулся? Просто с тех пор, как я здесь, меня преследуют странности. Вернее, люди преследуют, странности — это сопутствующее, — девушка достала книгу и водрузила себе на колени. — Сначала я встретила могильщицу с изуродованным лицом...

— Оно прекрасно, — прошептал Леонид, продолжив громче. — Елизавету Мызгарь, я полагаю. Из всех местных чудовищ она — самое приветливое. Однако, как и все дикие животные, Мызгарь живёт по принципу «положили в рот палец — откушу по локоть».

— Слышу нотки восхищения!

— Она — единственная причина, почему я ещё не сошёл с ума за эти семь дней, — Броз кивнул своим мыслям. — Не томи, кто дальше тебя поразил?

— Йованка Ло, — Нинель произнесла это имя с трудом. Её собеседник, однако, в словах не сдерживался:

— Кровопийца!

— Почему ты её так назвал?..

— Потому что она взяла бразды правления в свои руки и делает вид, словно управляет на поселением на сто пятьдесят человек, а мегаполисом, — рассмеявшись, Броз вновь взглянул на Нинель. Он увидел книгу и задержал на ней взгляд. Девушка слегка стушевалась, думая, что он смотрит на её колени.

— Разве здесь живёт не сто сорок три человека? Во всяком случае, я тоже считаю, что её попытки вести себя, как пуп земли, нелепы!..

— Откуда такие сведения, что нас сто сорок три?.. — спросил Броз тише, чем раньше. — Кто тебе такое сказал?

— Валентин какой–то, — пожала плечами наша героиня. — Я впервые его сегодня увидела.

— Вот дрянь, — Леонид вскочил на ноги, — не общайся с ним! Он сталкерит мою сестру. Наверное, он как–то узнал, что ты ищешь меня!..

— В тот момент я сама не знала, зачем искала тебя, — девушка тоже встала, стараясь соответствовать духу собеседника и разделить его опасения. — Если он сталкерит твою сестру, то нужно обратиться в милицию!..

— Милицию?! Милиция здесь — это Усов сотоварищи! Банда безумных клоунов! Можно с таким же успехом писать в театр — причём в театр–гиньоль! — выпалил Леонид. — Я начинаю думать, что наша встреча не случайна. Ты заодно с Валентином!

— Нет, нет, нет! Я здесь из–за этой книги! — Нинель выставила вперёд себя томик в красной обложке. С лица Леонида сошла краска, и он тупо уставился на обложку перед собой, словно на него направили оружие. — Здесь написано...

— Уходи немедленно, — прошептал одними губами Броз, вскоре сорвавшись на крик. — Вон... Вон... Вон!

— Стой, я ничего плохого не желаю ни тебе, ни твоей сестре, — щёки гостьи заметно порозовели; она спрятала книгу в сумку, надеясь, что буря закончится, но Леонид был непреклонен. — Послушай, там написано, что ты хочешь мне что–то сказать. Что–то важное!..

— Ах, сказать!.. Сказать!.. Тебе, той, кого я вижу впервые?! — хозяин особняка стал ходить кругами, как акула, ожидающая, что добыча скончается от страха. — Ты приходишь на мой порог, якобы не зная, что я за человек, а потом оказывается, что твой знакомый — Валентин, — всё про меня рассказал!

— Что — «всё»? Ничего не рассказал, только как пройти сюда, — вставила слово Нинель, зная, что её не услышат.

— Передай этому мерзавцу, что, чего бы он там ни хотел от моей сестры — не получит! — Броз развернулся на каблуках и направился к дальней двери, что возвышалась от пола до потолка, украшенная объёмными фигурами птиц сверху и китов — внизу.

— Леон, подожди!.. — Нинель чуть ли не бросилась ему в ноги. — Ты — моя последняя надежда узнать, что это за книга и как понять то, что в ней написано! Скажи, умоляю, скажи, что ты хотел мне сегодня сказать!..

Пальцы девушки впились в плечо Леонида. Тот, закусив губу, отвёл взгляд, раздумывая, и, словно поняв что–то про себя, бросил последние слова:

— Не подходи к моей сестре!

***

ДЕНЬ 2. ОСКОЛОК 2

***

Старушка Оленька проводила Нинель к выходу, поклонившись ей, как полагается, и закрыла за ней двери. Она стояла у входа, наблюдая, как девушка покидает сад Брозов. Когда Нинель обернулась, служанка сердито нахмурилась, но вскоре лицо её разгладилось и совсем исчезло, сливаясь с отблесками лучиков яркого летнего солнца.

Наша героиня добралась до центрального парка и села на лавку. Оглушительно свежий воздух почти опьянял, но чувство голода, внезапно навалившееся после чайного аперитива, оказалось сильнее здравого смысла. Она бесцельно бродила по парку, изредка рассматривая окружающие дома, стараясь найти хоть какой–то намёк на кафе — тщетно. В этом городе, который выглядел пустым, она не встретила не то, что место для перекуса — живого человека.

Совсем отчаявшись бродить, Нинель решила отдохнуть на лавке перед ратушей. Это небольшое здание венчали часы, и, стоило девушке спокойно выдохнуть, они зазвонили, подсказывая, что исполнилось три пополудни. В следующие пятнадцать минут на улицу высыпали люди, словно они только и ждали одного–единственного сигнала.

Прохожие заглядывали в лицо Нинель, видимо, считая, что она не замечает их назойливого внимания; другие же проходили мимо, удостаивая её показным безразличием. Равнодушным к «новенькой» не оставался никто.

Девушка открыла книгу, особо не надеясь в ней найти ответы на свои вопросы; взгляд упал на текст, которого она раньше не видела: «Б. накричал на меня, сказал, чтобы я не подходил к его Ф. Жаль, мы весьма мило общались, вспоминая Столицу. Ах, Столица! Как же я скучаю по тебе! После общения с Б. я решил сократить путь через парк, там со мной заговорил док. Как и Лиза, он выглядел явно обеспокоенным. Странный человек, никогда не знаешь, влияют ли на него пациенты, начальство или знаки судьбы».

От чтения Нинель отвлекло чьё–то ощутимое присутствие. Когда она подняла голову, то увидела незнакомого мужчину, чей силуэт, подсвеченный солнцем, казался ей громадным — как кажется громадным соломенное чучело, выставленное на всеобщее обозрение посреди пшеничного моря. Халат, давно посеревший и протёршийся на локтях, выдавал в нём того самого «дока» — или лаборанта: его моложавое лицо, щедро украшенное следами усталости, не позволяло определить точный возраст. Между пальцами мужчина держал тоненькую сигаретку, от которой вилась змейка дыма.

— Добро пожаловать домой, — поприветствовал девушку незнакомец. — Предположу, что ты — дочь Лавочкиных, Нина.

— И почему в этом городе все меня знают? — спросила Нинель. «Доктор» подал ей руку, помогая встать. — Вы, собственно, кто?

— Доктор Михаил Шувалов. Молодёжь зовёт меня просто Шу, — то ли пошутил, то ли серьёзно ответил Михаил. По его лицу, в целом расслабленному, и улыбке с ноткой дружелюбия невозможно было сказать, искренне ли он говорит или врёт. — Твои родители очень тебя любят, судя по тому, как много они о тебе рассказывают.

— Мда, любят, — повторила Нинель, — кстати, меня не Нина зовут.

— Я был уверен, что Нина, — мужчина затянулся сигаретой.

— Видимо, не так уж сильно они меня и любят! Я — Нинель, — девушка посмотрела на незнакомца так, словно ждала чего–то. Он на мгновение вскинул брови, а затем, выпустив из лёгких клуб дыма, рассмеялся:

— Ты ждёшь, что я протяну тебе руку.

— Да, здесь ведь все так здороваются, — Нинель протянула свою. Шу слабо пожал её, потрясая в воздухе. — Интересно, почему...

— Почему? Нужно спросить у Йованки. Я не спец по местным традициям и законами, — доктор кивнул в сторону парка. — Ты, я так понимаю, возвращаешься домой. Можем прогуляться вместе, если ты не против компании взрослого мужчины.

— Я хоть и выгляжу молодо, но мне почти двадцать пять, — Нинель шагнула в сторону парка и Шу пошёл за ней. Он немного помолчал, а затем буднично продолжил:

— Да, ты повзрослела с нашей последней встречи. Но мне удалось тебя узнать.

— Видимо, мама с папой очень детально меня описывают? Или у меня на лице фамилия отражается? — Нинель удивилась, проглотив образовавшийся в горле липкий ком тревожности. — Не поймите меня неправильно, я в этом городе вроде как выросла, тем не менее — многого не помню.

— Немудрено. Время у нас неправильное, — Шу бросил взгляд на циферблат гигантских часов. Они блестели на солнце, отбрасывая солнечных зайчиков. В одном из кругов света и застыли наши герои. — Тебе, наверное, это каждый говорит? Про время?

— Не каждый, но да, напоминают иногда, — Нинель решила, что наступил нужный час, чтобы спросить. — Что значит — «неправильное время»?

— Ничего, — Шу закрылся рукой от света и продолжил путь. Теперь Нинель шла за ним, едва поспевая от сдерживаемой дрожи в конечностях. — Если ты думаешь, что здесь скрыта некая тайна, то, снова же — спроси у кого–нибудь из старожилов. Я знаю, что так говорят, но почему — загадка для меня.

— Вам интересно — вы и спросите. Логично же?

— Нет, не логично. Ты местная, а я — нет. Сколько бы мне не улыбались, они никогда не примут меня за своего, — Шу сказал это слегка печальнее, чем прежде.

— Тогда как вы можете помнить меня в детстве, если вы не местный?

— На данный вопрос я как раз смогу ответить: дело в том, что я принимал роды твоей мамы. Первый человек, кто взял тебя на руки — это я. Второй — Камилла, — доктор обернулся, чтобы проверить, как там Нинель; она запыхалась, стараясь прийти в себя от волнения. Тогда Шу опустил свою лёгкую и тёплую ладонь ей на голову, потрепав по волосам. — Тебя легко узнать — по глазам. Ты похожа на своих родителей как две капли воды.

— Странно, мне постоянно говорят, что не похожа, — ответила Нинель, вымучено улыбнувшись. — Прекратите сейчас же! Иначе мне придётся вас укусить!

— Сурово, — признал Шу, — когда ты родилась, это было первое, что ты сделала: укусила меня, — доктор оттопырил палец, чтобы показать небольшой шрам.

— П–простите, — Нинель опустила взгляд, ощущая, как сильно давит на неё вся эта ситуация.

— Ничего, до свадьбы заживёт, — пострадавший спрятал руки в карманы. — Ты ни в чём не виновата, Нина.

— Нинель, — робко поправила нового знакомого наша героиня.

— Для меня ты просто Нина, — Шу тепло улыбнулся. Он затушил окурок сигареты о ближайшую урну и выкинул бычок. — Нам бы ускориться — Лиза ждёт.

— Лиза? Лизы Мызгарь? — удивилась Нинель.

— Она самая, — кивнул Шу, — моя постоянная пациентка. Вы успели познакомиться?

— Вроде того.

— Конкретики не будет? — эти слова показались Нинель слегка резкими, и она снова почувствовала вину; что–то в облике доктора девушке не нравилось, но она никак не могла понять, что именно. Когда же он продолжил допрос, по её спине побежали мурашки. — Неужели ты тоже веришь в то, что какая–то там книга способна предсказывать судьбу?

— Откуда вы узнали?.. Почему такое говорите? Вы что–то знаете, да?.. — Нинель сжала лямку сумки, готовая сражаться за неё, если придётся. Но Шу не собирался отбирать книгу. Он лишь констатировал:

— Я знаю, что мистическое сознание сводит людей с ума. Эта, с позволения сказать, нижайшая литература, которую ты читала у ратуши, доставляет мне неприятности примерно год. В какой–то момент почтовые ящики заполонили дурацкие красные томики. В моём экземпляре ничего не написано, поэтому я счёл ситуацию выдающейся ошибкой или дурацкой шуткой. Затем ко мне стали поступать пациенты, которые жаловались, что «книга предсказывает им судьбу», — Шу, вопреки весёлому тону, выглядел весьма серьёзным — и вместе с тем усталым. — Я изъял пятьдесят два экземпляра, но только богам известно, сколько их ещё осталось в городе. Йованка сказала, что нашла их в запечатанных домах. В мёртвых домах. В незаселённых.

— Что ещё за запечатанные и мёртвые дома? — любопытство душило Нинель ничуть не меньше, чем тревога.

— Скоро расскажу. Так вот, по городу прокатилась волна паранойи, за которой последовала череда самоубийств. Я уверен, что это самоубийства, хотя товарищ Усов предполагает, что нет. Не буду ставить под сомнения компетенцию этого замечательного человека, просто скажу, что мы используем одни и те же аргументы, но с разных сторон, и делаем вид, что правда одна. Традиционное развлечение идеалистов и материалистов, — Шу пошёл дальше. — Эти дома, осиротевшие и опустевшие, мы стали звать мёртвыми. Товарищ Усов приказал их закалачивать. Видимо, сыграло свою роль суеверие, что здесь место «особых энергий», приближенное к Той Стороне. Ты веришь в Ту Сторону, Нина?

— Э–э... — Нинель не сразу поняла, что вопрос адресован ей. Она так сильно сосредоточилась на истории, словно доктор читал ей сказку перед сном. И вот — сказка оказалась реальностью, а вопрос задан вполне серьёзный. — Не знаю, честно говоря. Мне тяжело представить, что она существует.

— Ещё одна вещь, в которой мы с тобой схожи. Та Сторона — не более, чем метафора неизвестности, которую мы придумали себе, чтобы не думать о посмертной участи.

— Так что насчёт запечатанных домов? — робко спросила Нинель. — Н–нет, если хотите — не отвечайте, я не настаиваю... Просто интересно...

— Я приказал заколотить дома с живыми, думал, что если отрезать их от внешнего мира, им станет легче. С одним из больных я прожил двадцать семь дней, не замечая ничего необычного. На двадцать восьмой он повесился, — голос Шу ничуть не изменился. — Я подозреваю, что дело в излишней впечатлительности пострадавшего. Товарищ Усов уверен, что дело не в паранойе, а в мистике: якобы его позвали с Той Стороны. Тебе какая теория ближе?

— Честно... — девушка решила обдумать свой ответ, но по факту лишь тянула время. Тем временем путники добрались до забора с витиеватой надписью «морг». Доктор Шу улыбнулся и попросил:

— Расскажи мне в следующий раз, хорошо?

Нинель кивнула. Доктор позвонил в колокольчик, что висел у ворот, и со второго этажа странного дома появилась голова с двумя косичками — и тут же исчезла. Через несколько секунд парадная дверь отварилась и к гостям спустилась сама Елизавета Мызгарь.

— Добрый день! — Нинель поздоровалась столь радостно, что невольно вызвала сочувствующую улыбку на губах мрачной служительницы.

— Доброго дня, панове, — поздоровалась она в ответ. — Доктор Шу, вы хотите мне что–то передать?

— Ты не пришла на утренний осмотр, — сказал доктор, после чего обратился к Нинель, — всё, о чём мы говорим дальше — медицинская тайна. Отложим наш разговор на потом, идёт?

— С чего вы взяли, что другой раз будет? — Елизавета перевела взгляд с доктора на красную книгу в руках Нинель. Она слегка прищурилась, от чего её лицо парадоксальным образом стало ещё меньше похоже на человеческое.

— Если Нина не найдёт меня сама, я найду её. Невозможно забыть дорогу к любимым пациентам, — Шу усмехнулся, положив руку на плечо Елизаветы. Мызгарь вновь подняла взгляд на Нинель, надеясь что–то сказать, но «подруга» опередила её:

— Тогда мне действительно лучше уйти. До встречи!

***

Прибравшись дома и изрядно заскучав от сегодняшнего дня, Нинель открыла книгу, чтобы проверить, изменилось ли что–то. Но нет, слова остались прежними, а в конце так и маячила приписка: «Теперь я счастлива». Жаль, что разговор с «Бэ» ясности не привнёс...

Чтобы отвлечься, Нинель кинула взгляд на телевизор — бурчащую помехами коробку, — и задумалась: а если доктор прав? Что, если в книге ничего не меняется, а всё игра воображения, вызванная излишними переживаниями? Если бы девушка только была в Столице, то написала бы своему психологу. Сейчас же её психолог — странный идол, спрятанный в тумбе.

Нинель спустила ноги на пол, затем медленно встала, потянувшись, и подошла к шкафу. Она достала фигурку кита, вырезанную отцом, и поставила её на место. Странно, и почему эта безделушка вызвала в ней такие сильные чувства вчера?.. Никакой он не идол — обычная статуэтка, созданная не особо трепетными, но мастеровитыми руками в память о таком важном событии: о том, когда брюшину большого кита, которого местные звали Э’Тащэм–Васот, пронзил гарпун бывалого моряка, собирающегося на покой. И вот — Э’Тащэм–Васот, «гигантский кит, пожравший мир», побеждённый и униженный её сородичем, украшал полку. От таких мыслей вновь становилось не по себе...

Телевизор, до того монотонно шипевший, вдруг заговорил: «..роман, правда, понравился моим двенадцатилетним племянникам, и это о многом говорит». Нинель подскочила на месте, переводя взгляд на ожившую коробку. Среди цветных помех она разглядела лицо Антона Лонина — человека, от которого сбежала из Столицы. По её виску стекла большая капля пота. Когда девушка заметила, как на холёном лице молодого человека появляется деланная улыбка, она закрыла лицо руками, чтобы не закричать.

Тем временем Антон отвечал на следующий вопрос ведущей. Весь мир перестал существовать для Нинель, остался только его голос: «Дети как раз любят такие истории. Взрослые не боятся маньяков, они боятся инфляции, безработицы, роста цен в магазинах. Такие «пугалки» заходят только тем, кто рассматривает книгу в контексте того, что события, описанные в ней, реально происходили».

Идол вновь в руках Нинель. Она, размахнувшись, бьёт им в экран. И снова. И ещё раз. Сломавшись по линии склейки, «кит» пронзительно звенит и трескается. Осколки экрана впиваются в ладони Нинель, она плачет, поднося их к лицу. Она не думает об Антоне — но о том, что разбила самого Э’Тащэм Васот — или он пожирает её, учитывая выступившие капли крови.

Лёгкие как будто бы спазмируют, выталкивая воздух, девушке больше нечем дышать; она хватает себя за плечи, сжимая их до побелевших костяшек. Ей страшно. Ей больно. Ей одиноко. Она подтягивает к себе книгу, чтобы заглянуть в будущее, и видит его: «Мы повздорили, он разбил телевизор. Ничего не чувствую. Надо поговорить об этом с В.»

«В.»...

Окно трясётся — в него изо всех сил стучат маленькие бледные кулачки. Слёзы, застилающие глаза Нинель, мешают ей разглядеть лицо гостя — но ей уже всё равно: обняв колени, девушка чувствует, что весь мир сейчас давит на неё, и кровь как будто бы выходит со слезами, оставляя тёмные следы на руках. Они пачкают мир. Мир, который считает её недостойной существовать. В голове стоит голос Антона: «Ты дура, если веришь в весь тот бред, который говорят тебе родители!.. Повзрослей уже!». Он смеётся. Его друзья смеются.

Нинель совсем одна.

Дверь хлопает, половицы коридора пронзительно скрипят — и перед девушкой возникает Елизавета Мызгарь. Она подбегает к несчастной и прижимает её к себе изо всех сил, стараясь успокоить. Теперь одежда Лизы тоже покраснела.

— Нинель, вернись к нам, — умоляет Елизавета. — Матерь, прошу... Вернись... Ко мне...

ДЕНЬ 3. ОСКОЛОК 1

Как ни редка настоящая любовь, настоящая дружба — еще реже. — Франсуа де ЛарошфукоНинель резко открыла глаза — и поняла, что она лежит в своей постели. Затылок болит, а рана продолжает чесаться. Она рефлекторно оттягивает резинку пижамы и видит там пластырь с небольшим сердечком. Причём видит его не в первый раз.

В отличие от вчерашнего утра, никто не ждёт её на кухне с распростёртыми в ожидании благодарности объятьями; она одна во всём доме. Только злосчастный идол, как будто бы вновь подмазанный клеем, продолжает издевательски поблёскивать единственным целым глазом. Нинель заставила себя убрать его в шкафчик.

Хозяйка обошла весь дом — никого, кроме них двоих, не было; зато на столе стояла целая миска запеканки (на этот раз — без брокколи), а на пороге ждала небольшая корзинка, накрытая салфеткой. Чувство дежавю не отпустило девушку после того, как она заглянула в книгу, последняя запись в которой гласила: «Мы повздорили, он разбил телевизор. Ничего не чувствую. Надо поговорить об этом с В.» Несколько раз прокрутив в голове немногочисленных знакомых, Нинель стало понятно, что загадочный «В.» вполне мог оказаться Валентином, с которым она познакомилась вчера.

Посмотрев на часы, девушка вздрогнула: шёл четвёртый час пополудни. Наскоро одевшись, она выбежала из дома, надеясь, что дорога приключений не заведёт её в очередную ловушку. По правде говоря, наша героиня просто желала как можно скорее уйти из дома, что за два дня вызвал в ней столько неприятных чувств.

У соседской калитки, аккурат под надписью «морг», стояли Елизавета и доктор Шу. Вид у обоих был слегка напряжённый: «пациентка» хмурилась, прикрыв рот рукой, а её врач натянуто улыбался. Он первым заметил Нинель и тут же помахал ей рукой:

— Как ты выросла с нашей последней встречи, Нина!

Наша героиня помахала в ответ и робко, словно раненое животное, подошла поближе.

— И вам не хворать, — постаралась разогнать тучи наша героиня.

— Да, определённо не помешало бы, — без выражения согласилась Елизавета.

— Доктор, вы какую встречу имели в виду? Вчерашнюю? — Нинель протянула руку для приветствия, как было принято в городе, и собеседники вяло её пожали. Шу несколько секунд сверлил взглядом предложенную ладонь, а затем заглянул в лицо «новенькой».

— «Вчера» было так давно, — Мызгарь взяла руку «подруги» в свои холодные ладони. — Неудивительно, что мы так легко забываем друг друга.

— На память я прежде не жаловался, — Шу посмеялся. — Впрочем, ещё не вечер.

— Точно... Не вечер... — Нинель повторила сказанное доктором почти рефлекторно. — Вы каждый день к Лизе ходите, верно?

— Да, ей нужна моя помощь. И профессиональная консультация, — подхватил тему Шу. — Ничего, что было бы интересно молодой девушке вроде тебя, Нин.

— Что за профессиональная консультация такая? — удивилась наша героиня, обратившись к Елизавете. — Ты же говорила, что тут не умирают.

— До вчерашнего дня так и было, — та мягко отпустила руку Нинель. — До «вчера», которое произошло недавно.

— Лиза, расскажешь мне о твоих «вчера», когда спустимся в подвал, договорились? — на эти слова Шу служительница кивнула. — Если не возражаешь, Нина, мы поговорим позднее. Не беспокойся, я найду тебя — часто сюда хожу.

— Х–хорошо, — Нинель была уверена, что уже слышала эти слова. — Я, кстати, пока не нашла ответа на ваш вопрос...

Доктор вынул из внутреннего кармана халата портсигар, в котором ютились небольшие, но разные по толщине и длине сигареты. Он достал одну из них, покрутил в пальцах и уже поднёс к губам, когда Мызгарь вновь подала голос:

— Здесь не курят, доктор. Это больница.

— Это морг, — поправил её Шу. — Впрочем, ты здесь хозяйка, — доктор посмотрел на Нинель с немного отрешённым видом. — Напомни, какой был вопрос?

— Нам пора спешить, как вы сами и сказали, — Мызгарь пошла в дом, и доктор поплёлся за ней, так и не получив ответ. Девушка обернулась, чтобы взглянуть на Нинель, и та не нашла ничего лучше, кроме как крикнуть:

— Спасибо за вчерашнее!

Показалось ли нашей героине, что ей улыбнулись в ответ?

***

Нинель дошла до парка, не встретив ни одной живой души, и вновь упёрлась в книжку. Ей казалось, будто та обязана подсказать, что делать дальше, но ответом стали лишь пожелтевшие страницы с неизменным «Теперь я счастлива» в конце. Прогулявшись вдоль забора Брозов и ратуши, девушка поняла, что единственное место, которое привлекло её внимание и осталось без него — величественный собор мортимарха Александра.

Тень, отбрасываемая собором, выглядел зловеще: монолитная коробка, по чьему–то рачению украшенная аркбутанами и контрфорсами, в которых конструкция не нуждалась; сквозь вертикальные витражи можно было увидеть стройные ряды этажей, на каждом из которых в идеальной симметрии стояли лавочки, кровати и книжные шкафы. Серый камень, проглядывающий сквозь трещины в толстом слое чёрной краски, придавали строению вид хорошо сохранившейся древности. Внутри, конечно, древностью и не пахло: в центре собора висели большие экраны, на которых транслировалась речь того, кого почитали пророком грядущей — сверхчеловеческой — эпохи.

Собор мортимарха, воздвигнутый щедрыми благотворителями, пустовал с самого начала — им бредил лишь Никола Рыжков, выписанный из Столицы молельник. Вскоре и он покинул городок в поисках лучшей доли, оставив «дом будущего» на попечение местных, которые относились к нему, как к пугающему архитектурному ансамблю.

Откуда Нинель помнила эти подробности — для неё самой оставалось загадкой. Но, стоило переступить порог собора, её почти оглушила тишина. Каждый шаг отдавался под сводами, преобразуясь из «цок» в «дзиньк»; звук искажался, становясь тоньше, как будто невидимый музыкант настраивал инструмент. Когда девушка подошла к трём большим экранам, развёрнутым в разные стороны, она заметила на них цветные пятна — пропущенных через витражи солнечных зайчиков. Сейчас, когда солнце ещё пребывало в зените, собор освещался со стороны входа, где располагались картины с подвижниками Александра. Вечером же, когда день подберётся к закату, пространство озарится тенью самого мортимарха — того, кто победил смерть, перенеся сознание в маленькую коробочку. Здесь, в глуши, это никого не волновало. В Столице же произвело настоящий прорыв.

Поэтому, когда Нинель прошла в собор, она тут же опустилась на колени перед величественной фигурой мортимарха, высеченной из камня на фоне силуэтов атомных станций и боеголовок. Сверхчеловек Александр одним движением мог бы разнести здесь всё, не оставив камня на камне, но не делал этого. Был ли он так же велик, как Матерь или Отец, которым поклоняются люди на окраинах? Нет, он был больше их. Пока те не являли признаков своего существования, Александр точно существовал — и не давал об этом забыть, периодически угрожая стереть Империю с лица земли.

— Вот уж кто точно знает ответ на вопрос доктора Шу, — прошептала Нинель, — Та Сторона, Эта Сторона... Что мы вообще знаем о жизни и смерти...

— Вообще–то многое, — раздался раздражённо–уверенный голос у неё над ухом, — и спасибо за это действительно надо сказать мортимарху.

Нинель подскочила на месте, развернувшись лицом к незнакомцу. Она вцепилась в краешек стоящего неподалёку стола, чтобы найти хоть какую–то опору.

— Валентин! Это... это вы!

— Нет, блин, сам мортимарх, — ядовито ответил он, — ты ещё кто?

— Ну, мы вчера познакомились, — девушка постаралась успокоить сердце, бешено колотящееся в груди. — Вы ещё пригласили меня к себе, помните? Сказали, что объясните, если у меня возникнут вопросы. Как же хорошо, что я вас нашла!..

— Может, вам и хорошо, а меня сейчас удар хватит, — продолжал возмущаться Валентин. — Вы что тут делаете? Пришли поклониться мортимарху? Сейчас позову молельника. А, стоп, у нас же его нет! Ну извините!

— Н–нет, я же сказала, что искала вас... — девушка начинала подозревать, что её новый знакомый не претворяется.

— Меня вы нашли, дальше что?

— Не очень–то вы вежливый после вчерашнего! — Нинель скрестила руки на груди и отвела взгляд, старательно изображая уверенность.

— Что? Вчерашнего? — мужчина, в свою очередь, сделал вид, что задумался. Он даже снял шляпу, прижав её к груди и обнажая лысину посреди копны спутанных волос. — Понятия не имею, о чём вы.

— Давайте напомню, — путница вздохнула. — Вчера вы следили за моим домом.

— Делать мне больше нечего, — отпирался Валентин. — Впрочем, продолжайте.

— Спасибо, что разрешили. Так вот, вчера вы следили за моим домом, а я этого не поняла, поэтому подошла спросить дорогу к Брозам. Затем вы пригласили меня к себе, сказав, что сможете объяснить некоторые странности...

Лицо Валентина медленно менялось по мере того, как рассказ Нинель обрастал деталями. Затем он махнул рукой, подсказывая, чтобы девушка пошла за ним, и отправился вглубь храма, к винтовой лестнице, ведущей на последующие этажи.

Наши герои шли молча, медленно, словно им необходимо было прочувствовать тяжесть пути; затем, оказавшись под самой крышей, Валентин молча указал на камни, подвешенные на тросах к потолку. Камни были разного размера и даже веса, вместе образовывая какой–то рисунок или фигуру. Нинель пока ничего не понимала, однако не спешила записывать знакомого в ряды «странных местных» — так ей подсказывало сердце.

— Теперь можешь называть меня на ты, — сказал проводник, — раз уж мы родственники по несчастью.

— По какому такому несчастью? — Нинель вновь посмотрела на камни, но не увидела в них ничего необычного. В надежде, что Валентин всё объяснит, она решила послушать, что же он скажет; но он, как на зло, решил помолчать. Только скрип протираемых очков разносился под крышей, многократно искажаясь. — Не молчите... то есть не молчи, прошу. За эти три дня произошло столько непонятного, что я просто обязана это с кем–то обсудить. С кем–то нормальным!

— Из всех нормальных ты выбрала самого ненормального, — Валентин скривил рот в грустной ухмылке. — Видишь эти камни?

— Вижу, и что?

— Посмотри повнимательнее, — почти приказал мужчина, указывая пальцем сначала на один камень, затем на второй, а потом на третий. — Надеюсь, у тебя хорошее зрение, но если нет, то поясню: самый большой камень висит выше всех. Средний — почти с ним. Маленький — ниже всех. А остальные... Да что про остальные говорить, сам мортимарх не разберёт, почему они висят в воздухе!

Нинель присмотрелась, но не увидела у них ни верёвок, ни лески — ничего, что указывало бы, что собеседник бредит. Теперь казалось, что бредят они оба.

— Зачем ты мне это показываешь? — не поняла Нинель.

— Мы обсуждаем странности, помнишь? Вот — одна из них. Или у тебя есть более впечатляющие? — свет падал так, что лицо Валентина казалось высеченным из тех самых камней. — Так и знал, что ты не поймёшь. Никто в этом городе не понимает...

— Не понимает что? — Нинель вновь прищурилась, разглядывая камни, но для неё они оставались всего лишь камнями. Да, они располагались в странном месте и висели как–то не так, но ничего особо впечатляющего она, прожившая в Столице светящихся экранов и электрокаров, не увидела. — Что я должна понять? Что все должны понять? Можно поконкретнее?..

— Скажем так, я продолжаю дело моего отца, Николы Рыжкина. Он считал, что место для собора выбрано не случайно — здесь частицы ведут себя... аномально. Я должен понять, почему.

— Ты решил, что тебе первый же на улице прохожий поможет понять, что не так с пространством? — удивилась девушка.

— Не с пространством — со временем! Что не так со временем! — Валентин кинулся к одной из книжных полок и достал толстую красную книгу. Он распахнул её там, где лежала синяя закладка, и указал слегка влажным от пота пальцем на строчку из формул. — Если верить отцу, то эти камни движутся наверх. Причём они движутся вопреки естественным законам, то есть чем камень тяжелее — тем быстрее...

— Стоп, — Нинель посмотрела на обложку книги, а затем, порывшись в сумке, достала свою. — Скажи, что написано в конце твоего экземпляра. Умоляю, скажи!

— Откуда у тебя дневники моего отца?! — Валентин попытался выхватить из рук гостьи книгу, но та оказалась проворнее, увернувшись от него.

— Поверь, если это и дневник, то точно не его. Всё, что написано в нём, сбывается в моей жизни. Ну, почти, — покрутив книжицу в руках, наша героиня убедилась, что ей больше ничего не угрожает, и прижала экземпляр к груди. — Вернёмся чуть–чуть назад: с чего ты взял, что я тебе помогу с разгадкой этого феномена? Я педагогический заканчивала, а не радиотехнический.

— Да мне вообще всё равно, какой ты заканчивала, — Валентин лизнул палец и принялся перелистывать страницы, пока не нашёл нужную, и показал её Нинель. Там были написаны ряды цифр, букв и символом, перемежающиеся редкими пробелами. — Я думаю, что разгадка — в тебе. Знаю, звучит безумно, но ситуация, согласись, тоже безумна. Камни летают! — он снова указал на тросы. — Так–так–так, не хмурься! Я учёный и могу многое объяснить логически. Во–первых, ты говоришь, что мы уже общались. Я такого не помню, потому что для меня это либо происходило в параллельной Вселенной, либо ещё не произошло — либо у меня что–то с памятью. Последнее — вряд ли. Я тщательно веду дневник. Не проси, не покажу, — мужчина как будто слегка смутился собственного заявления. — Во–вторых, в книге сказано, что в определённый день появилась некая переменная, после которой время сломалось. Я пока не могу понять, что это за день. Кажется, как будто двадцать девять лет назад, но, согласись — звучит бредово!

— Ты сказал, что это дневник твоего отца, — Нинель снова заглянула в книгу Валентина, но ничего не поняла. — Если это правда дневник твоего отца, то где он сам?

— Он исчез, — нервно протараторил Валентин. — Пуф! Бах! Нет его.

— Тогда кто написал этот дневник? В какой момент, по твоему мнению, всё пошло не так? — взглянув на обложку, девушка убедилась, что она идентична той, что покоилась в её руках.

— В том–то и дело, — теперь голос «учёного» почти срывался на крик. — Его нет! Повторю в сотый раз: нет! — под сводами собора его «нет» стало поистине громогласным. Когда оно затихло, и эхо тоже умерло, Валентин громко откашлялся и продолжил свою речь. — Никто не помнит Николу Рыжкина, как будто его и не существовало. Но в дневнике... в нём появляются записи!

— В моём тоже! — Нинель раскрыла последнюю страницу, но не посмела прочитать слова вслух. — И Николу Рыжкина я помню...

— Я не закончил, — положив большой палец в рот, мужчина задумался, и сделал шаг навстречу пропасти, что разделяла его, камни и гранитный пол собора. — Записи появляются, да. Но это записи, дополняющие прошлое. Они не открывают мне будущее, как будто появление необозначенной переменной накрепко его запечатало.

— Странно. В моём дневнике — только недалёкое прошлое и будущее, — Нинель поёжилась. — Отойди, пожалуйста, от края. Я за тебя беспокоюсь.

— Не стоит, — со странным раздражением бросил Валентин, — если бы я хотел спрыгнуть, то сделал бы это. У меня бесчисленное количество возможностей покончить с собой. Поверь, научиться летать — не самая очевидная из них.

— Ты... хочешь покончить с собой? — наша героиня, зажмурившись, сделала шаг вперёд и осторожно, двумя пальцами, взяла Валентина под локоть. — Пожалуйста, не надо...

— Угу, — мужчина поёжился, — конечно, да, разумеется. Покончить с собой — это слабость, а я должен быть сильным, как отец. Видишь эту лысину? Он обливал меня кислотой, чтобы «воспитать характер»! — Валентин стянул с рук перчатки, обнажая руки в витиеватых шрамах. — Вот, вот, вот!

— Мне тебя жаль, но... — Нинель осеклась на полуслове, услышав, как протяжно скрипит дверь; скрип истончается до очень высокой ноты, замирая здесь, под куполом. Девушке даже показалось, что камни дрогнули.

Двое, стоящие у самого края, переглянулись. Они взяли свои вещи и молча принялись спускаться. На середине пути до их ушей донеслось протяжное, ничем необъяснимое «мя–я–я–яу», произнесённое густым басом. Когда же они оказались внизу, то увидели перед собой человека, одетого в синий рабочий костюм со светоотражающими полосами и головой... кота. Да, лицо его скрывала огромная маска, за которой было не различить глаз.

Увидев Валентина в компании нашей героини, гость собора лёг на спину, поджав руки и ноги, словно настоящий кот.

— Товарищ Усов, пошёл вон! — Валентин замахал руками. — Не до тебя сейчас!

— Мя–я–яу, — возмутился Усов, поднося одну ладонь к маске. Он пошевелил ей, словно кот, вылизывающий лапу. — Мя–я–яу!

— Как же ты достал! Будь ты настоящим котом, я кинул бы в тебя что потяжелее!.. — Нинель пыталась остановить смотрителя собора, что едва не накинулся на незнакомца с кулаками.

Человек перед ними встал на четвереньки, кряхтя, а затем и на обе ноги. Теперь он напоминал уродливое изваяние кота.

— Будь ты настоящим мужиком, не позволял бы мне мочиться в твоём драгоценном соборе, — мурлыкающе заявил товарищ Усов. — Так что терпи, пока мужиком не стал. Мяу!

— О нём мы вчера тоже говорили! — сказала Нинель, не оставляя надежды.

— Ты хоть помнишь, что я тебе говорил?! Для меня твоё «вчера», может, вообще ещё не произошло! — Валентин перевёл взгляд на Усова, плечи которого странно подрагивали. Со временем тишина превратилась в тихонький смех старика: «хи–хи–хи». — Что я смешного сказал, Усов?!

— Для тебя, может, вчера и не наступило. Так и завтра для тебя тоже не наступит — не заслужил, — котоподобный товарищ снова изобразил «лапки». — Зато кое–кто другой видел уже и первое, и второе, и даже третье! Мя–я–яу!

— Вот скотина, — «учёный» не без труда стянул зашнурованный ботинок и метнул в Усова; тот, приплясывая на месте, продолжал «мяукать», пока каблук не прилетел ему в «морду». — Знаю я, что коты — не скотины, а ты вот — скотина! В натуральную величину причём!

Когда второй каблук прилетел ему в маску, Усов закрылся руками, причитая:

— Бьют! Бьют! Кота бьют! Я буду жаловаться! Мя–я–я–яу!

— Я тебе сейчас!.. — Валентин подбежал к «коту» с кулаками, но тот был проворнее — и скрылся за дверями собора. — То–то же! Чтобы духу твоего здесь не было!

— Погоди, — задумчиво протянула Нинель, — я знаю, что в его словах есть истина.

— Истина? Какая такая истина?! Есть некоторым вероятность, что обезьяна за пишущей машинкой напечатает первоклассный роман. И Усов пародирует эту обезьяну, произнося разную нелепицу. Ты ему веришь?! — «учёный» подошёл к экранам и, запрыгнув на стол, указал на фигуру мортимарха, что безмолвно возвышался над своим последователем. — Время, время, время! Вот кто знает, что это такое! А что нам знать?! Мы просто тратим его, бездарно и бездумно, надеясь, что...

— Погоди, — девушка вновь перебила его, надеясь предупредить поток слов. — Мне кажется, я знаю ту, кто понимает, что происходит.

— Просвети меня! — теперь Валентин сидел на столе, опёршись на своё колено. Он выглядел скорее утомлённым, чем заинтересованным.

— Моя соседка, Лиза Мызгарь, — Нинель постаралась вспомнить, что ей говорила девушка при первой и последней встрече. — Она как–то с этим связана, поверь мне!

— Увы, не верю, — выставив руки перед собой, мужчина вновь с явным неудовольствием посмотрел на свои обезображенные пальцы. Из–за пазухи он достал перчатки и тут же натянул их. — Я слежу за Лизой каждый день, хожу, как на работу, с семи до одиннадцати и с четырнадцати до восемнадцати.

— Зачем?.. — Нинель ненадолго задумалась. — Значит, когда я с тобой познакомилась, ты тоже выслеживал её!..

— Вероятно, так и есть. Не горжусь этим, но и со стыда не сгораю, — Валентин постарался замять тему. — Есть ещё несколько человек, за которыми я слежу, но, поверь, они годами, слышишь, годами не выдают себя!

— Если это так, зачем за ними следить? — наша героиня не возмущалась; ей стало просто страшно, как будто бы она тоже могла стать жертвой такого сталкера. И рациональных причин для подобного не существовало.

— Потому что рано или поздно они проколятся. Всех этих людей упоминал в дневнике мой отец. Я расшифровал записи, но что касается загадочной переменной... — Валентин посмотрел на Нинель. — Впрочем, это вопрос времени, — он прищурился, — а теперь расскажи, как ты попала в город.

— На поезде приехала, — не стала отпираться Нинель.

— Не могла, — уверенно произнёс её собеседник. — Поезда ходят только до Рыбпромгорска.

— Я о–очень настойчиво попросила проводницу, а она — машиниста, — Нинель знала, что её слова были правдой.

— Допустим, — снова сняв очки, Валентин принялся их протирать салфеткой из внутреннего кармана. — Тогда вопрос: когда именно пришёл поезд?

— Я уже три дня здесь. Получается, три дня назад, — Нинель села рядышком. Теперь они оба сидели в тени величественной статуи, а вокруг расстилался мягкий оранжевый свет. — Ты же не хочешь сказать, что у меня память отшибло?

— Три дня назад действительно было пятое июня. Поезда ходят каждый пятый, десятый, пятнадцатый и двадцатый день месяца. Всё равно не сходится, — с видом победителя провозгласил Валентин. Он взглянул на Нинель и потупил взгляд. — Не сходится...

— Какое, по твоему мнению, сейчас июня?

— Шестое, — сказал Валентин. — Ты приехала вчера.

— Не может такого быть! — теперь настала очередь Нинель возмущаться. — Я тебе всё докажу, только давай прогуляемся к Лизе. Или к Брозам.

— Да–а, Лёня будет просто счастлив видеть меня! — сталкер разразился отрывистым, нервным смехом. — Он знает, что я слежу за Фией, и на пушечный выстрел меня к себе не подпустит! Поверь, всю неделю, что он здесь, я только и делаю, что получаю от него письма с угрозами.

— Ты сам в этом виноват. Не надо было попадаться, — Нинель постаралась сгладить возникшую неловкость. — Хотя если бы меня или моих близких сталкерили, я бы, наверное, тоже смутилась...

— Моя очередь говорить «стоп»! — «учёный» ударил кулаком по столу. — Ты живёшь рядом с Мызгарь? Мы могли встретиться только там.

— Да, рядом, — Нинель слегка стушевалась.

— В доме Лавочкиных, да? — дождавшись, пока собеседница кивнёт, он продолжил. — Это запечатанный дом!

— Обычный, — наша героиня поёжилась. — Шу рассказал мне о запечатанных домах. Но нет, он обычный. Такой, каким я его помню с детства: большой, запутанный, непонятный...

— Ужасный дом, настоящее архитектурное мракобесие! — согласился Валентин.

— Слушай, а ты прямо тут живёшь? — Нинель огляделась. — Если да, то об архитектурном мракобесии должен знать побольше меня.

Оба рассмеялись, несколько смущённо закрывая друг от друга лица.

— Ты забавная, — признался, наконец, Валентин. — Так и не скажешь, что живёшь в доме самоубийц.

— И ты забавный, — Нинель рефлекторно сдвинула колени и поправила складки юбки, стирая силуэт ног. — Живёшь в соборе сверхчеловека.

«Учёный» поднял голову, и его новая приятельница последовала его примеру. Оба увидели камни, висящие высоко над их головами, подобно далёким звёздам, усеявшим небосвод. Странно, думала Нинель, что никто не задаёт вопросов о таком «эксперименте» — точно так же, как не задают вопросы о звёздах. От размышлений девушку отвлекли рука Валентина, что легла на её плечо, и его настойчивый тон:

— Кажется, пришло время навестить панну Мызгарь.

Наша героиня позволила себе улыбнуться, прикрыв рот рукой:

— Не забудь только обуться.

***

ДЕНЬ 3. ОСКОЛОК 2

***

Когда Валентин подошёл к моргу, то не отважился привлекать внимание хозяйки:

— Панны вперёд.

— С чего бы это? — Нинель рассмеялась, глядя, какое лицо корчит её спутник. — Ладно уж, храни свои секреты.

Девушка позвонила в колокольчик, и со второго этажа мгновенно выглянула косматая голова. Мызгарь прищурилась, вглядываясь в вечерние силуэты, и вновь скрылась на втором этаже. Когда казалось, что никто не выйдет их встречать, служительница всё же спустилась, но ворота отворять не спешила.

— Явился, не запылился, — констатировала она, а затем, уже мягче, обратилась к Нинель. — Добрый вечер.

— Я, значит, «доброго вечера» не заслуживаю? — Валентин почти обиделся.

— Не переношу сталкеров, — Елизавета отошла в сторону, пропуская Нинель, а затем встала между домом и её спутником. — Что тебе надо?

— Дело безотлагательной важности, — ответили ей.

— Конкретнее, — Мызгарь скрестила руки на груди. — Принёс отчёт, сколько раз я сегодня сходила в магазин?

— Тебе такой нужен, что ли? — «учёный» посмотрел на Нинель, но та пожала плечами, мол, разбирайся, как умеешь, ты же умный. — Послушай, нам очень надо поговорить!

— Надеюсь, ты не с приглашением в ваш мортимарший вертеп, — наша героиня впервые видела на лице Елизаветы отпечаток презрения. — Меня не интересует ни он, ни физика, ни философия. Поэтому лучшее, что мы можем сделать друг для друга — не нарушать пиетет парасоциальных отношений.

— Дай мне слово вставить! — Валентин крикнул и тут же понизил голос до шёпота. — Мы с ней знаем, что всё это уже было.

— Конечно, было, — согласилась Мызгарь. — Когда–то ты точно так же стоял у меня на пороге и рассказывал про своего драгоценного отца, да раздерёт его Матерь.

— Не смей так говорить о моём отце, — прошипел мужчина, и Нинель поняла, что пора вмешаться. Она деликатно откашлялась, привлекая всеобщее внимание, и протиснулась между собеседниками, ощущая себя листом металла, лежащим перед молотом и наковальней.

— Меня, кстати, Нинель зовут, — напомнила Валентину девушка, — так что приятно познакомиться ещё раз. А это, напомню, Елизавета Мызгарь, моя подруга, — она произнесла последнее с нажимом, — и ты должен её уважать. Она не грубая, просто ещё не знает, что ты хочешь извиниться и сообщить ей, что мы в курсе, что она в курсе, что мы... Короче, мы знаем, что прыгаем во времени.

Елизавета вздохнула, прикрыв рукой лицо. Она чуть раскачивалась из стороны в сторону, задумавшись над неразрешимой загадкой. Когда она заговорила, что–то внутри у обоих её собеседников просто рухнуло:

— И всё?

— В смысле?! Ты что, глухая? Мы догадались, что ты шаришь за то, что происходит в этом городе со временем! — Валентин схватил Елизавету за шлейки на её платье, и та отвесила ему громкую пощёчину, заставляя прийти в чувство. — За что?!

— За то, что не понимаешь с десятого раза, — служительница вырвалась из рук знакомого. — Я поговорю с Нинель. Всё, что она посчитает нужным, передаст тебе в том виде, в котором ты сможешь это уловить.

— Но!.. — Валентин хотел ринуться следом.

— Я устала от твоих истерик, ясно? — осадила сталкера Елизавета. — Я устала объяснять тебе десять раз то, что ты не сможешь в себя вместить. То, что ты забудешь на следующий день, который для меня останется вечным «вчера».

— Тогда... Нинель ничего не сможет мне сообщить, потому что я всё забуду!

— Именно, — Мызгарь взяла Нинель за руку и потянула за собой — на второй этаж, по кованной лестнице с объёмным изображением цветов и пауков.

— Стерва!.. — послышалось вслед девушкам. Елизавета не обернулась на эти слова, но наша героиня видела, как плотно, в одну линию, сжимаются её губы.

***

Второй этаж «морга» меньше всего напоминал морг, но весьма походил на музей древностей — словно путешественник во времени решил собрать коллекцию мебели, актуальной для его прародителей. Даже чайник, который держала в руках Елизавета Мызгарь, был чугунным, с витиеватой ручкой, на которой безвестный мастер выгравировал цветы, спутанные тонкой паутинкой. Такие же тонкие, пересекающиеся линии можно было заметить на рамках картин, написанных маслом, на уголках мебели, в узорах ковра...

Словом, это жилище хотелось разглядывать — как паутинку, собравшую в себя самое сокровенное; именно в таких местах поджидает обычно паук. И Елизавета с её пушистыми ресницами и пышными волосами — отнюдь не приманка: она вполне могла быть этим самым пауком. Но сейчас, когда её чуть дрожащие руки наливали чай из тяжёлого чугунного чайника, неловко вертя его тонким носиком мимо фарфоровых чашек, наверняка сказать было нельзя.

— Когда ты пришла ко мне в первый раз, ты просила не забывать, кто твоя подруга, — напомнила Нинель, наблюдая за реакцией Елизаветы. Она смиренно молчала, лишь хмурилась, оставив на скатерти очередное оранжево–коричневое пятно. — Почему ты вообще ко мне тогда пришла?..

— Есть законы, которые мы обязаны выполнять. Закон гостеприимства — один из них, — Мызгарь взяла салфетку с характерной вышивкой и стала промакивать скатерть, от чего та быстро стала пятнистой. — Что же это такое...

— Гостеприимство очень важно, да, но ты кое–что забыла. Начало вопроса, например, — Нинель взяла салфетку, лежащую справа от тарелки, и потянулась, чтобы помочь хозяйке. Та выставила руку вперёд, подсказывая, что помощь ей не нужна:

— Это сервировочная салфетка, — напомнила Елизавета. — Не смей марать её не по назначению.

— Какое же у неё предназначение, если она сервировочная? — гостья сложила тряпицу и оставила её на прежнем месте.

— Быть красивой, — подсказала Мызгарь, — а теперь будь хорошей подругой, не мешай мне изображать хозяйку.

— Подругой! Ха, как же! — Нинель продолжила наблюдать за бесплодными попытками привести стол в порядок. — Я слишком мало о тебе знаю, чтобы разбрасываться такими словами.

— Напротив, ты знаешь обо мне всё; я же о тебе — почти ничего. Удивлена? — отбросив влажную тряпицу в сторону, девушка присела напротив Нинель. Она сложила руки у лица, а затем опустила на них голову и чуть склонила её, оценивая, как слова отразились на собеседнице. — Можешь отмалчиваться, всё равно твой ответ ничего не изменит.

— Мы же просто не можем быть друзьями, пока так друг с другом разговариваем, — наша героиня откинулась на спинку стула, слегка смутившись происходящим. — Давай перестанем играть в шарады и просто поговорим.

Мызгарь медленно кивнула.

— Начинай ты, — попросила гостья.

Немного подумав, Елизавета взяла в руки столовые приборы. Она не стремилась приступать к еде. Нинель хотела уже подтолкнуть разговор в нужную сторону, когда её собеседница решилась вновь заговорить:

— Я уже поняла, что ты не можешь вспомнить наше первое знакомство, которое состоялось много лет назад. Тогда мне приходилось жить в хосписе Ло. Прежде, чем ты спросишь: да, я умирала, пока за дело не взялся доктор Шу. Он вытащил меня с Той Стороны, подарив взамен нестерпимую боль, — поняв, что Нинель хочет её перебить, Мызгарь подняла на неё тяжёлый взгляд. — Впервые мы познакомились в школе. Во второй раз — когда ты приехала в наш город. Затем ты исчезла, и мы познакомились ещё раз. Этот цикл повторялся, пока, наконец, мы не сели за этот стол, чтобы всё обсудить.

— Значит, в какой–то момент история начиналась сначала? — Нинель почесала щёку, затем шею, спасаясь от напряжения в пальцах. Её хотелось впиться в кожу пальцами и разодрать её. — Получается, Валентин отчасти прав. События, в которых мы живём... Уже происходили?

— Возможно — нет, скорее всего — да. Ты переоцениваешь моё всезнание, — Елизавета отрезала кусочек соевого шницеля. Она повертела его на вилке, рассматривая волокна, что так напоминали мясные. — Я точно так же, как и ты, оказалась в ловушке, и не знаю, как из неё выбраться. Разница между нами лишь в одном — ты иногда уезжаешь, а я всегда остаюсь здесь. Сажусь ли я в поезд, бегу ли за ним — не важно. Всё не важно, Нинель. Я остаюсь, понимаешь? — Нинель кивнула. — Прекрасно.

Служительница отправила кусочек в рот. Её гостья в нерешительности замерла над своей тарелкой.

— Еда не отравлена, если что, — лицо Мызгарь слегка разгладилось.

— В морге всякого можно ожидать, — попыталась отшутиться Нинель. Она знала, что в каждой шутке содержится большая концентрация правды.

— Напоминаю, что «морг» — всего лишь название моего дома. Здесь не умирают, — Елизавета продолжила ужинать, не обращая внимание, что на её платье попали капли чая.

Нинель осмотрела свою котлету со всех сторон. Хоть она и состояла из соевых волокон, выглядела слегка жутко, словно повар поставил себе целью повторить стейк с кровью. Кровью здесь, правда, выступал гранатовый сок в сочетании с томатной пастой. У девушки были причины не доверять сказанному:

— «Здесь не умирают»... Но ты сказала утром, что кто–то умер...

— Я была напугана, — призналась Елизавета, — теперь мне стало легче.

— От чего? Почему? Столько вопросов... — Нинель отложила столовые приборы.

— Спроси что–нибудь попроще, — Мызгарь осторожно вложила вилку обратно в руку гостьи. Та не сопротивлялась. — Потому что я не знаю, как объяснить в двух словах то, что произошло. Должно пройти... определённое время.

— Умер кто–то, кто был тебе близок?

— Да, — служительница кивнула. — Я не скоро смогу её отпустить.

— Тогда не буду тебя пытать, — наша героиня встала, случайно утянув за собой скатерть; заварник звякнул о тарелку и опрокинулся. Брызги чая медленно формировались в капли и скатывались на пол. Поначалу хозяйка сидела, наблюдая за этим, но, заметив ужас на лице Нинель, осознавшей себя виновницей беспорядка, позволила себе улыбнуться:

— Жаль, что дружеских посиделок не получилось. В любом случае, я рада, что ты здесь.

— Прости... прости меня! — Нинель схватила сервировочную салфетку и принялась вытирать следы хаоса, точно так же, как это делала «подруга»: размазывая чай по столу. — Я такая неловкая...

— Это очень милый недостаток. Позволь мне разделить с тобой эту неловкость, — Мызгарь опрокинула чашку, и ароматный напиток пролился на её юбку и ноги. Она как будто бы ничего не заметила и не почувствовала. Выпорхнув из–за столы, девушка встала напротив гостьи и положила руки ей на плечи. — Не беспокойся, когда настанет полночь — всё само собой встанет на свои места. Просто... забудь, как забуду я.

— Ты разве забудешь?.. — Нинель заглянула в глаза напротив, чтобы увидеть в них тепло и... стоящие слёзы.

— Я многое забуду, но тебя, свою единственную подругу — никогда. Всё, о чём я мечтаю спустя годы в этой временной петле — чтобы ты тоже не забывала меня, — служительница утёрла рукавами слёзы. Она опустилась обратно на стул, откинувшись на спинку, и посмотрела на портрет, что висел напротив. На нём изображена странная пара: глубокий старик с богатой сединой и юная девочка с почти детским, но обезображенным лицом, в подвенечной фате. — Ты права, если мы должны вновь подружиться — пусть так: мне придётся немного рассказать о себе.

Нинель присела на место, где прежде была Елизавета. Отсюда вид открывался на другую картину — девушка с яблоками на фоне мрачного дома, изображённого, как улитка, свернувшаяся на виноградной лозе.

— Меня зовут Елизавета Мызгарь, мне двадцать девять лет. Я служу Матери практически всю жизнь. Под словом «служу» подразумеваю практическое служение — я отсекаю головы тех, кто ушёл от нас, и отсылаю их в Столицу; тела привожу в порядок, нахожу подходящее место для погребения и ставлю первый камень.

— Какая ужасающая подробность... Я предпочла бы и дальше ничего не знать о служении могильщиков, — Нинель поёжилась, а её руки вцепились в собственное горло. Она почувствовала, что или заплачет, или закричит, если продолжит этот разговор.

— Не я выбирала, кем мне быть. Выбрал мой муж, — хозяйка достала из внутреннего кармана платья небольшой портсигар. В нём лежало несколько тоненьких сигарет. Вытянув ту, что с синим рисунком, Елизавета подпалила её от свечи и продолжила рассказ. — Мызгарь — это фамилия моего мужа, Сеодора. В хосписе решили, что после «выздоровления» мне необходимо куда–то пойти, а он как раз нуждался в помощнице. Так я стала тем, кто я сейчас есть.

— Прости за такой вопрос, но это вы на портрете? Ты... любила его? — Нинель стала пристальнее рассматривать картину, пытаясь узнать в изображённой девочке Елизавету. Хотя скорее не узнать. От мысли, что старик мог делать со столь трепетным существом, сердце заныло.

— Я любила его — как благодетеля. Мы жили, как дед с внучкой, — опровергла сомнения Мызгарь. — Он хорошо ко мне относился, поэтому я особо забочусь о месте его погребения.

— Опять могильная тема... — гостья указала на портрет. — По вам и не скажешь, что вы — парочка из ночных кошмаров.

— Однако так и есть. Людей нашего служения принято избегать, — Елизавета подняла лежащую чашку, протёрла капли, и налила в неё остатки чая из заварника. — Здесь много суеверий, связанных с Той Стороной. От звания глухой деревни этот город спасает только собор мортимарха и плеяда образованных людей, которые остались после строительства. Их уже немного осталось. Врачи, инженеры, учёные... скольких мы потеряли — не счесть.

— Что ты имеешь в виду? Мне Шу рассказывал о книгах и связанных с ними происшествиях...

— Доктор очень впечатлителен, — поделилась мрачная хозяйка, — и наблюдателен. Я уверена, что он почти прав: технически люди совершали самоубийство. Но фактически — их кто–то к этому подводил, — девушка выпустила из лёгких тонкую струйку дыма. — Странно, что тебя интересует это, а не наша дружба. Ты всегда отличалась повышенным любопытством к делам, которые нас не касаются.

— Очень даже касаются! Я уверена, что всю мистику можно объяснить — и объяснение это простое, логичное, всеобъемлющее. Мы просто не видим какой–то одной детали, которая бы подсказала общую картину, — задумавшись, Нинель всё же приступила к еде. Она подняла взгляд на Елизавету, по холодному лицу которой всё же прокатилась одна слезинка. — Ты точно не хочешь со мной поделиться своей болью? Может, станет легче...

— Потом. Всё потом. Сейчас — послушай меня, — Мызгарь отвела взгляд на окно, за которым виднелись угловатые и тоненькие чёрные ветки. — Когда наступит полночь, ты проснёшься в своей постели. Если я правильно поняла, Йованка приходит к тебе в шесть утра. В одиннадцать прихожу я. Через полчаса ты выгоняешь её...

— Сегодня она не приходила.

— Нет, приходила. Твой пластырь — тому доказательство, — Елизавета перевела взгляд на девушку. — Поверь, я наблюдала за вами множество циклов. Давай вернёмся к одиннадцати часам: после этого времени слегка разнятся. Но до этого — знай: ты проснёшься в своей постели в любом случае. Так что можешь не торопиться, времени у нас — каждая минута, что считают для нас Часы...

— Часы? — переспросила Нинель.

— Да, Часы. Надо говорить с придыханием, как бы с уважением: Часы, — Мызгарь взяла столовый нож и посмотрела на своё отражение. — Есть легенда, что они отматывают время. Ни проверить, ни опровергнуть данную теорию у нас не выйдет — для этого нужно, во–первых, знать механизм их работы, а во–вторых — иметь слепую веру в то, что любой бред имеет под собой реальное основание. Я не верю. Просто говорю.

— Валя наверняка знает что–нибудь о Часах. У него есть целая книжка, в которой... — к удивлению Нинель, Елизавета выставила руку вперёд, прося её замолчать. Затушив сигарету о белоснежную тарелку с рисунком из бегающих зайцев, она посмотрела на свою собеседницу тяжёлым взглядом:

— Дай угадаю: твоя книга тоже «подсказывает» тебе, что делать? Лучше выброси её поскорее. Иначе сойдёшь с ума, как сошёл он — и многие другие. Как твои родители.

— Перестань меня интриговать, — наша героиня подняла взгляд на Елизавету. —Ты ведь не серьёзно?..

— Значит, доктор не рассказал тебе, — Мызгарь повернула нож так, чтобы её собеседница могла видеть собственное отражение. — Твои родители исчезли, ваш дом заколотили. Такого не было в иных циклах, поэтому я не могу сказать тебе конкретную причину — только то, что видела сама. А видела я, как Шу и Усов заколачивали ваш дом, а через неделю — наоборот, подновляли. Я сразу поняла, что ты скоро приедешь — так оно и произошло.

— Почему они мне не сказали?.. Почему Йованка мне не сказала? — сердце Нинель превратилось в ком, который мучительно трясся от каждого вздоха. Руки вспотели, прилипая к скатерти, а затем к юбке. Она не могла заставить себя поднять взгляд на Елизавету, понимая, что её лицо не выражает никакого сочувствия — только задумчивую усталость.

— Йованка хочет, чтобы ты осталась. Я пока не знаю, почему, — Мызгарь сложила приборы на тарелке и подошла к своей «подруге». Она вновь приобняла её, прижимая к себе. — Мне обидно, что именно меня злой рок выбрал, чтобы доложить тебе печальные вести.

— Нет, нет, всё хорошо, ты же не виновата... наверное... — Нинель вцепилась дрожащими, ледяными пальцами в платье Мызгарь. Теперь уже Елизавета взяла её руки в свои и стала греть, оставаясь такой же холодной. — Ты не виновата... Ты не...

— Наверное, — хозяйка дома тяжело вздохнула, — или мы чего–то пока не понимаем. Во всяком случае, я просто хочу знать, что ты не уедешь завтра. Не оставишь меня больше одну.

— Возможно, — шмыгнув носом, Нинель обняла свою «подругу» в ответ, — давай уедем вместе?

— Я... не знаю, — в этих словах послышалась невысказанная грусть. — Мы много раз пытались, но ничего не выходило. К тому же, мне нужно время, чтобы всё решить — и никто не знает, сколько его у нас. Не уверена, что если ты уедешь, я снова не проснусь в своей постели, и цикл не начнётся заново. Я... — было слышно, с каким усилием Елизавета подбирает слова. — Я должна... Нет, ты должна прийти ко мне. Прийти рано утром, в четыре или пять часов. Мне нужно показать тебе кое–что, чтобы ты поняла...

— Поняла что? — Нинель подняла глаза в надежде, что увидит там дружеское расположение, но Елизавета снова плакала. Девушки крепко обнялись, так и не получив ответы на свои высказанные и невысказанные вопросы.

Время близилось к полуночи.

ДЕНЬ 4. ОСКОЛОК 1

Порою человек так же мало похож на себя, как и на других. — Франсуа де ЛарошфукоНаступило утро очередного дня. Очередного — и вместе с тем того же самого. Нинель проснулась со знакомой болью в затылке и желанием почесать рану. Тем же самым жестом, что и прежде, она оттянула резинку пижамы и посмотрела на пластырь. Да, на нём красовалось то же самое сердечко. Оставить такой «след» могла только Йованка. Запомнила ли эта странная женщина, как хозяйка дома выставила её за дверь, или что–то другое в мире неизбежно изменилось, заставив её изменить свои планы?..

Не удержавшись, Нинель оторвала пластырь, чтобы увидеть под ним идеально ровную поверхность кожи. Ни следа не осталось от истерики первого дня. Но если время не идёт — как это возможно?.. Сердце вновь забилось так, что едва не задушило нашу героиню; она приложила значительные усилия, чтобы встать с кровати, переодеться и выйти из комнаты. В гостиной её ждал идол, взгляд которого продолжал бередить душу хозяйки; она убрала его в шкаф. Затем достала, водрузив на прежнее место. И снова убрала. Неужели теперь каждое утро будет начинаться с презрительного взгляда костяного уродца?

Завтрак стыл на столе — та же запеканка (и без брокколи). Корзинка Елизаветы уже ждала на пороге. Взглянув на соседний дом, Нинель заметила Валентина, наблюдающего через толстые чёрные очки за «моргом». Девушка помахала ему, но мужчина лишь надвинул шляпу на лоб, а затем пошёл вверх по улице, единожды обернувшись.

Солнце ослепляло, давая понять, что уже глубоко за двенадцать часов. Пот прошил девушку с головы до пят: она вспомнила обещание, данное Лизе — прийти ранним утром или даже до наступления утра. Но стало поздно.

Наспех поправив причёску и одежду, ориентируясь на отражение в трюмо, Нинель выбежала во двор, к калитке, ведущей в соседний двор; дверь из сетки не поддавалась. Шпингалет с обратной стороны недовольно звякнул. Пальцы несчастной заплетались, мокрые от волнения, а в груди застрял знакомый ком из крика и вины — непонятно, что душило сильнее. Яркий жёлтый свет, разливающийся по всему городу, пугал нашу героиню, заставляя вспомнить кошмары детства — и вместе с тем не вспоминать ничего конкретного. Чтобы прийти в себя, она принялась считать деревья, которые видела, потом горшки на подоконнике второго этажа дома–улитки...

И всё же, стоило ей успокоиться, как до ушей донёсся голос Йованки, в котором отражалось что–то нервически–претенциозное:

— ..Неважно. Это всё неважно. Он скоро будет здесь, хотим мы того или нет.

Елизавета отвечала ей, причём совершенно спокойно:

— Разве его приезд имеет хоть какое–нибудь значение? Когда цикл начнётся заново, он просто... исчезнет, верно?

— Может — да, может — нет. Нинель ведь никуда не исчезла. Более того, она сохранила воспоминания о том, что было вчера, — сквозь открытое окно можно было слышать, как звенят блюдца; Йованка закашлялась, её постучали по спине. — Ты точно не хочешь мне ничего сказать, Лиза? — ответом стало молчание. — Что же, на то воля твоя. Но знай, то, что ты сделала, не укроется от взгляда Инспектора.

— Я ничего не сделала, — резко ответила Мызгарь. Нинель живо представила, что сейчас девушка наверняка затянулась сигаретой, изображая показательное безразличие. — Совсем ничего.

— Вот именно, — заключила Йованка, — вот она, твоя вина. Ты бесполезна.

— Если бы ты делала свою работу, как должна, мне бы не приходилось делать свою, — судя по скрипу стула о паркет, Елизавета резко встала, давая понять, что разговор ещё не окончен.

— Можешь обвинять меня в чём угодно, девочка моя, но не смей высказывать, как мне управлять моим городом, — что–то с силой опустилось на стол, да так, что посуда зазвенела. — Будем считать, что пришли к согласию. Жди дальнейших указаний.

— Всенепременно, — с вынужденным лицеприятием произнесла хозяйка дома. — Тебе, наверное, тяжело было выкроить время для меня в своём плотном графике. Особенно учитывая, что он не меняется уже лет двадцать пять.

— Да, двадцать пять, — повторила Йованка. — Может, завтра он станет другим.

— Если «завтра» настанет, — Мызгарь поспешила оставить последнее слово, после которого разговор медленно угас; собеседницы допили чай, после чего Елизавета поспешила проводить председательницу к двери.

Нинель живо представляла себе всю сцену, стараясь отвлечься от растущего с новой силой беспокойства, причины которого не осознавала. Слово «завтра» намертво засело в её памяти.

— Мя–я–яу, — послышалось над ухом нашей героини; она резко открыла глаза и, испугавшись увиденного, подпрыгнула на месте, закрываясь руками. Перед ней стоял товарищ Усов. — Подслу–у–ушиваем?

— Н–нет, с чего вы взяли?.. — Нинель знала, что её раскусили, и от этого осознания становилось легче: словно самое страшное уже произошло и бояться было нечего. — Я просто хотела навестить подругу, а тут странная калитка. Она такая хлипкая, что дёргать её — значит портить...

— Мур–р–р–р, — внезапно Усов лёг на землю и вновь выставил перед собой полусогнутые руки и ноги. Оправдания девушки его ничем не тронули, а вот появление Йованки, которая успела спуститься, заставило изменить стратегию поведения.

— Нинель, товарищ Усов — рада вас видеть, — поздоровалась председательница, дёргая на себя «хлипкую» калитку так, что сетка выгнулась в обратную сторону; поправив всё, Йованка подала Нинель свою по–матерински тёплую руку, помогая той подняться. На Усова она больше не обращала внимания, и мужчина перестал валять дурака. — Калитка и правда не вписывается в ваш несколько эклектичный, но всё же современный стиль. Сегодня же распоряжусь, чтобы её заменили.

— Не стоит, — вмешалась подошедшая Елизавета, — я сама обо всём позабочусь.

— Дорогая Лиза, настала моя очередь заботиться о вас, — Йованка перебила собеседницу; Нинель видела, как гаснет свет в глазах Мызгарь. Она словно превратилась в тень самой себя. — Нинель, не хотите прогуляться к телеграфу?

— К те... теле... извините, чему? — уточнила наша героиня, предполагая, что ей послышалось.

— Вы в Столице, вероятно, давно отказались от телеграфов, но для нас, жителей отдалённых городов, он подчас представляет собой единственное надёжное средство связи, — просветила Йованка, — возможно, ваши родители оставили вам весточку, о которой мы пока не знаем. Видите ли, в традициях нашего города забирать почту на своих двоих из ратуши.

— Из ратуши... — повторила Нинель, вспоминая события последних дней. — Здание с часами, правильно?

— Верно, верно, — Йованка помогла «дочери подруги»: поправила на ней одежду и, взяв под руку, повела вверх по Тросовой.

Мызгарь следовала за собеседницами до забора, остановившись лишь у калитки. Она бессильно наблюдала, как её подругу уводят прочь. Нинель же чувствовала страх и стыд, не имея сил, чтобы поговорить с той, кого подвела. Йованка тем временем продолжала говорить — лишь отдельные слова касались мыслей Нинель:

— ..как вам наш город?

— Очень нравится, — прошептала девушка, — незабываемое место. Люди очень добрые, отзывчивые, а главное — совсем не странные.

— Вы правы, мы совсем не странные — просто эксцентричные, — женщина сказала это с явным удовольствием.

— Вы правда не видите в этом ничего дурного? — Нинель спохватилась, что использовала слово «дурной», но выражение лица Йованки нисколько не изменилось. Она отвечала с искренним увлечением, граничащим со страстью:

— Конечно, не вижу. Мы просто так живём. Любой город — это микрокосм. Знаете такое понятие? Отлично. Моё личное убеждение состоит в том, что микрокосм этот копирует устройство вселенной: в центре — солнце, на орбитах — планеты. Солнцем нашего города стал парк с ратушей и «собором» — там, как вы могли заметить, происходит самое интересное, если не сказать — вообще всё. Вокруг...

— Часов, — догадалась наша героиня, — вы хотите сказать, что центр города — это Часы, верно? Мне рассказывали легенды о том, как они создают время...

— Древние легенды, да, — теперь тон Йованки стал серьёзнее. — Вас и правда интересуют истории былого больше, чем современное положение дел? — дождавшись, пока собеседница кивнёт, женщина продолжила. — Восемь веков назад вся территория от современного Рыбпромгорска до нашей ратуши была морем, которое звалось Материнской слезой. Люди верили, что там, за ним, находится Та Сторона — тёмная материя: из неё, если верить адептам Матери и Отца, рождаются новые формы жизни. Не знаю, как вы, но я не верю в Создателя, лишь в эволюцию, — рассказчица прочистила горло. — Мы отвлеклись. Так вот, в Материнской слезе жил Э’Тащэм–Васот — «гигантский кит, пожравший мир», так они его называли. Люди, решив потягаться с Создателем, загнали Э’Тащэм–Васота к суше, где стоял старый маяк, и растерзали его — кита, не маяк, разумеется. Но маяк тоже пострадал: своим хвостом чудовище разнесло его. До нас дошли лишь детали часового механизма. Кит был настолько огромен, что, упав на сушу, взволновал море, и оно отступило от прежних берегов. Красивые слова, не правда ли? — Йованка усмехнулась, и взгляд её устремился куда–то вдаль. — Из тех самых механизмов первые жители сотворили наши Часы. Мы по сей день относимся к ним с уважением, как к памятнику древности — одному из немногих, ведь восемьдесят лет назад город полностью перестраивали по плану гениального архитектора Сапнина. Если хотите знать моё мнение, он стал гораздо лучше, выразительнее — обрёл своё лицо. Однако лицо это конфликтует с сердцем, которое остаётся таким же древним, как и Маяк, когда–то освещавший путь на Той Стороне, — окончив свой рассказ, спутница крепче сжала руку нашей героини; той казалось, что она сейчас задохнётся. — Нинель, вы меня слушаете?

— Зачем?.. Зачем вы мне это рассказали? — выдавливая из себя слово за словом, девушка чувствовала, как земля уходит из–под ног. — Я сейчас упаду...

— Не подозревала, что вы настолько впечатлительны, — сказала Йованка, прежде чем мир погрузился во тьму. Её голос разорвал нарастающий в ушах шёпот. — Ох, кто–нибудь, помогите мне! Она падает!..

***

Нинель моргнула — и картинка изменилась. Она увидела перед собой белый потолок, с которого свисала небольшая люстра с десятками хрусталиков, подвешенных на серебряную проволоку; рядом висел чёрный электрический провод, в истончившихся местах повязанный красной и зелёной изолентой. Иначе говоря, это явно не дом Лавочкиных.

Девушка приподнялась на локтях и повертела головой: вокруг царил стерильный порядок, за которым следила медсестра. Когда наша героиня пришла в себя, сотрудница как раз поправляла цветы в вазе у соседней койки. Её силуэт чернел на фоне окна. По ту сторону раскинулся парк и возвышалась ратуша с Часами — их чёрная стрелка указывала на полдень.

— Вы наконец–то пришли в себя, — медсестра постаралась изобразить дружелюбие. Она подошла к нашей героине с видом пчёлки, оставившей одно лакомое место ради другого. — Пожалуйста, не вставайте. Я позову доктора, он должен вас осмотреть.

— Что со мной произошло? Как я здесь оказалась?.. — Нинель легла, как посоветовала ей медсестра, но продолжала следить за ней. Незнакомка пожала плечами, не желая отвечать на, казалось бы, простые вопросы.

— Вы упали в обморок, и я отвёл вас в больницу, — тишину нарушил знакомый голос. Нинель обернулась и увидела Леонида Броза — того, кто ещё недавно яростно выгнал её из своего дома, велев не приближаться к сестре. Сейчас он выглядел вполне миролюбиво, а в его позе сквозила уверенность и грациозность, свойственная аристократам из устаревших книг. — Вижу, вы не узнаёте меня. Не скрою, данный факт меня радует. В этом городе так мало тех, кто не знает Брозов.

— Я знаю вас, — слегка смутилась Нинель, — знаю, что вас зовут Леонид; у вас есть сестра; вы приехали неделю назад, чтобы помочь ей.

— Вот как, — Броз сел на незанятую койку, скрестив ноги. — Тогда вам должно быть лестно, что я принёс вас сюда, менял холодную повязку и записывал частоту вашего дыхания.

— Надеюсь, вы шутите, — наша героиня присела, стараясь, чтобы их с собеседником лица были на одном уровне. Её щёки загорелись алым румянцем. — Мне так жаль, Леонид, что вы увидели меня такой!..

— Можно на ты. После случившегося мы как дальние родственники, — хоть юноша мягко улыбнулся, невозможно было сказать наверняка, шутит ли он. Его тонкие пальцы дотронулись до щеки Нинель, чтобы убрать за ухо её распушившиеся волосы. — Твоё лицо выглядит знакомым. Мы случайно не встречались, скажем, в детстве?

— Возможно, — смутившись, наша героиня не нашла ничего лучше, как шмыгнуть носом, вызывая у Леонида едва заметное отвращение. — Я родилась здесь, но вскоре уехала. Жила и училась в Столице.

— Знакомая история, — Броз достал из внутреннего кармана пиджака маленькую кружевную салфетку с вышитой на ней буквой «Б» и смахнул слёзы со щёк Нинель. — Когда ты вернулась в город?

— Несколько дней назад, — это слово стоило путешественнице ощущения, что она врёт человеку, который ей доверился, — сама не знаю, как так получилось. Видимо, чудеса случаются.

— Да, чудеса случаются, — собеседник цокнул языком. — Поверни голову направо. Теперь налево. Я вспомнил, где мог тебя видеть. Елизавета Мызгарь, случайно, не твоя сестра?

— С чего вы... то есть ты... С чего ты взял? — Нинель нахмурилась, ожидая подвоха.

— Вы похожи, словно сёстры, — ответили ей. — Или не сёстры... но схожесть между вами есть, это я тебе как художник говорю. Причём сходство неординарное: отдельные черты скопированы с такой точностью, что страшно становится.

— Впервые слышу, — собеседница постаралась улыбнуться, хотя руки её и стали комкать от волнения простыню. Она предпочла бы не думать о Мызгарь в такой момент. — Если ты правда художник, то тебе, конечно, виднее. Я вот не вижу между нами сходства.

— Оно есть... — голос Броза понизился до шёпота. — Это даже странно. Словно я вижу её в тебе, вернее — тебя в ней. Ты красива...

— Отставить флирт, молодёжь! — вмешался доктор Шу. Он влетел в палату, на ходу застёгивая врачебный халат. От него ещё пахло свежескуренной сигаретой.

— Доктор, я ни в коем случае не хотел смутить девушку, — Леонид поднялся со своего места. Он поклонился в знак крайнего почтения и уже готов был уйти, когда Нинель окликнула его:

— Леонид, стой! Как мне тебя найти и отблагодарить?

— Видишь тот особняк? В ближайшие несколько дней мы с сестрой будем квартировать там, в нашем семейном гнезде. В Столице же я принадлежу к кругу Романа Сапнина. Приходи на наши выставки! — вопрос, заданный Нинель невпопад, вызвал на лице Броза искреннюю улыбку. Перед тем, как уйти, он тихо сказал: «Ты не красива — ты прекрасна».

— Ох уж эти ваши романтические глупости, молодёжь, — Шу улыбнулся подошедшей медсестре, после чего занялся осмотром Нинель. Она не сопротивлялась, совсем забыв, что они снова незнакомы. — Нина, ты так выросла с нашей последней встречи.

— Знаю, доктор, — наша героиня снова втянула воздух вместе с соплями. Медсестра порылась в карманах и достала небольшой платок, красный с синими полосками. Пациентка с благодарностью приняла подарок и вытерла нос; её взгляд упал на капли, оставшиеся на ткани — ей казалось, что они красные; но волновать Шу девушка не решилась. — Я ведь смогу сейчас уйти, да? Мне надо в ратушу, проверить телеграф...

— Куда угодно, только не в ратушу, — посмеялась медсестра, и Шу вместе с ней. — Вячеславовна ненавидит, когда её дёргают во время обеденного перерыва.

— И то верно, — доктор присел на корточки, а на стул положил небольшую бумажную тетрадь. Он нашёл пустую страницу и принялся записывать всё, что выяснил о состоянии Нинель. Девушка заглянула, чтобы разглядеть написанное, но ничего не разобрала бы даже при огромном желании: почерк Шу вполне мог стать иллюстрацией для анекдотов про врачей. — Лучше тебе пока отдохнуть и подойти часам к трём–четырём. Уверяю, ты не хочешь целый час выслушивать проклятья в свой адрес, тем самым затягивая «обед» Вячеславовны.

— Проклятья — мягко сказано, — медсестра хихикнула, — но, доктор, давайте не будем пугать новенькую.

— Мы разве пугаем? — Шу заглянул Нинель в глаза. — Она сама кого хочешь испугает, поверь мне.

— Не такая уж я и страшная, — пациентка сжалась от того, как эти двое смотрели на неё: с пристальностью, достойной лучшего применения. — Ну, это я вам как–нибудь потом докажу, сейчас мне пора спешить на встречу. Мы с Лизой договорились посекретничать.

— Вот как, — Шу закончил заполнять карту и передал её медсестре. — Если речь о Лизе Мызгарь, то через час я как раз пойду к ней. Могу составить тебе компанию.

— Доктор, что непонятно вам в слове «посекретничать»? — медсестра удалилась в коридор, а её шутка, которая на самом деле не была шуткой, заставила мужчину задуматься. В ответ он загадочно прошипел: «Ни–че–го».

— Д–да, я вас у неё подожду, — Нинель спустила с влажной и холодной койки сначала одну ногу, затем вторую. Отчего–то ей казалось, что доктор будет против, но он наблюдал за ней с искренним интересом, как кошка за мухой.

Ориентируясь на отражение в двойном зеркале, девушка поправила свою одежду, как вдруг её поймали под руку:

— Нина, ты ведь знаешь, что можешь обратиться ко мне по любому поводу? Я, можно сказать, друг твоих родителей.

— Разумеется, доктор, — Нинель поспешила закончить разговор, но Шу не сразу разжал пальцы. Когда она уходила, то чувствовала, как доктор буравит её взглядом — и даже на улице запах табака, исходящий от его халата, щекотал ей ноздри.

***

Несмотря на наставления медсестры, Нинель решила, что чем скорее она доберётся до дома Елизаветы — тем лучше, и не обращала внимание на лёгкое головокружение. Как же нелепо наша героиня подвела подругу, проспав время встречи!.. Ей почему–то казалось, что нечто важное безвозвратно упущено, поэтому тихий шаг вскоре превратился в бег. Несколько минут — и она стояла у кованых ворот «морга». Они встретили её тревожным поскрипыванием, знаменуя, что кто–то совсем недавно заходил внутрь.

На всякий случай обернувшись, девушка поняла, что четырнадцати ещё нет — Валентин пока не вернулся на свой пост, и лавочка перед большим красным камнем стояла, словно забытая на вокзале сиротка. Нинель заметила про себя, что так даже лучше — и, на всякий случай позвонив в колокольчик, чтобы предупредить о своём появлении, сделала шаг навстречу неизвестности.

Дверь на второй этаж оказалась заперта. Как бы наша героиня не дёргала ручку, не заламывала себе пальцы, раздумывая, что же не так, ничего не менялось: чёрное полотно отделяло её от малознакомого мира Мызгарь, так напоминающего паутину. Нинель пыталась заглянуть в окно — и ничего не могла разглядеть из–за чёрных бархатных штор; тогда она... поняла.

— Лиза, это я! Открой, пожалуйста, — вновь набравшись смелости, позвала гостья. — Я знаю, знаю, что проспала, и мне очень, очень стыдно! Надеюсь, ты простишь меня, и мы останемся подругами, потому что кроме тебя у меня здесь никого нет! Слышишь, Лиза? Никого!

Её крик разнёсся по округе, оставив мир абсолютно безразличным. Нинель спустилась с лестницы, раздумывая, что ей делать: в конце концов, Мызгарь может просто ненадолго отойти в гости или по делам, а её «подруга» развела такую драму...

Внизу что–то зазвенело — разбилось. По спине гостьи пробежали мурашки; она поняла, что её «зовут» — просто самым нетривиальным способом.

— Лиза, ты внизу?.. — нерешительность Нинель обернулась настоящим страхом. — Я сейчас подойду, ты только отзовись, пожалуйста... — после этих слов гостья услышала щелчок — это повернулся ключ в замке. Она подошла к большой двери, чёрному прямоугольнику из металла с единственным отверстием для ключа–ручки, и замерла, ожидая, что сейчас Мызгарь подаст голос. Секунды превратились в минуту, но хозяйка мрачного места безмолвствовала. — Прости, но я захожу!

С этими словами Нинель запустила палец в щель и потянула дверь на себя. К её удивлению, ручка с обратной стороны уже была повёрнута в нужном направлении — значит, Елизавета ждала гостей.

В небольшом помещении, напоминающем прихожую обычного жилого дома, висело объёмное чёрное пальто с красной окантовкой — униформа служителя; рядом мирно покоились прозрачные халаты для посетителей. Внизу стояла полка для обуви и ведро для использованных бахил. На небольшом столике лежали разрозненные документы, а поверх них — раскрытая медицинская карта. Нинель решила, что ей незачем забивать голову и, преодолевая сомнения, решила попытать счастье за другой, тоже железной, дверью. Там, она подозревала, должны располагаться или прозекторская, или холодильники для хранения тел. И то, и другое внушало посетительнице страх, который стал тем ужаснее, когда под ногами обнаружилась тонкая бурая линия, ведущая в темноту.

Нинель осторожно зашла во второе помещение, не спеша закрывать дверь, и принялась шарить по стенам. Она едва нащупала нечто похожее на выключатель, но нет — это оказалась ручка холодильной камеры. Девушка позвала Елизавету по имени, но эхо разнесло её робкие слова по всему залу; когда она, наконец, нащупала выключатель, то свет, брызнувший ей прямо в глаза, на секунду заставил усомниться в реальности происходящего.

Темнота. Обнадёживающая темнота, создающая иллюзию секундного небытия — вот что успокаивало Нинель, стоящую посреди огромного подвала с рядами холодильных камер. Судя по биркам, почти все они заняты.

Ужасным оказалось не это, и не стоящий посередине стол для вскрытия — тело Елизаветы Мызгарь, лежащее на полу, скрюченное и остывшее. Нинель подбежала к ней, схватила ледяные руки — и тут же отстранилась, понимая, что испачкала свою одежду в крови.

То, что лежало перед ней, не было её подругой — лишь её телом. Лицо несчастной ничего не выражало: большие глаза, покрывшиеся пылью, тупо уставились в потолок, на потрескавшихся губах потирала лапки муха, а руки, похожие на ветви сожжённого дерева, прикрывали раны на животе. В складках платья можно было разглядеть вывороченные наружу внутренности — лоснящиеся, но уже мягкие и безмолвные.

На груди Мызгарь лежала книга в мягкой красной обложке. Осторожно вытащив её из скрюченных пальцев подруги, Нинель полистала пожелтевший экземпляр в надежде увидеть то, что сама не осознавала: правду. Она листала книгу, усеянную датами, в которой из раза повторялось: «Я ещё не умерла». Отыскав июнь, наша героиня снова и снова перечитывала каждую запись, надеясь найти тот самый день — и нашла. Напротив «очередного 6 июня» судорожным почерком плясали те же самые буквы: «Я. Ещё. Не. Умерла». Перечитав их заново, несчастная захлопнула книгу и прижала её к груди. Слёзы высохли, но рыдания продолжали душить.

— Лиза!.. — отчаянно позвала Нинель, надеясь, что вскоре проснётся. — Лиза, где ты? Выходи, мне так страшно! Мне страшно, Лиза!..

«Зачем же ты тогда пришла сюда?» — прозвучал голос Мызгарь. Конечно, она не могла бы сказать ничего, даже если бы хотела, но воображение, изредка диктовавшее нашей героине, что ей делать, в очередной раз разыгралось, вызывая рвотный позыв. Она нащупала влажную, но твёрдую руку Елизаветы и сжала её, что есть сил, а второй начала рыться в сумке. Достав свой экземпляр, она прочитала следующие слова: «Утро опять не задалось! Л. всё ещё на взводе, говорит, что мы обречены, и город обречён. Я ей не верю. Нужно уточнить кое–какие вещи у Й. Когда встретились с Й., понял, что она в курсе происходящего. Возможно, они с Л. в сговоре. Не смог попасть на почту — печально, конечно, зато поболтали с Б. Он подтвердил мои опасения, пришлось экстренно бежать за Л. — как бы ничего не вышло. Когда я пришёл, Л. уже была мертва». — Нинель полистала ещё несколько страниц. — «Её убили. Нужно сообщить Ф. Она может знать, что происходит — не зря же скрывается от меня уже несколько дней».

Спрятав обе книги в рюкзак, свидетельница преступления на четвереньках поползла к выходу, то и дело спотыкаясь о собственные конечности; её так сильно трясло от ужаса, что ей начало казаться. Казаться, будто в каждом из холодильников прячется преступник. Казаться, что тень от хирургического стола зашевелилась. Казаться, что палец Елизаветы Мызгарь дрогнул.

***

ДЕНЬ 4. ОСКОЛОК 2

***

Валентин уже сидел на лавочке, наблюдая за «моргом», словно истукан на древнем соборе. Когда Нинель вышла из дома, вся перемазанная в крови, он сначала опустил очки, не веря своим глазам, а затем кинул их на землю и сорвался со своего места, как ужаленный зверь.

— Что ты сделала с ней?! — кричал он на всю улицу. — Усов! Усо–о–ов! Убийство!..

Он бы так и продолжил кричать, если бы девушка не попыталась закрыть его рот своей липкой ладонью. Вместо этого Валентин получил скользкую и звонкую пощёчину.

— Лизу убили! — Нинель смахнула с покрасневших щёк слёзы. — Ты слышишь, Лизу убили! Чего ты стоишь?! Зови на помощь доктора!

— Кто ты вообще такая?! — мужчина продолжал громко кричать, и девушка не смогла этого выдержать: она села на землю, прикрыв голову руками, и завыла так громко и протяжно, что, казалось, это кит плачет, подставляясь под последний удар. — Твою ж Матерь... Разберусь с тобой, когда пойму, что происходит!

— Ты не поймёшь! — неожиданно строго сказала Нинель. — Валя, ты ничего не поймёшь!.. Даже если я расскажу тебе, ты просто... — она громко шмыгнула. — Ты помнишь, как вчера показывал мне камни? Они висят в воздухе. Чем тяжелее камень, тем выше он поднимается...

Сталкер внимательно слушал её. С каждым словом его лицо становилось всё более собранным и серьёзным. Он присел рядом с Нинель, чтобы их лица оказались на одном уровне, и серьёзно спросил:

— Сделаем вид, что мне плевать, кто ты. Откуда ты знаешь про камни?

— Я... — Нинель хмыкнула и размазала по лицу сопли, смешивая их с бурыми каплями застывшей крови на ладонях. — Я... Я переменная... Ты так сказал...

Валентин снял шляпу и приложил к груди. Он несколько раз открывал рот, чтобы продолжить беседу, тут же осекая себя на первом же звуке. Он думал, так напряжённо думал, что на лысине стали видны крупные вены.

— Мы позовём на помощь. Да, мы позовём на помощь, — решительно повторился он. — И по дороге ты мне всё расскажешь, идёт? — глядя, как его незнакомая подруга по несчастью кивает, мужчина и своим мыслям закивал. Он взял девушку под руки и помог ей встать. — Ага, вот так. Молодец. Давай, пошли, ты задолжала мне пару ответов.

***

По дороге в ратушу Нинель не смогла связать и двух слов, раздражая своего новоявленного собеседника. Тот же не мог просто заткнуться, и начал в красках описывать ей ровно то же, что и вчера. Его речь, заготовленная когда–то давно, звучала так же абсурдно и неубедительно. Как наша героиня не старалась, не могла понять его слов. Тогда Валентин отвёл её в больницу и оставил под присмотром Шу.

— Я вечером зайду, — обещал он, — не смей никуда уходить. У меня слишком много вопросов!

— Валя, — тихо позвала девушка, и мужчина обернулся на неё. — Я знаю не только про камни. Я знаю про переменную. Я знаю про то, что на самом деле произошло шестого июня...

— Ничего ты не знаешь!.. — «учёный» поспешил убежать так быстро, словно увидел мертвеца — или Нинель стала для него призраком будущего, которого он сильно страшился?

И вот — Нинель снова в той же палате, что и с утра. Доктор Шу стоял у окна и медленно курил, не глядя на единственную пациентку. Медсестра тем временем измеряла давление Нинель и помогала оттирать кровь с её одежды влажными салфетками. Всё, что она слышала от своей пациентки: «Лизу убили».

Докурив, Шу избавился от окурка, швырнув его в открытое окно, где светило оглушительно яркое солнце, такое, что заставляло щуриться даже через стекло. Увидеть его — значило на мгновение ослепнуть, заставив мир погрузиться во тьму, полную жёлтых, оранжевых, красных пятен. И «бычок» стал ещё одним маленьким оранжево–серым пятном на празднике чужой жизни.

— Сестра Лара, Нине нужен свежий воздух, — сказал доктор без особого выражения, — а мне — время, чтобы решить, что с ней делать дальше.

Лара, навечно застрявшая в амплуа «сестры», кивнула на слова начальника и помогла Нинель встать. Ноги нашей героини подкашивались, мешая ей, как и тело, одновременно ватное и тяжёлое. Она не выпускала из рук сумку, в которой покоились две книги: та, что была у Мызгарь, и её собственная, зафиксировавшая трагедию.

— Что там у тебя? — спросила Лара.

— Где? — Нинель выдавила из себя эти слова из вежливости, сражаясь с откровенным желанием не отвечать.

— В сумке, — сестра коснулась тоненького ремешка на плече пациентки, и та дёрнулась, вскрикнув. Отчего–то это вызвало слегка растерянную и добрую улыбку на лице Лары. Две указанные крайности так органично сочетались в её облике, что Нинель пожалела о том, что своими словами может испортить человеку настроение. Ничего не ответив, она помотала головой, решив, что так будет лучше. Лара не унималась: она на секунду выпустила Нинель из своих тёплых рук, едва не уронив её, и, встав напротив, снова поймала. Её руки тяжёлым грузом легли на плечи обессиленной и несчастной девушки. Слёзы вновь покатились по щекам нашей героини — зато теперь она точно слушала свою собеседницу. — Я вижу в твоих глазах, что ты напугана. Знаешь, как я это поняла? Моя сестра выглядела точно так же, прежде чем шагнуть с крыши. Доктор не поймал Эллу, и она сломала шею. И во всём он винит проклятую красную книгу! Скажи, она ведь у тебя? Правда у тебя? Давай прямо сейчас сожжём её, пока доктор не встревожился...

Нинель перевела взгляд с Лары на того, кто стоял у неё за спиной.

— Мя–я–я–у, — пробасил он, — опять давите на пациенток, сестра? Ц–ц–ц! Как нехорошо это у вас получается! Попались на месте преступления!

— Товарищ Усов, — медсестра растерялась, но быстро взяла себя в руки. — Я думаю, нет, я даже уверена, что к нам вернулся «литературный маньяк»!

— Вам нужно поменьше думя–я–ать, — Усов опять приложил жилистый кулак туда, где у маски был рот, и поводил им, а затем несколько раз ударил себя по громадному уху. — Остя–я–авьте нас с подозреваемой наедине.

— К–как скажете, — Лара усадила Нинель на лавочку перед больницей и ринулась прочь, словно не желала вмешиваться в дела безумца. Наша героиня тоже не горела желанием, но выбора у неё не было.

Сейчас этот старик, возвышающийся над ней, подобно утёсу около крутого берега, пугал её меньше, чем когда–либо, став наименьшей из её проблем. Товарищ Усов сел рядом на лавочку, закинув ногу на ногу, с самым беззаботным видом — словно ему предстояла светская беседа о благодатной погоде или росте акций.

— Мяу, — куда жизнерадостнее, чем прежде, отозвался «кот». — Нина–Нина, я знаю о тебе, что ты должна сходить к Брозам.

— С чего бы? Кому должна?.. Вы считаете, что я сейчас в силах куда–то идти? — Нинель сделала усилие, чтобы посмотреть на собеседника. Она вглядывалась в маску, в дыры, оставленные для глаз — и видела лишь пустоту. Словно там, внутри, никого не было.

— Ты не просто в силах куда–то идти, ты должна. Должна, должна, должна — сколько раз повторять тебе? — голос товарища Усова, шелестящий под маской, стал похож на шипение. — Об этом тебя просит твоя подруга, Фия.

— Сестра Леонида? — девушка поёжилась. — Он против того, чтобы мы виделись. Да и никакая она мне не «подруга».

— Мр–р, мр–р–р, — вместо ответа мужчина решил играть до конца, начав тереться о плечо Нинель. Она схватила мужчину за руку, стремясь остановить творящееся представление, и увидела, как из его рукава падает письмо.

Усов вернулся к «вылизыванию», а наша героиня подняла конверт, на котором было пляшущим тоненьким почерком выведено: «Нинель Лавочкиной — от её подруги». Несколько секунд девушка колебалась, но затем подглядела в свой «дневник» — и не увидела никаких изменений; смирившись с тяжестью и неизбежностью любопытства, она вскрыла конверт, чтобы увидеть маленький клочок бумаги со следующими словами: «Здравствуй, Нино, пишет тебе подруга твоего детства, Ф.Б. Брат убежал разбираться, что случилось на Тросовой, и у нас, наконец, будет минутка, чтобы обсудить всё с глазу на глаз. Приходи поскорее, я жду тебя! P.S. Жаль, что Лиза сдохла».

Скомкав письмо, Нинель засунула его в маленький карман сумки. Задумавшись, она не заметила, куда исчез товарищ Усов. Также оглядевшись в поисках Лары или Шу и не обнаружив их поблизости, «подруга» ещё крепче прижала к себе сумку и, преодолевая слабость, кинулась через парк к поместью, где её, кажется, заждались.

***

Парк показался нашей героине миниатюрным — или просто она не бежала, а летела навстречу неизвестности. И эта «неизвестность» показалась ей пугающе знакомой, словно она уже вот так гналась за Брозами, оставив здравый смысл и цепляясь за последний крючок к разгадке, который у неё остался. Подходя к стеклянным дверям, девушка обтёрла слёзы рукавом, а затем и все щёки, надеясь, что её лицо покраснеет равномерно, и новоиспечённая «подруга детства» не увидит в ней экзальтированную истеричку — именно так её называл Антон, когда они ссорились. И, наверное, был прав.

Несколько раз позвонив в домофон, Нинель поняла, что ей не торопятся открывать. Она была готова отринуть любую вежливость и застучать прямо в стеклянную дверь, не заботясь, что осколки вопьются ей в руки, как вдруг за спиной послышалось деликатное шуршание юбки и шлёпанье босых ног. Не успела гостья прийти в себя, как её обняли со спины, крепко прижимая к себе и уперевшись лбом в её плечо; светлые волосы, собранные в «колосок», не могли затмить того потрясающего сходства, которое фигура разделяла с Леонидом Брозом. Нинель сразу поняла, кто перед ней.

— Нино! Нино, наконец–то ты здесь! — голосок у «Ф» был слабенький и тоненький, соответствующий её фигурке. Запястья, что открывались, стоило колыхнуться тонким кружевным рукавам, оказались усеяны фиолетовыми синячками и бордовыми точками — следами уколов. И всё же некоторая сила в больной сохранилась: разорвав объятье, она впилась в плечо Нинель своими тонкими пальцами и развернула её к себе, заглядывая в глаза. — Пошли, пошли скорее! Я тебе кое–что покажу!

— П–подожди, не торопись, — умоляла наша героиня. — Давай как следует представимся друг другу. Видишь ли, я совсем тебя не помню... Ты уж прости мою дырявую память, просто в Столице столько всего произошло. К тому же, десять лет — срок не маленький, ты ведь тоже многое обо мне забыла!

— Откуда ты знаешь? Откуда ты знаешь?! — дважды повторив вопрос, панна Броз оттолкнула от себя Нинель. — Откуда, откуда, откуда?! Да ты хоть представляешь, что я пережила из–за тебя? Как я страдала, как я мучилась, когда...

— Успокойся! — гостья не ожидала, что её голос сорвётся на крик, и всё же так произошло; Фия смотрела на неё, моргая пушистыми белоснежными ресницами с самым невинным видом, точно отданное в жертву животное. — Успокойся, прошу тебя. Давай начнём сначала! — Нинель взяла свою «подругу» за руку, стараясь преодолеть возникшее между ними недопонимание. — Я Нинель Лавочкина, мне двадцать пять. Почти двадцать пять, если быть точнее. Недавно родители сказали, что им надо поехать на забой, и я решила вернуться в свой родной город — прочистить голову, как говорят. Только вот город встретил меня не особо приветливо...

— Ты лжёшь! — Броз затопала ногами. — В этом городе никто не рождается уже двадцать пять лет!

— Я вот родилась. Если ты закончила меня перебивать, позволь продолжить, — Нинель пришлось сжать руку девушки сильнее, чтобы привести в чувство. Тогда она уставилась своими бездонными глазищами, в которых не отражалось никаких мыслей, прямо на собеседницу. — Так вот, я познакомилась с твоим братом, и он попросил меня к тебе не подходить. Теперь твоя очередь рассказать, кто ты, кто твой брат и почему мы попали в такое дурацкое положение.

— Ду–рац–ко–е, — по слогам повторила Броз. Она переставляла слоги, наслаждаясь каждым произнесённым звуком. Закончив странное развлечение, она взглянула на Нинель так, будто та возникла перед ней только что. — Идём же, идём скорее в дом! Холодает! Там я и отвечу на твои вопросы.

Гостье ничего не оставалось, кроме как последовать за Фией. Она обречённо вздыхала, стараясь не выдать своего волнения. Броз продолжала сжимать её руку, впиваясь длинными ноготками в пальцы.

Девушки преодолели нижний холл и оказались наверху, там, где пару несуществующих дней назад наша героиня встречалась с Леонидом. На столе стояли те же самые чашки, от которых исходил тот же самый аромат — и всё же немножко другой: словно кто–то добавил горчащий цитрусовый сок.

Броз кинула руку гостьи и потрясла своей, словно собака, едва вышедшая из воды и желающая избавиться от надоевших капель; когда «подруги» сели друг напротив друга, хозяйка поместья взяла дальнюю от себя кружку, а ту, что стояла ближе, подвинула к Нинель. Каждое действие она сопровождала тихим комментарием, который никак не получалось разобрать: она то путала слоги, то произносила слова наоборот. Когда же «посиделки» внешне стали напоминать встречу двух давних знакомых, Броз помотала головой, несколько секунд поморгала, как будто избавлялась от сонного морока, и тепло заговорила:

— Неудивительно, что ты меня не помнишь. Мы были такими крохами, когда играли вместе. Да, двадцать лет назад... Тебя готовили к поездке в Столицу, я же должна была остаться с матерью и братом. Только брат предал меня и поехал с тобой. Жаль, конечно, что он не вернулся...

— Разве с тобой сейчас не твой брат живёт? — Нинель слегка опешила. Она чувствовала, как кончики её пальцев пронзает щекотка; она медленно ползёт вверх, к локтям, становясь почти болезненной.

— Нет, этот урод — не мой брат! — лицо Броз исказилось, но лишь на мгновение. — Я Фаина Броз. Рада познакомиться! — эти слова прозвучали настолько невпопад, что Нинель позволила себе улыбнуться. — Надеюсь, ты — та Нино, которую я знаю, иначе мне придётся съесть тебя.

В комнате стало так тихо, что было слышно, как вдалеке отбивают восемь часов часы.

— Что? — Нинель осторожно коснулась кончиков пальцев Броз. Та схватилась за неё, как утопающий — за соломинку.

— Что слышала, — Фаина выглядела абсолютно спокойной: её дыхание оставалось ровным, а из жестов пропала былая нервозность. — Хотя, как ты уже поняла, я пошутила. Мне всё равно придётся тебя убить, стерва, потому что только тогда этот кусок дерьма перестанет меня мучить!

Желая сказать что–то в своё оправдание, наша героиня открыла рот — и почувствовала, как онемение распространяется по всему телу. Когда оно достигло лица, её веки застыли, лишь слегка прикрыв глаза; девушка продолжала видеть, что происходит. Вскоре обзор застлали слёзы, которые казались горячими, стекая по окаменевшим щекам.

— Это всё ты! Ты виновата! — схватив гостью за плечи, Фия продолжала трясти её; голова Нинель билась о спинку дивана, и казалось, что мысли куда–то исчезли. Осталась лишь пустота. — Твоя кровь!.. Она грязная! Твоя грязная кровь!.. Как же ты мне отвратительна! Лучше бы ты никогда не возвращалась! Ни сегодня, ни месяц назад, ни год назад! Никто не верит мне, никто! Но я знаю, что ты уже была здесь, да, ты совратила моего брата, чтобы он считал меня сумасшедшей! Зачем, зачем, Нино?! Что я такого сделала тебе?

Нинель постаралась посмотреть в сторону, но ничего не могла увидеть. Она чувствовала себя так, словно её затылок вдруг стал тёплым. Изо рта потёк чай, перемешавшийся со слюной.

Броз встала со своего места, прошлась по комнате, обняв себя за плечи; она словно о чём–то договаривалась с самой собой. До Нинель доносились отдельные фразы: «Ты — грязное животное!.. Как ты мог разрешить ему!.. Нет, стой, не трогай. Ты не убьёшь меня! Д–да? Сейчас посмотрим!» — Фаина одним движением распустила причёску. Мягкие золотые волосы упали на её плечи, слегка завиваясь там, где прежде были собраны в косичку. Девушка схватила со стола столовый нож и попыталась отрезать их; учитывая, насколько тупым он оказался, Броз приходилось помогать себе пальцами, которые вскоре окрасились в красный. Она провела ими по поясу платья с левой стороны, и теперь он напоминал кушак, что носил её брат. Когда представление завершилось, перед Нинель стоял человек с картины, объединявший в себе черты обоих детей: справа, там, где распущенные волосы опускались почти до пояса, на неё глядела Фаина, слева же — Леонид.

«Фаина» сказала, схватив «Леонида» за запястье:

— Ты всегда любил её! Ты любил её!..

«Брат» бросил руку своей «сестры»:

— Заткнись, пока Оленька не услышала! Она и так плохо спит из–за того, что ты вытворяешь! — несмотря на то, что речь несчастной сбивалась с одного пола на другой, и было понятно, кого больная старательно изображает, Нинель окончательно запуталась. Ей оставалось только наблюдать за тем, что происходит, и слушать. О, как она хотела, чтобы это закончилось!.. Она бы хотела, чтобы ей отрезали уши — лишь бы не слышать творящегося безобразия!.. Но Фаина, совершенно безразличная к её страданиям, продолжала. Более того, она взяла в руки тарелку и разбила её о свою голову. — Что ты наделала, Матерь тебя раздери?! Что, стыдно перед твоей подружкой? Какой подружкой?! Из–за которой всё и происходит! С тех пор, как она снова вернулась!.. Замолчи! — ладонь «Леонида» рассекла воздух и оставила горящий след на «его» щеке. — Что бы ты ни делал, худо будет тебе одному! Потому что ты обманываешь меня, обманываешь! Сколько можно разыгрывать этот спектакль?! Признайся, что ты приезжаешь каждую неделю! И она приезжает к тебе! Признайся же! Иначе!.. — «Фаина» схватила нож и подошла к Нинель. Взяв её за обе руки, она начала резать той запястья. Слёзы, текущие по щекам обеих, теперь ничего не значили. Нинель просто хотела, чтобы всё, если это возможно, наконец, закончилось.

Поняв, что не сможет отрезать руки столовым ножом, Фия вскочила на ноги, а затем, что было духу, ударила себя в грудь. Следующий удар пришёлся в голову. Потом опять в туловище. Россыпь ударов заставляла слабой тело Броз содрогаться, она снова и снова падала на пол.

Нинель наблюдала за этим с тяжёлым, сжавшемся в спазме сердцем, ещё не в силах моргнуть. Свербящие, будто от пыли и песка, глаза продолжали наблюдать за работой художницы Фаины Броз, которая сейчас отыгрывала свой, как ей казалось, финальный шедевр.

Когда губы нашей героини смогли пошевелиться, она прошептала:

— Неужели... это... уже было?

— Да, — ответила Фаина низким голосом, подражая Леониду. Она легла на пол, и теперь половину её лица было не разглядеть. Кровь, размазанная по поясу, испачкала пол. — Ты снова и снова мучаешь меня. Лучше бы ты никогда сюда не возвращалась. Твоя грязная кровь сжигает мои вены!

— Вот как... — по лицу Нинель прокатилась щекотка; она смогла моргнуть — сначала одним глазом, затем и вторым. Слёзы, прокатившиеся по коже, никак не помогли ей почувствовать себя легче. — Почему ты... так... меня ненавидишь?..

— Потому что из–за твоей поганой крови... — Фаина отвернулась, и теперь наша героиня видела только её затылок и слышала нарочито тоненький голос. — Если бы не твоя кровь... Я бы не помнила... Что на самом деле происходит. Твоя кровь всё портит!

— М–моя?.. — громко втянув в нос сопли, которые не могла стереть, Нинель опустила взгляд на свои руки, покрытые множеством неглубоких порезов — они напоминали тонкие складки, готовые раскрыться при малейшем движении. В конечностях просыпалась боль — и голос нашей героини вновь прорезался, слегка сиплый от спазма в горле. — Поверь, я не понимаю... не понимаю... ничего не понимаю, но хочу понять! Я хочу, чтобы время в этом городе пошло нормально! Хочу уехать! Хочу, чтобы вы с Леонидом поехали со мной! И я не справляюсь одна, прошу, подскажи, что здесь происходит!..

Тело Броз дёрнулось. Она вновь повернула голову к «подруге»:

— Во всём вини эту самодовольную мразь, Йованку. Я тут вообще не при чём. Я просто статистка, которая нужна, чтобы ты приехала. Нет, чтобы ты поняла...

— Поняла что? — Нинель почувствовала, как «оттаивают» пальцы. Собрав волю в кулак, она постаралась приподняться на месте и, возможно, встать на ноги; или на колени; или на локти. Главное — уползти подальше от сумасшедшей, что ещё несколько минут назад кромсала плоть. Жертва мечтала об одном: спрятаться. Нет, зажмуриться. Тоже нет — вернуться в те воспоминания, где китовый идол — главная проблема. Она про себя считала минуты, надеясь, что полночь настанет как можно скорее, и придёт черёд проснуться в своей кровати. Может, Лиза тогда зайдёт, и новое утро окажется лучше прежнего...

Вероятно, застрять в одном дне не так уж и плохо — пока не исчерпаешь бездонное море возможных ошибок, которые делают жизнь интереснее. И то, что произошло, Нинель тоже решила воспринимать, как такую ошибку. Она отказывалась верить, что действительно заперта в своём теле перед той, кто, называя себя «подругой», причинила настолько сильную, необъяснимую боль. Возможно, такую же, как сама Нинель причинила Лизе, проигнорировав её приглашение.

...Дверь скрипнула. Девушки одновременно повернулись к ней; Нинель сжалась, ожидая, что сейчас станет хуже, на лице Фаины же не отражалось никакой конкретной эмоции. Хозяйка дома, такая жалкая, что обмазалась собственной кровью, как боевой раскраской, шептала: «Ты сейчас всё увидишь. Ещё не полночь...»

На пороге стоял Леонид Броз, а с ним — Йованка Ло, доктор Шу, Валентин и Оленька. С последней что–то было не так. Нет, «что–то» — мягко сказано: из груди престарелой служанки торчал нож, однако она выглядела живее всех живых.

— Нинель, что с вами случилось?! — Йованка тут же подбежала к Нинель, помогая ей встать. — Доктор, помогите ей. Не видите, человек ранен?!

— Моя сестра тоже ранена. Фия, ты меня слышишь? Фия!.. — Леонид подскочил к девушке и постарался приподнять её, заглянув в лицо. Он не оставлял попыток увидеть в чудовище свою сестру. — Фия просто не выпила свои таблетки! Доктор, она не выпила!..

— Я слышу, — под сводами зала прозвучал голос Шу. Нинель не видела, что он копается в принесённой с собой сумке. — Не я здесь отдаю приказы, малыш. Слышал же, кто будет первым пациентом. Пока подними её, положи под голову подушку, как я тебя учил. Молодец. Нинель, ты слышишь меня?

— Не кричи, Шу, она слышит, — Йованка опередила Нинель с ответом, поглаживая её по щеке с материнской нежностью. За её спиной ожила Фаина, которая забилась в объятьях брата, повторяя: «Только не она!.. Уберите её из нашего дома! Уберите её!..». Председательница не обращала на крики никакого внимания. Леонид же посмотрел на женщину с истинным испугом на побелевшем, как холст, лице. Он собирался с духом, чтобы высказаться. Валентин, стоящий на пороге, безмолвствовал, комкая в руках шляпу. Йованка закрывала всех от девушки своими широкими плечами. — Не смотри на них, Нинель, смотри на меня. Вот так. Молодец, — председательница улыбнулась, из–за чего её лицо слегка съехало на бок. — Умница, Нинель. Сейчас ты уснёшь, наступит новый день. Жизнь наладится, вот увидишь.

Шу достал из саквояжа двухкубовый шприц. Йованка что–то сказала доктору, он кивнул; Нинель потеряла нить разговора, всё её внимание было приковано к женщине перед ней. Отчего–то она поверила Фаине, поверила, что именно «подруга» её матери стоит за всем — а затем мир погрузился во тьму. До её ушей доносились едва различимые разговоры, одна фраза врезалась в память, оставляя странное послевкусие чужой тревоги: «Он почти здесь».

Если бы у нашей героини остались силы, она бы закрыла уши, лишь бы не слышать эту фразу, снова и снова повторяемую голосом Елизаветы Мызгарь.

ДЕНЬ 5. ОСКОЛОК 1

Если судить про любовь только по её проявлениям, то она, конечно, больше похожа на ненависть, чем на дружбу. — Франсуа де Ларошфуко«Он почти здесь...» — услышала Нинель, прежде чем сделать первый вдох нового дня; нового — и вместе с тем того же самого, пленницей которого она оказалась.

Голос, разбудивший её, принадлежал Елизавете Мызгарь. Служительница стояла справа от спящей, отбрасывая длинную угловатую тень через всю комнату из–за яркого фонаря, что «заглядывал» в окно. Она то ли скрестила руки, то ли обнимала себя, что выглядело одинаково странно. Но страннее, конечно, был тот факт, что ещё вчера Лиза встретилась со смертью, а сегодня выглядела живее всех живых.

Оглядевшись, наша героиня поняла, что находится в своей комнате, но что рядом с ней делает Мызгарь — осознать сразу не получилось. Сбросив с себя одеяло, девушка вперила взгляд в ногу, на которой должен был красоваться порез — и он был: маленький и неожиданно глубокий. И никто его ещё не заклеил.

Головная боль от удара, который завершил её первый день пребывания в странном городе, тоже никуда не исчезла — напротив, от внезапного пробуждения она стала лишь сильнее, давя на виски и затылок.

В темноте не видно выражение лица Елизаветы. Она смиренно ждала, пока Нинель с ней заговорит.

— Ч–что ты здесь делаешь? — хозяйка дома села на кровати, вновь натягивая на себя одеяло. Мызгарь медленно присела на край её кровати, закрыв лицо руками. — Прости за прямоту... Ты же... умерла, я сама видела...

— Я. Не. Умерла, — отчеканила каждое слово гостья, — не будем пока об этом, я не готова обсуждать собственную смерть.

— Ты умираешь каждый вечер? — Нинель схватила «подругу» за плечо, ожидая, что та ответит. Вместо этого Мызгарь перевела на неё уставший взгляд глубоко запавших глаз. Хотя время должно обнулиться, на «немёртвой» остались всё те же следы усталости, что и «вчера»; под платьем, когда оно натягивалось на вдохе, можно было разглядеть небольшую продольную впадину от груди до живота. — Лиза, не молчи! Пока ты не ответишь, я не смогу снова тебе доверять!..

— Тебе не нужно мне доверять, — гостья ответила тихо, словно каждое слово давалось ей через боль. — Я пришла не за тем, чтобы вернуть твоё доверие, потому что понимаю: это невозможно. Только время покажет, станем ли мы снова подругами — или пришёл час разойтись навсегда. Сейчас я пришла за другим — просить помощи. Не удивляйся моим словам. Я, как ты уже поняла, не привыкла просить, особенно о таком деликатном деле — и всё же без твоей помощи я не справлюсь. Я снова одна...

— Что за дело? — Нинель пыталась посмотреть на Елизавету, но та снова и снова закрывала лицо руками. — И сколько сейчас времени?..

— Недостаточно, чтобы город проснулся. Да и то, о чём я тебя прошу, должно остаться втайне от него, — могильщица сделала небольшую паузу, словно раздумывая, стоит ли ей продолжать; она подняла с пола свою сумку и вынула из неё голову старика. В тенях хозяйке дома удалось разглядеть, что выражение его лица выражало покой, граничащий с эйфорией. Мызгарь встала напротив Нинель, загораживая ей свет, и нежно прижимая голову к себе. Её голос звучал серьёзно и собранно, как никогда. — Помоги мне закопать тела.

— Н–но... — наша героиня потёрла глаза, надеясь, что ей показалось — вовсе нет: прямо напротив неё находилось лицо старика, состоящее из морщин, с тоненькими бровями и напомаженными волосами. За ним явно ухаживали, причём с большой теплотой. Поняв, что сон окончен, уступил место необъяснимой реальности, девушка вновь взглянула на Елизавету, стараясь сдерживать внутреннюю дрожь. — Разве ты не должна отправлять головы в Столицу, а тела закапывать?

— Должна. Так гласит Протокол, — Мызгарь погладила старика по волосам. — Ты ещё не поняла, что мы только изображаем, будто у нас нормальный город? Хотя, уверена, в других местах служительницы тоже обманывают Матерь, Отца или в кого они там верят, чтобы сохранить любимых.

— Неужели это твой муж? — Нинель закрыла рот рукой.

— Да. Прошу относиться к нему с уважением. Его имя — Скарперия Мызгарь, — Елизавета подняла с пола сумку и вновь спрятала голову своего мужа. — Мне пришлось взять его с собой, чтобы ты поняла, насколько важна моя просьба. Не бойся, я закопаю Скарперию сама. Твоя задача — помочь мне с остальными.

— Остальными? Остальными?! — дав волю чувствам, хозяйка дома осознала, что по её щекам текут слёзы. — Кто эти, Матерь их раздери, остальные?! Наши соседи? Наши друзья? Мои родители? Кто?!

Могильщица молча пошла к двери. Накинув на плечи одеяло, Нинель двинулась за ней, как вдруг поняла, что на улице стоял настоящий мороз — по сравнению с тем летним благоденствием дня, к которому она уже привыкла.

Елизавета сказала, не оборачиваясь:

— Оденься потеплее, пожалуйста. До кладбища путь неблизкий.

— Ты не ответила на мой вопрос... — бросив одеяло на кровать, наша героиня осталась в одной пижаме. Поёжившись, она почувствовала себя чуть ли не голой перед целым миром, огромным, липким от ужаса, притязающим на неё.

На секунду перед глазами Нинель промелькнула её собственная голова, летящая вниз по ступенькам «морга» и падающая в бездонную могилу на окраине города; Мызгарь закапывала её, а затем водружала камень с колокольчиком. Звук музыкального инструмента, покачивающегося на ветру, привлекал путников, которые приходили на могильник лишь за тем, чтобы украсть сувенир или почувствовать единение с отошедшими на Ту Сторону родственниками. Нинели больше не существовало — как не существовало никогда. Отчего–то эта мысль приносила ей только облегчение.

Сцена закончилась, когда Елизавета опустила свои тяжёлые руки на плечи нашей героини; лунный свет подсветил громадные, бездонные глаза могильщицы, и потерялся где–то в пушистых волосах, слегка разлохмаченных после сна.

— Нинель, я буду просить, пока ты не согласишься.

— Тогда тебе придётся долго просить, — шмыгнув носом, девушка протёрла глаза руками, стараясь, чтобы лицо краснело равномерно, не выдавая новых слёз. — К моему несчастью, ты не умеешь сдаваться.

— Ты научила меня этому, — Мызгарь улыбнулась. — К тому же, я просто не имею права так подло поступать: тогда со мной случится что–то похуже, чем встреча с Той Стороной.

***

Наспех собравшись, Нинель вышла вслед за подругой, которая, как бесшумная тень, спешила на первый этаж «морга». Оказавшись в знакомом помещении, наша героиня поёжилась, в то время как её спутница оставалась абсолютно спокойной. Казалось, даже кровь в её венах текла медленнее, чем в венах кого бы то ни было.

— В–вот тут я тебя нашла, — гостья дрожащим пальцем указала на пол между одной из морозильных камер и хирургическим столом. Мызгарь только вздохнула, развинчивая один механизм за другим, чтобы одновременно запустить разморозку всех ячеек. — Тебе правда всё равно, что тебя убили?..

Елизавета обернулась, слегка улыбнувшись. Нинель подумала, что это от глупости вопроса, однако светлая печаль в глазах собеседницы развеяла её тревоги и сомнения:

— Разве можно привыкнуть к собственной смерти? Я просто смирилась с ней. Приняла как факт. В конце концов, я никогда по–настоящему не умираю. Моя душа прикована к этому месту.

— Значит, ты... не видела Ту Сторону?

— Нет, не видела. Я уже говорила, что сомневаюсь во всём, что касается мистического опыта — не важно, моего или чужого, — Елизавета обошла всю комнату, а затем вернулась к гостье, пристально наблюдая за ней. — Возможно, Та Сторона — всего лишь красивая метафора для небытия. Никто не знает наверняка, кроме женщин, посвящённых в тайны Когорты. Я всего лишь та, кто отделяет головы от тел и упаковывает их — но никак не вникает в участь усопших. Слишком много чести для такой, как я, — теперь губы Мызгарь превратились в тонкую линию. Она медленно повернула голову в сторону оставленной сумки, из которой выглядывала голова её мужа, словно ожидая от него какой–то реакции; не дождавшись, девушка, на правах хорошей жены, достала то, что осталось от него, и водрузила на середину хирургического стола.

Тем временем Нинель присела на корточки, дотронулась до холодной плитки, на стыках которой застыли пятна, напоминающие кровь. Картина вчерашнего встала перед её глазами, больше не вызывая ужаса: мир стал ненастоящим.

— Я хочу, чтобы ты кое–что пообещала мне, — Елизавета присела рядом, протянув мизинец. — То, что ты увидишь, не должно повлиять на нас. Мы останемся подругами, правда?

— Лиза, я ничего не понимаю. Ты сама привела меня сюда, попросила о помощи. Я смирилась, что мне не дали право голоса. А теперь говоришь так, словно... словно я что–то значу...— наша героиня обняла себя за плечи. — Хотелось бы мне пообещать тебе, что всё будет хорошо, но никакой уверенности у меня нет. Ты не хочешь, чтобы я давала тебе какие–то обещания — ты просто ждёшь, что я одобрю твои ошибки.

— Пожалуй, ты права, — Мызгарь убрала мизинец и медленно подошла к одному из холодильников. С лязгом вытащив пациента наружу, она взглянула ему в лицо; Нинель встала, отряхнув одежду от пыли, и сделала то же самое.

Тот человек, что лежал перед девушками, просто не мог существовать. Он, а вернее она, определённо была Нинель Лавочкиной — сохранился даже порез на белоснежной коже, обрамляющий рану от поломанного идола. Служительница принялась доставать другие тела — каждое из них принадлежало Нинель. Окончательно потерявшись в происходящем, наша героиня дотронулась до лица одной из «себя» и тут же отдёрнула руку — ей показалось, что тело ещё горячее, причём настолько, что может оставить ожог.

— Прости меня, — голос Елизаветы под сводами зала разнёсся почти как гром, — я не смогла упокоить тебя. Не смогла выполнить Протокол. Теперь нас всех накажут за мою «халатность». Пойми, я просто... не смогла... Отпустить тебя.

Нинель, шатаясь, словно это её только что вытянули из холодильника, подошла к Елизавете. К удивлению могильщицы, та, которую она звала подругой, припала к её груди и начала рыдать, как раненный кит. Медленно положив руки на родные плечи, Мызгарь прижала её к себе. Со временем их сердца забились в одном ритме, и вдох одной означал выдох для другой. На мгновение они стали одним человеком.

— Мы должны похоронить тебя как можно скорее, пока нас не заметили, — прервала трогательную сцену хозяйка морга. Теперь пришла её очередь смаргивать и растирать слёзы. — Если нас увидят, настоящее может непоправимо измениться. Я совершила ошибку, нарушив заведённый порядок вещей — ошибку, за которую правительственный посланец нас не простит.

— Ты о нём говорила, когда предупреждала, что «он уже близко»? — Нинель тыльной стороной ладони убрала с лица сопли, размазав их по щекам. Мызгарь достала из кармана платья платок и стала вытирать лицо подруги, приводя её в порядок так, как умела; словно они снова сидели за столом, пытаясь избавиться от пролитого чая.

— Мысль ты уловила верно, однако я сказала, что он «почти здесь». Это не одно и то же, — Елизавета отправила платок в корзину для «опасного» мусора, затем спрятала голову мужа в сумку и вытащила из–под стола громадный мешок для тел. — Мы должны подняться наверх и взять носилки. Я понесу с головы, а ты — с ног. Так будет быстрее. Поговорим по дороге, иначе потеряем драгоценное время — его и так для нас почти не осталось.

— Уж чего–чего, а времени полно, — не согласилась Нинель. Мызгарь не стала с ней спорить, поспешив за носилками.

Оставшись одна со своими копиями, наша героиня прошлась рядом с каждой, отмечая незначительные изменения. Одно, правда, оказалось весьма значительным — перед ней лежал юноша с её чертами, чья голова соединялась с телом благодаря всего–навсего одному позвонку.

Порывшись в своей сумке, схваченной второпях перед выходом, Нинель поняла, что свой «дневник» Елизавета забрала, а её оставила. На первом листе красовались следующие слова: «Й. приказала Л. держать меня в прозекторской, пока «важный гость» не уедет. Как мне надоел этот цирк!»

***

Ночной город встретил Нинель так же неприветливо, как и дневной в первый день. Звёзды ярко и безразлично взирали с чёрного неба на путниц, что тащили непростую поклажу через всю Тросовую. Улица казалась длинной и как будто бы уходящей в гору. Раньше нашей героине и в голову не приходило задумываться о превратностях ландшафта, сейчас же она чувствовала каждый камень под ногами как непреодолимое препятствие на пути к цели — большим распахнутым воротам, знаменующим близость погоста.

Несмотря на обещание Елизаветы о разговоре, девушки шли молча. Они оставляли тела рядом, прикрывая их ветвями близлежащих кустов. Обе надеялись, что «Нинель» никто не найдёт — и всё же на десятый подход им навстречу, виляя пришитым к штанам облезлым ремнём–«хвостом», вышел товарищ Усов. Мызгарь нисколько не удивилась:

— Он помогает мне копать ямы. Не обращай внимания, — сразу после этих слов мужчина наклонился, чтобы служительница почесала его за нелепым «ухом». — К тому же, он приятный собеседник. Молчит и не кусается.

— Коты как раз не молчат и кусаются, — Нинель поёжилась: ей было холодно и страшно, причём куда сильнее, чем там, в прозекторской. В каждой вырытой яме она видела лишь темноту, всепоглощающую и отчего–то манящую. Ужас на грани восторга захлестнул её, и девушка обняла себя, пытаясь вернуть ощущения к реальности. Нет, эти чёрные дыры не собирались её поглощать... Правда же?

— ..ты слушаешь? — уточнила служительница. Усов пропал, а две лопаты, воткнутые в землю, красноречиво намекали, что дальше девушки должны поработать руками. Мызгарь оттащила одно из тел по земле и опрокинула его в дыру, словно жертву в глотку гигантского кита; Э’Тащэм–Васот наверняка доволен таким щедрым приношением.

— Прости, я задумалась, — Нинель взяла лопату. Они с Мызгарь принялись закапывать одну жертву за другой, пока, наконец, на горизонте не забрезжило солнце. Тогда Елизавета, смахнув со лба пот, полным сомнений взглядом посмотрела на подругу:

— Мы не успеваем. Это очень, очень плохо.

— Конечно, не успеваем! — обернувшись, авантюристки увидели последнее тело и сумку, в которой лежала голова. Обе улыбнулись, предвкушая, что работы скоро будут окончены. — Беру свои слова назад. Мы обязательно успеем! И потом пойдём пить чай с пирожными! У тебя как раз будет время всё объяснить!

Слабая улыбка засветилась на лице Мызгарь. Служительница помогла оттащить последнее тело к яме, которая в первых солнечных лучах не казалась такой глубокой; страх Нинель отступил, когда стали видны корешки, застрявшие на дне могилы. Никакое это не чрево кита, просто очередная игра воображения.

— Усов закроет свежие захоронения камнями. Вряд ли Инспектор будет заглядывать под каждый, — Елизавета прижала к груди сумку, словно прощаясь с ней. — Я слышала, что он не глуп, но очень невнимателен.

— А если те, кто тебе такое сказал, ошиблись? — Нинель протянула руки к голове Скарперии. Её подруга сделала шаг назад и отвернулась, словно защищая его; обдумав несколько секунд своё поведение, Мызгарь всё же отдала поклажу.

Прикопав последнюю улику, Нинель почувствовала некоторое облегчение. Она ожидала, что Елизавета обрадуется ей, но такого не случилось: та стояла, глядя вниз, на могилу своего мужа, даже подписанную его именем. Печаль превратила её в статую, лишённую каких–либо подвижных эмоций; в её теле замерла вся жизнь.

— Можно нескромный вопрос? — дождавшись, пока служительница кивнёт, наша героиня продолжила, слегка понизив голос. — Ты скучаешь по нему?

— Я же говорила, что да, — Мызгарь ласково погладила камень перед собой, — возможно, ты этого не помнишь или не знаешь. Как по–дурацки работает наш мир...

— Напротив, наш мир устроен весьма премудро, — влезла в разговор Йованка. Она стояла в воротах погоста, сопровождаемая товарищем Усовым. Её китовая трость, точнее силиконовая накладка на ней, жалобно скрипела о грунтовую дорожку. Женщина быстро оказалась рядом с Нинель и Елизаветой. — Надеюсь, Нинель, вы сумеете сохранить увиденное в тайне. Я, Лиза и весь город рассчитываем на вас.

— Рассчитываете?.. — наша героиня повернулась к собеседнице, на секунду потеряв Мызгарь из поля зрения; могильщица продолжала стоять, не шелохнувшись. Мир больше не интересовал её. — Тогда вы обязаны рассказать, что мы только что сделали!..

— Не кричите, — председательница поправила шейный платок, как будто бы тот её начал душить. — Вы исправили ошибки, не больше и не меньше.

— Какие такие ошибки? — теперь Нинель обратилась к подруге, сохранявшей стоическое молчание. — Неужели эти... мои тела... то есть... они же правда мои?..

— Конечно. Если бы мы отдали их вам, они бы оказались бесполезны. Чем бы вам послужили эти куски плоти, из которых давно вышла душа? Ваша, кстати, душа. Что доказывает существование Той Стороны, — Йованка взяла нашу героиню под руку. — Вот и ответ на вопрос доктора.

— Я не верю в такой ответ, — прошипела Елизавета.

— Какие–то вещи не нуждаются в нашей вере — напротив, нам нужно в них верить, чтобы не сойти с ума, — в голосе Йованки звучало искреннее расположение. — Панове, нам пора за стол. Вы наверняка проголодались после стольких трудов.

— Я не голодна, — Мызгарь обняла себя за плечи. — Оставьте нас со Скарперией наедине...

— Он на Той Стороне, — подсказала председательница. — Ты сможешь встретиться с ним не раньше, чем через пятьдесят–шестьдесят лет.

— У меня нет столько, — слова, сказанные вот так запросто, напугали Нинель. Она хотела бы вцепиться в Мызгарь, выбить из неё ответы — однако из той словно пропала всякая искра жизни. — Нинель, ты должна знать: я — ошибка. И ты — ошибка. По их с Шу замыслу мы не должны попадаться никому на глаза, пока Инспектор не покинет город. Здесь все в сговоре!

— Это правда, — Йованке ничего не стоило подтвердить столь пылкие слова, — однако не принимайте её слова на свой счёт, Нинель. Я просто забочусь о том, чтобы ваше пребывание в городе оставалось комфортным, несмотря на в высшей степени экстраординарные обстоятельства.

— Вы хотите, чтобы я вам верила? Хорошо. Тогда скажите, что Лиза — не ошибка! — наша героиня схватила председательницу за руку, которая оказалась на удивление твёрдой; словно спазм сковал её, заставив пальцы скрючиться аккурат по форме трости. Выронив костяную палку, женщина с усилием схватилась за Нинель в ответ:

— Нет, Лиза действительно не ошибка. То, что произошло с ней, то, почему она ещё жива — вот это ошибка, — Йованка усмехнулась, хотя уголки её губ были торжествующе возведены в улыбке.

— Почему? Расскажите мне, почему!.. — девушка постаралась освободить свою руку. Чем яростнее она дёргалась, тем сильнее председательница сжимала ей пальцы — словно собака, обезумевшая от вкуса крови, уже не могла позволить жертве сбежать. Вскоре наша героиня оставила любые попытки сопротивления, поняв безвыходность своего положения: она — заложник.

— Давайте договоримся, — Йованка медленно отпустила дочь своей подруги; та потёрла запястье, стараясь забыть ощущение цепкой неволи. — Вы послужили городу, и я готова пойти на уступки. Я отвечу на три ваших вопроса. Любых, Нинель, абсолютно любых. Это не значит, что они должны быть болезненными или бессмысленными, так что тщательнее выбирайте слова.

Нинель. Елизавета. Фаина. Леонид. Валентин. Шу. Столько имён крутилось в голове Нинель, что она не сразу смогла выбрать одно. Задумавшись, наша героиня принялась перебирать в голове все возможные комбинации слов, чтобы выудить как можно больше информации с минимум усилий — картинка не складывалась, словно в молочном пазле появились цветные детали.

— Вижу, ситуация застала вас врасплох, — Йованка указала на ворота. — Вернёмся в ваш дом, выпьем чаю. Когда вы отдохнёте, умные мысли с большей вероятностью посетят вашу голову.

— Иди, — «благословила» Елизавета. — Я скоро к вам присоединюсь.

— Попрощайтесь. Я подожду у ворот, — в отличие от девушек, председательница выглядела вполне довольной исходом беседы, и, не без труда подняв трость, отправилась к выходу с погоста. Мызгарь больше не смотрела на неё — она сразу бросилась обнимать Нинель.

Перед тем, как их объятья разомкнулись, наша героиня почувствовала, что в её ладонь ложится клочок бумаги. Засунув его в карман, девушка не спеша пошла вверх по дорожке, изредка оборачиваясь, чтобы заметить, как похожа сейчас её подруга на загадочную незнакомку, встретившуюся ей на пути в первый день. Если бы Нинель только знала, что это не первая их встреча — она бы и не посмела разбить ей сердце своим жестоким недоверием.

***

ДЕНЬ 5. ОСКОЛОК 2

***

Фарфоровый носик чайника ударился о край чашки: дзиньк–дзиньк. Йованка наливала чай медленно, отмеряя каждую каплю. Ни одного лишнего пятна не осталось на голубоватой скатерти, застеленной в гостиной Лавочкиных. Хозяйка дома и не знала, что, оказывается, её жилище может быть таким аккуратным, пока её быт не нарушала эта странная женщина.

— Вы подумали над своими вопросами? — гостья подставила блюдце под руку Нинель. — Будьте, пожалуйста, осторожнее. У меня сердце сжимается от мысли, что вы можете облиться и ошпариться.

— Только этого мне не хватало, — постаралась отшутиться Нинель. Слова её звучали вымучено и устало. — Скажите...

— Нет, вы мне скажите, — перебила Йованка, — вы ещё хотите уехать?

— Д–да, — голос вновь выдал сомнение героини. — Я ведь уже уезжала раньше...

— Уезжали, конечно. И всегда возвращались, — председательница подвинула менажницу, в которой лежали конфеты в разноцветных обёртках. — Свежая поставка, прямиком из Столицы. Вам понравится.

— Н–нет, я... — Нинель замотала головой. Отчего–то при упоминании Столицы её сердце вновь заныло — и выстрел резкой боли прошёлся от бедра до шеи.

— Вам плохо, Нинель? — как всегда участливо спросили девушку, но та лишь помотала головой в ответ. — Если вам больно, страшно или...

— Откуда вы знаете? — нашла в себе силы спросить хозяйка дома. — Почему вы знаете столько всего обо мне? Откуда? Неужели в каждом цикле вы вот так бесцеремонно врывались в наш дом, «заботились» обо мне и... и... и что ещё? Зачем вы здесь?

— Потому что кто–то должен заботиться о вас в отсутствие Камиллы. Она рассказывала про вашу чрезвычайно тонкую нервную организацию, — отставив чашку в сторону, Йованка принялась разливать напиток в другие кружки, что стояли по периметру стола. — Видите ли, вы с детства весьма слабы. В два месяца у вас случился первый приступ эпилепсии. В четвёртый приступы стали настолько частыми, что однажды вы сильно ударились головой — Михаилу пришлось вас оперировать. Подробностей не знаю.

— Вам какое до меня было дело?.. Моя мама никогда о вас не рассказывала... — Нинель закрыла рот руками. Её почти душило ощущение надвигающейся трагедии, но вместе с тем сердце билось в предвкушении, что загадка скоро разрешится.

— Вы хотите уехать или нет? — Йованка настойчиво повторила свой вопрос. Наша героиня кивнула. — Тогда я сделаю вид, что не заметила, как грубо вы со мной разговариваете. Дело в том, Нинель, что те люди, что жили в этом доме, не были вашими родителями. Ваша мать — я, — голос председательницы оставался спокойным. Её скрюченные пальцы указали на одну из конфет, которая называлась «Материнская милость». — Попробуйте, Нинель, вам понравится.

— Мне ничего тут не может понравиться! — девушка вскочила с места, опрокинув стол. Она сама не ожидала от себя такой силы. Звон фарфора, разлетающегося на куски, и стук падающей на пол Йованки кое–как приводили её в чувство. Схватив идола, Нинель подняла его высоко над головой. Муки совести от грёз пропали. Она вполне допускала, что может ударить эту женщину, что назвалась её матерью, или размозжить ей голову; всё равно цикл запустится заново, нет, день начнётся с начала, и город проснётся, словно ничего и не было. Такие мысли посещали её, вселяя ложную надежду, будто Йованка врёт; однако странное чувство в груди подсказывало, что всё, сказанное за этим столом — правда.

— Вы, конечно, можете меня убить, но тогда никто не расскажет вам... — женщина выставила одну руку вперёд, закрываясь не от «дочери» — от идола.

— Замолчи! — ревела Нинель, размахивая костяным китом, как грозным оружием. Из воздуха на неё как будто бы смотрели глаза тех, кого она звала родителями, глаза Антона — и его губы мягко согревали ей ухо; то, что происходило, вызывало у неё головокружение, подсказывающее, что сердце не выдержит и вот–вот остановится.

— Нинель, прошу вас, не забывайте правильно дышать! — Йованка почти кричала, сохраняя при этом вид человека, который с искренней заботой готовится оказать помощь нерадивому ребёнку. — Считайте предметы. Давайте посчитаем вместе. У стола сколько ножек?

— Четыре! — Нинель ударила себя идолом по голове.

— Неверно, три, — поправила Йованка. — Считайте дальше.

— Три! — девушка вновь приложила себя, и кровь брызнула на стол и в лицо председательницы; та стёрла со щеки каплю. — Две! Одна! Я не могу! Я сейчас!..

— Сдохните? — снова смешок. — Такого не будет. Паническая атака коварна тем, что она никого не убивает. Страх смерти, знаете ли, бывает даже действеннее смерти, — Йованка встала, опираясь на поваленную мебель. Она заглянула в глаза своей «дочери» так, как когда–то смотрела на неё ненастоящая «мать». — Отдайте мне свою игрушку, я унесу её из вашего дома. Вот так. Умница. Вы правда умница.

Прикрыв лицо руками, Нинель рухнула на стул, но промахнулась — и вместо этого упала на пол. Боль ничего для неё не значила. Притуплённые чувства пытались вырваться наружу — наша героиня сопротивлялась им, изо всех сил стараясь делать вид, что сохраняет контроль:

— Это вы остановили время?

— Да, — Йованка подняла стул и упала на него, словно её тело вмиг потяжелело. Скрестив ноги, женщина опустила сгорбленные руки на колено. Легко представить такую позу где–нибудь на пресс–конференции, никак не в центре хаоса запечатанного дома. — И я сделаю это снова — ради вашего блага, Нинель. Видите ли, ваша смерть — это неизбежность, с которой я борюсь уже почти двадцать пять лет. Не важно, уезжаете вы или остаётесь — она выглядит, как неизбежность, но я верю, что, предсказав все возможные комбинации факторов, мы сможем вас спасти.

— Я больше не хочу уезжать, — прошептала Нинель.

— Радостно это слышать, — в голосе председательницы прорезался елейный сарказм. — Учитывая, сколько всего я для вас сделала...

— Я хочу остановить вас, — девушка прикрыла лицо руками. — Нет, не вас. Тебя, мама. Я остановлю тебя, чего бы мне это не стоило!

— Попробуйте. Желаю вам удачи... в этот раз, — подтянув к себе трость, Йованка встала, опираясь на неё. — Признаю, единожды вы близко подобрались к своей цели, однако, как видите, преуспеть вам не удалось: я охрамела, но не сдалась. И не сдамся теперь.

— Сдашься. Я тебя заставлю! — наша героиня привстала, опираясь на вытянутые руки. Плечи, что оказались выше головы, налились свинцовой тяжестью.

— С чего начнёте? — Йованка медленно похромала к выходу, переступая через разбросанную повсюду посуду. Женщина остановилась, только когда услышала голос Нинель, продравшийся из–за шума кашля:

— Найду автора дневников.

— Он перед вами, — усмешка вернулась на лицо председательницы. — Это я рассылала вам дневники. Записи, которые появляются в них — побочный эффект перемотки времени. Просто вырванные из контекста отблески реальности, которой не суждено продолжаться.

— Тогда почему... Почему... — Нинель встала, пытаясь найти опору в мебели; она с трудом могла сообразить, как ей передвигать конечности, чтобы снова не упасть. — Почему мои дневники написаны от мужского лица?!

— Потому что я хотела сына, — «мать» полностью развернулась, чтобы посмотреть на мучения своего ребёнка. Через приветливо–отстранённое спокойствие в её взгляде пробивались слёзы. — Первым родился мальчик. Он не выжил. И ни один из мальчиков не выжил. Зато девочка — выжила. Теперь вы здесь, говорите, что остановите меня. Я — причина, почему вы существуете. Вы вылезли из моего чрева, и я сделала всё, чтобы не ушли в землю раньше, чем проживёте свою жизнь, — Йованка подошла поближе к Нинель, ласково убирая волосы с её лица. — Вы когда–нибудь видели, как упаковывают детей? Нет? Мызгарь упаковывал вас при мне. В отличие от взрослых, младенцев кладут в коробку полностью — замуровывают в гробницах, достойных фараонов. Я видела много преступлений, но самое ужасное из них — убийство материнского сердца.

— Матушка, разве вы не видите... Вы мучаете меня! — Нинель обессиленно упала на комод, сметая его содержимое на пол: книги, фотографии в рамках, косметику. Теперь, когда она убедилась, что это — чужое, ощущение, что она должна сделать, только укрепилось в ней.

— Что вы знаете о мучениях, — Йованка подняла фоторамку и, посмотрев на неё несколько секунд, поставила обратно на комод, рядом с лицом Нинель. На цветном снимке застыла счастливая пара, сжимающая большой китовый бивень, на фоне отупевшего взгляда развороченного животного. Его алые внутренности казались дефектом плёнки на большой картине. — Я перезапускала цикл за циклом, зная, что моё дитя, то, ради спасения которого мне пришлось возглавить город и заключить сделку с Инспектором — предаёт меня: уезжает, выгоняет, поносит последними словами. Двадцать пять лет, Нинель, почти двадцать пять лет я смотрю за тобой — и не могу признать тебя своей дочерью.

Всхлип Нинель вышел настолько жалким, что мог бы тронуть многих — но не её собственную мать. Она достала из внутреннего кармана небольшую коробочку, вперив в неё взгляд.

— Мама, скажи, зачем я живу?.. Чтобы развлекать тебя? Мне не нужна такая жизнь! Если ты хотя бы немного любишь меня, давай закончим её как можно скорее! Я безумно, безумно устала!.. Я потеряла всё, во что верила, и всех, кого любила. Антона...

— Не было никакого Антона. Твои воспоминания — как царапины на пластинке, вызванные острой иголкой — силой Той Стороны, — теперь в голосе Йованки появилось раздражение. Она помогла дочери встать на ноги и усадила на диван. Коробка осталась лежать на комоде, там, где прежде стоял китовый истукан. — Те, кто тебя любят, сейчас в этой комнате. Остальные только думают, что любят.

— Наконец–то ты назвала меня «на ты», — наша героиня не узнавала саму себя. Сосущая под ложечкой пустота распространялась по её телу, словно фантазии, ошеломившие реальностью. — Почему ты сказала про Ту Сторону?..

— Потому что она существует. Это не байка, Нинель, нет — материал, с которым можно работать. Просто мы ещё не разобрались, каким именно образом. В городе жил один человек, который приблизился к разгадке, но он исчез, — Йованка села напротив, продолжая совершенно спокойно рассуждать о вещах, которые, возможно, пророчили её преступления. — Его звали Никола Рыжкин. Безумный учёный, положивший на алтарь науки собственного сына. Хорошо, что он тебе не нравится — я бы не хотела, чтобы между вами возникли неуставные отношения.

— Не говори о Вале плохо...

— Он сам свидетельствует о себе. Его поступки заставляют усомниться в адекватности всего вашего поколения, — по улыбке женщины можно было считать, что это шутка. — Броз ничем от него не отличается — такой же самодовольный дурак.

— Что ты сделала с ними? С Брозами?.. — Нинель почувствовала, как по щеке бежит обжигающая слеза.

— Если ты хочешь спросить о Фаине, то она стала жертвой побочного эффекта в наших исследованиях. Я надеялась, что она сможет помнить тебя. Увы, не всегда наши предположения оказываются частью чужой правды, — мать помедлила, прежде чем продолжить. — Оставь мысли о тех, кого не спасти. Давай вернёмся к насущным делам. Я подозреваю, что Инспектор — не человек, поэтому он способен преодолевать оковы пространства и времени. Мне доложили, что вчера он прибыл в город, и теперь шастает в надежде найти «ошибки» — вещи и людей, которые не должны существовать. Мы должны как следует спрятать следы. Если ты откажешься со мной сотрудничать — придётся принять меры.

— Лиза!.. — выпалила Нинель. — Что будет с Лизой? Что с ней уже произошло? Она — ошибка или нет?

— Что тебе должно быть до Лизы, дитя, — Йованка отошла к комоду. — Впрочем, сделаем вид, что это один из тех вопросов, что я тебе задолжала. Лиза жила в хосписе, который после смерти оставил мне мой отец — твой дед. Шувалов ставил над ней опыты, но не добивался очевидных успехов. Тогда я предложила ей уникальную возможность выжить — заменить органы на те, которых коснулась Та Сторона — благо, она способствует ускоренной регенерации клеток и, по нашим данным, не вызывает негативных побочных эффектов...

Нинель схватилась за живот.

— Не бойся, к моменту первой операции ты уже была мертва. Я бы не допустила оперировать живого ребёнка — тем более, того, что семь месяцев носила под сердцем, — послышался щелчок. — И я никогда не отдавала приказа убить тебя. Всё, что мне нужно — чтобы ты не мешалась, пока в городе Инспектор.

Йованка повернулась к дочери. В её руках мелькнул револьвер. Она пять раз нажала на курок, оставив в плоти Нинель три небольших отверстия. Кровь залила серую мебель и отдельные капли достали до белоснежного потолка.

— Усов скоро придёт, чтобы перевязать твои раны. Не дёргайся слишком сильно, чтобы не потерять много крови — у Миши сегодня много других пациентов, он может просто не успеть, — председательница убрала оружие обратно в коробочку, а затем засунула её во внутренний карман плаща. Женщина спокойным шагом, точно так, как шла до этого вниз по Тросовой, покинула дом, оставив девушку сидеть в собственной крови.

Чернеющие дыры, обрамлённые светлыми тканями, казались такими же привлекательными, как ямы в земле. Нинель поместила в одну из них палец, но, почувствовав невыносимую боль от распирания плоти, тут же его убрала. Слёзы катились по её лицу, а беззвучный крик оставался на уровне стона. Глазами она искала хоть что–то, что могло бы облегчить её страдания, но не находила.

Пули прошли в ноги нашей героини, но у неё не получалось пошевелить даже тазом. Вынужденно наблюдая, как солнце заходит за горизонт, девушка тихо повторяла: «Если вы существуете, Матерь и Отец, прошу, пусть эта история закончится. Пусть закончится. Пусть...» — когда она в очередной раз перебила собственную мысль, позвав Отца, Нинель показалось, что глаз идола, лежащего на полу, странно блеснул. Жаль, что это был всего лишь отблеск умирающего солнечного зайчика, забывшего, что наступает вечер.

Рука Нинель легла на живот, где в кармане притаилась записка. Достав её, несчастная постаралась сосредоточиться на содержании, хотя убористость и витиеватость почерка, а также многочисленные помарки этому никак не способствовали: «Прости меня, Нинель, я обманывала тебя. Да, мы были подругами, но без тебя — физической тебя, — я умру, а умереть я боюсь больше, чем потерять твоё доброе расположение. Я трусиха и слабачка, поэтому пишу эти слова, раздумывая, как мне смотреть в глаза тебе на следующее утро. Прости, прости, прости. Я втянула тебя в битву, которую невозможно выиграть. Пожалуйста, не умирай. И спасибо за твои доброту, почки, печень и сердце».

Когда наша героиня отвлеклась от записки, то увидела перед собой зловещую маску кота, не означающую ничего хорошего. За её глазницами можно было разглядеть пустоту.

— От вас пахнет сырым мясом, товарищ Усов, — из последних сил выдавила Нинель.

— Я хищник, мя–я–яуледи, — старик схватил тело девушки в охапку и понёс его в спальню; он шёл с такой уверенностью, словно точно знал, куда держит путь. Изредка Усов покачивал Нинель, как младенца, нуждающегося в срочном утешении грудью — и не находящего её. — Вам придётся обещать мне, что вы заснёте, а завтра не будете выходить из дома. Иначе панна очень мя–я–усердится.

— Ладно... — прикрыв глаза, героиня приготовилась к большей боли. К её удивлению, Усов принёс с собой обезболивающее. — За эти дни я узнала что–то про всех жителей — кроме вас.

— Правильно, что ты болтаешь, — согласился товарищ «кот», вынимая пинцетом пули и наскоро зашивая раны. — Нечего тебе про честных людей разведывать. Иди копайся в актуальном мусоре. Мя–я–яу.

— Мусоре? Вы не мусор! Если послушать некоторых, вы — самый полезный член общества. Кроме того момента, что вы нужду в соборе справляете... — Нинель постаралась улыбнуться, представляя, улыбается ли её собеседник в ответ; вряд ли.

— Мя–я–яу, — вместо ответа протянул он, — мр–р–р.

— Буду считать, что вы так извиняетесь передо мной, как свидетельницей, — теперь пациентка рассмеялась, хрипло и жалко.

— Что–то вы разболтались. Какое хорошее обезболивающее выбрала для вас панна председательница! — Усов стал «лизать» перчатку, всю забрызганную кровью. — Не трудитесь встать. Слабость — это мур–р–рмально, даже естественно. Закрывайте глаза и спите. Утро вечера дряннее.

— Мудренее, — поправила Усова Нинель, прежде чем тело выключилось, заглушая любую реакцию на внешний мир. Она чувствовала, что следующее «завтра» будет последним — если не для неё, то для матери, что так умело игралась с Той Стороной, задолжав ей встречу.

ДЕНЬ 3504 \ ДЕНЬ 6

Не так благотворна истина, как зловредна ее видимость. — Франсуа де ЛарошфукоДЕНЬ 3504

Солнце ярким шаром зависло в зените, разгоняя перистые облака в стороны. Елизавете оно напоминало ослепший глаз мертвеца, который пялится, кокетливо выглядывая из расстёгнутого мешка. Тогда Скарперия застёгивает его, чтобы не смущать свою малолетнюю невесту, и ласково, как гордый отец, улыбается, обещая, что всё будет хорошо. В такие моменты Лиза почти не верит ему; а кому или чему она верит? Себе и солнцу, что встало между ней и Той Стороной.

Темнота, разделяющая её и Небытие, манила к себе, шепча разными голосами: родителей, бывших друзей, знакомых, самого Скарперии; иногда девочке казалось, словно там, вдали, появляются невиданные существа. Однажды, долго всматриваясь в одну точку, ей привиделось, будто оттуда вылетел большой кит, чьё дыхание потрясло окружающий лес, а вода, вырывающаяся из плоти, потушила солнце — но картинка оказалась мимолётной. Точка, тем не менее, посерела, как будто рана на идеальной плоти Той Стороны. Да, оттуда приходило невиданное — и работа таких, как Скарперия, состояла в том, чтобы невидимое консервировать и отправлять на изучение в Столицу.

«Города древности носили менее пафосные и куда более лаконичные названия — и ни один из них не выстоял. Столица будет стоять вечно, потому что она лишена недостатков реальности, — объяснял девочке по вечерам старик, когда она сменяла его маску тренажёра для лёгких на тоненькую сигаретку из местных трав. Скарперия откашливался после первой затяжки, вновь прикладывался к спасительным испарениям — и продолжал курить. — Ты знаешь, что такое «отправиться в Столицу», Лиза? До того, как Матерь открыла нам тайну Той Стороны, так называли явление, именуемое у неверующих чудаков смертью. Глупцы!.. Смерти нет! Есть только... Есть только... Есть только... — он закашлялся, забрызгивая лицо невесты зеленовато–жёлтой слизью. Лиза вытирала лицо платком и продолжала смотреть на своего престарелого суженого, служителя в церемониальной робе, которую он никогда не снимал, готовясь к собственным «похоронам». — Есть только... Только...»

«Столица», — закончила за него подопечная, вызвав улыбку на лице старика. Она хотела стать прилежной ученицей, чтобы ей никогда не пришлось «отправиться в Столицу».

В тот день же она сидела не за книжками в подвале морга, а наверху скалы, и смотрела, как солнце–глаз безразлично освещает этот мир — всё, кроме настоящей Той Стороны. Лиза с усилием согнулась, пытаясь дотянуться до земли, и, когда ей это удалось, схватила камень — тут же швырнув его в сторону Небытия. Или Всебытия? Никто не знает. Она тоже. Но от столкновения с границей незнания становилось не по себе.

Девочка сняла коляску с предохранителя, с трудом развернулась на ней, преодолевая препятствие из мелких камушков, и стала медленно спускаться с горки. Внизу её ждал Скарперия — сгорбленный, сухой старик, чьё лицо полностью состояло из морщин, а глаза выражали вечную усталость; говорят, немногие доживают до его возраста. Он же всегда шутил, что так говорить не оптимистично — хоть именно возраст прибавил ему оптимизма.

Подул сильный ветер; Скарперия придержал широкополую шляпу, чтобы она не улетела, и крепче сжал китовую трость. Его лицо на мгновение разгладилось, озарившись тёплой улыбкой. Когда Елизавета спустилась, он засунул трость между рукой и туловищем, и взялся за коляску. Как бы тяжело ему не было, а всё же старик ухаживал за сироткой, как мог.

И это одно из самых тёплых воспоминаний Елизаветы Мызгарь, которому ещё только суждено произойти.

ДЕНЬ 6

Камни мостовой, неровные и неодинаковые, мокрые от дождя и разбившиеся от упавших деревьев и столбов, мешали девушке бежать. Она уже десять раз пожалела, что решилась на авантюру, но отступать было некуда — Нинель не справится с правительственным посланцем в одиночку. Этот человек, нет, тень человека, Палец всемогущего Отца, расхаживал из одного дома в другой, не обращая внимания, «запечатан» он или нет, и одним мановением руки возвращал к жизни тех, кто должен был существовать. «Чудовище!» — в сердцах бросала Елизавета Мызгарь, думая о том, как ей предстоит встретиться с ним лицом к лицу. Служительнице казалось, что его светло–голубые одежды мелькают тут и там, а взгляд — непременно строгий и осуждающий — пронзает копьём между лопаток. И всё же Лиза бежала что есть силы, надеясь если не спасти, то увидеть свою дорогую подругу. Внутри от мыслей о Нинель скручивались внутренние органы, те самые, пересаженные.

Они, пожалуй, больше чем друзья. Они больше чем сёстры. Они — как один человек, по нелепой случайности раздроблённый на две неравные половины.

Привычка ходить босой вновь подвела Мызгарь — девушка, поскользнувшись, рухнула на мостовую и разбила щёку. Алые капли быстро растеклись по камням, омываемым дождём, а на руках остались лишь розовые разводы. Поднявшись, Елизавета бросилась вниз по улице, и снова опустилась на землю, как послушный манекен; на этот раз от камней её отделял локоть. Платье со скрипом порвалось по шву, обнажив плоть с раной, забитой мелкой крошкой. Заскулив от боли, служительница предприняла очередную попытку подняться. Она игнорировала и тошноту, и головокружение, и страх — лишь бы снова обнять Нинель. «Дождись меня, Нино, — молила она, — я уже почти здесь, чувствуешь ли ты меня?..»

***

..Что же наша героиня? Она открыла глаза, удивившись тому, что в коридоре горел свет. Нинель точно слышала, как в гостиной звенят тарелками, предполагая, что это Йованка. Или Йованки. Тени, ходящие по световому отблеску, дорисовывали в воображении целую толпу, скопившуюся в узком коридоре и неприветливой к гостям общей комнате.

Спустив ноги с кровати, Нинель нащупала свои пушистые розовые тапочки — те, что забыла в Столице — и пошла вниз по коридору. Ей казалось, что он уходил в землю — и так было всегда. И то, что потолок давил на неё, и то, что фотографии висели в рамках куда больше них самих — да, определённо, ничего не изменилось с её последнего пробуждения.

Она шла уже десять или двадцать минут, прежде чем заметила, что фото счастливой семьи Лавочкиных сменились портретами убиенных китов. Чем дольше девушка смотрела на них, тем явнее чувствовала холод, распирающий её грудь. Однако свет в конце коридора давал ложную надежду согреться — и она побежала к нему, надеясь забыть об нарождающемся ужасе.

Оказавшись в гостиной, хозяйка дома увидела двух молодых людей: один облечён в костюм химзащиты, запачканный кровью, с толстыми очками для сварки; рядом с ним стояла девушка, наверняка не достигшая восемнадцати или едва–едва переступившая положенный возраст. На руках незнакомка держала ребёнка, обёрнутого в кружевное одеяльце внутри кожаного мешка. Оба посмотрели на Нинель, поначалу не говоря ни слова. Затем девушка, слегка натянуто улыбнувшись и прищурив один глаз, обратилась к подошедшей:

— Кажется, я оставила свою книгу на чердаке. Не будете ли вы так любезны, не принесёте мне её?

Моргнув, Нинель поняла, что перед ней — Йованка. Девушка, ещё не ставшая председательницей, протягивает одну руку в надежде, что воришка отдаст ей красный фолиант. Но воришка себя таковой не ощущала, хоть и быстро поняла, что искомое при ней — в сумке, оттягивающей плечо.

Обернувшись, наша героиня посмотрела на книжные полки. Все шкафы заполонили те же самые книги, подписанные той же самой рукой, с абсолютно одинаковым почерком. Каждая из них говорила о разном — одна содержала записи учёного — поклонника мортимарха, другая — кулинарные рецепты, третья представляла собой летопись смертей. Экземпляры были пронумерованы от одного до восьмитысячного. Увлёкшись рассмотрением книг, Нинель не заметила, куда ушла председательница.

На том месте, где стояли Йованка с её приятелем, теперь сидел человек, облачённый в нежно–голубой балахон, скрывающий его голое тело, с головой китёнка, насаженной на шею, будто на шпажку. Кит обессиленно открыл рот, от чего по его синевато–зеленоватой коже потекла тонкая нить крови.

Хотя он просто сидел, смиренно ожидая своей участи, Нинель почувствовала закипающую внутри ярость; она схватила ближайший подсвечник, не заметив, как он превратился в нож, и подошла к человеку–киту. Тот медленно повернулся к ней одним глазом, ещё влажным и хранящим отпечаток жизни, какой она ему запомнилась. Едва девушка замахнулась, как её схватили под руку:

— Стой! Ты же убьёшь его! — Валентин, что появился прямо за Нинель, выглядел обеспокоенным. — Хотя валяй. Ты же делала так сто раз! Давай, убей наш Город!

— Валя, это кит! Причём тут вообще город?! — потенциальная убийца дрожала, чувствуя обжигающее прикосновение другого человека; она кинулась к нему с объятьями, стремясь согреться. Валентин не сразу, но прикоснулся к ней в ответ.

В дальнем углу кто–то зашевелился. В дверцы шкафа забарабанили, словно в железную дверь. Звук распространялся по всей комнате, отталкиваясь от стен и преумножаясь. Нинель и Валентин, не отпуская рук друг друга, подошли к шкафу; учёный дёрнул ручку на себя. Когда дверца открылась, скрипнув на несмазанных петлях, оказалось, что внутри сидела Фаина Броз.

— Нинель права, Город тут ни при чём, — больная говорила совершенно спокойно, в её голосе отражалась сама жизнь, — мы стали жертвами амбиций одного человека, который и поставил нас в неловкое положение.

— Мы — заложники, — сухо констатировал Леонид Броз, объявившийся у комода, где прежде возвышался идол; теперь там горел настоящий камин, потрескивающий дровами и газетами. Юноша прикрыл светлые глаза, которые начинали слезиться от яростного пламени, поглощавшего останки семейного портрета.

— Что нам делать–то?! — не выдержал Валентин, бросая руку Нинель.

— Жить дальше? — предложила Фаина, обняв себя за плечи. — Нет, не пойдёт... Если мы продолжим, то просто съедим друг друга, и так из одного цикла в другой. Должен же быть способ заставить время вернуться в нужное русло... Должен быть...

Нинель сглотнула слюну, набежавшую в сухой рот; она хотела ответить, однако слова скатывались обратно в глотку, а руки преступно дрожали.

— Нет ничего хорошего в том, чтобы есть человека с головы. С головы вообще никого нельзя есть — это закон. Какой там пункт?.. — Фаина обратилась за поддержкой к брату. Леонид остался непреклонен к словам безумицы.

— Ты что, не допускаешь даже малейшей вероятности, что есть такой исход, при котором никого не съедят? — путаница вызывала в Валентине раздражение. Стоило Нинель моргнуть, как он превратился в гигантского китового идола. В отличие от них, Леонид и Фаина остались самими собой — с той картины, что больше не существовала.

— Мы должны уехать, — Леонид крепко сжал руку сестры, — это наша с Нинель судьба.

— Если судьба, конечно, существует, — хозяйка дома скрестила руки на груди и тут же поёжилась, представляя ночную встречу с Елизаветой; во взгляде маленького Леонида она прочитала нежность, какую дети копируют у взрослых во времена своей первой влюблённости. Жаль, что спустя мгновение и брат, и сестра обратились в пепел, оставив нашу героиню в одиночестве.

Ей оставалось только идти по коридору — к выходу из дома. В боковой комнате, в котельной, горел свет. Она заглянула туда, чтобы увидеть непривычную картину: множество жителей, с которыми она и словом не обмолвилась, стояли по периметру комнатушки и смотрели в стену. Головы они держали в руках. Между ними выделялся человек–кит, продолжающий сверлить Нинель мёртвым взглядом.

— Ты — Э’Тащэм–Васот? — догадалась Нинель. Кит, однако, покачал головой, от чего на грудь ему вывалился кусок прозрачного жира. — Тогда ты, стало быть, город? — теперь ей кивнули. — Чего ты хочешь от меня, Город?..

— Жить, — произнёс голос, — я хочу жить.

— И почему ты хочешь жить? — Нинель спохватилась. — Знаю, звучит глупо... Однако я вот уже не уверена, что хочу продолжать эту пытку, особенно после того, что сегодня сказала Йова... мама. Неужели она права и всё, что я вижу, чем дорожу, чего желаю — выдумка? — кит вновь покачал головой. — Объясни, я не понимаю...

Хотя уродец остался на месте, голос переместился за спину нашей героини. Она боялась обернуться, подозревая, что увидит гигантскую пасть — однако теперь с ней говорил не кит, нет, а настоящий человек. Невозможно было объяснить, принадлежал ли голос мужчине или женщине — он звучал как десятки голосов, один из которых просто оказывался сильнее:

— Человек — философия, Город — математика. Последний может существовать без человека. Существовать — не значит жить. Существовать — значит страдать летаргическим сном, который в любое мгновение может оборваться смертью, — незнакомец вздохнул. — Каков смысл такого существования?

— Не хотите же вы сказать, что биологическое существование само по себе наполняет жизнь смыслом? Как–то мелковато на фоне всех этих бредней про величие державы, важность культуры и ценность межличностных отношений, — втянув сопли поглубже в нос, Нинель поняла, что у неё безумно болит голова. Она потёрла затылок, стараясь стереть признаки боли, но ничего не выходило. — Так или иначе, моё существование — ошибка... Моя жизнь — ошибка...

— Ошибка, которая привела к удивительным последствиям. Вас не должно существовать — вероятность вашей жизни настолько ничтожна, что, назначая Йованку хранительницей Маяка, никто не задумывался о вашем воплощении, — теперь неизвестный выражал своё восхищение. — Нинель, вы — сокровище, пусть и опасное сокровище. И всё же в вашей жизни есть смысл. Вы напоминаете скептикам, что чудеса случаются.

— Отец... — Нинель медленно обернулась, — это ты?..

Перед ней стоял человек, чьё тело обезображено шрамами. Его лицо и шея оставались чистыми, в то время как остальное тело покрылось вонючей китовой кровью. Никаких половых признаков она у него не различила, и раны, располагавшиеся в виде якоря, не давали ей на то никаких намёков.

— Вы ошибаетесь, я не Отец, потому что Отец всегда был с вами, а я пришёл в ваш город лишь двадцать минут назад, — и всё же в голосе незнакомца было что–то отеческое: тепло. Но такое тепло бывает и у некоторых жертв к своим обидчикам.

— Тогда кто ты?.. То есть вы? — Нинель сделала шаг навстречу тому, кого не знала, и люди позади неё, обезглавленные и «нормальные», повернули хрустящие шеи. Они накинулись на кита и разорвали его, словно по незримому приказу свыше.

Человек обтёр свою правую руку об живот, сделав её от этого лишь более грязной; теперь Нинель видела, что одна его конечность гораздо короче другой, и на ней отсутствуют два пальца. Хотя незнакомец отказался от звания Отца, его выражение лица, принимающее и сострадательное, вызвало у Нинель позабытое чувство — поиск родительской любви. Она прикоснулась кончиками пальцев к предложенной руке и почувствовала, как тепло разливается по её телу, локализуясь в затылке и в ногах. Боль, что мучила её каждую секунду, притихла, уступая место внутренней уверенности, будто всё идёт по плану. Последним, что услышала девушка, было:

— Часы — странный предмет. Опять застыли на месте...

После этого сон закончился, погрузив нашу героиню в желанную тишину и темноту, которых так не хватало в предыдущие дни. Боль отступила, и в душе, наконец, рассосалась тревога последних событий. Нинель вдруг поняла, что нужно сделать — запустить Часы вновь. Эта мысль как бы произвольно зародилась в её голове, став непременным спутником на пути к финалу.

Вдруг у девушки закончился кислород — это Мызгарь закрывала ей лицо тряпкой, чтобы несчастная не закричала, резко проснувшись. Когда хозяйка спальни открыла глаза, то поразилась тому, что помимо Елизаветы, чей взгляд выражал собранность и опасность, её окружили товарищи Усовы. Именно так: в маленькой комнатке стояли четыре абсолютно одинаковых Усова, смотрящих сквозь дыры в маске в разные стороны.

— Нинель, нам пора бежать, — тихо и удивительно спокойно сказала Мызгарь.

— К–как мы это сделаем?.. — прошипела в ответ Нинель. Она указала пальцем на свои ноги. Гостья убрала одеяло и увидела раны, зашитые ровными стежками — вдоль и поперёк.

— Я понесу тебя, — уверенно ответила служительница, — так будет лучше всего. К тому же, я тебе обязана.

С опаской оглянувшись на Усовых, что сверлили стены своими ничего не выражающими дырами–глазами, наша героиня с явным беспокойством посмотрела на Елизавету. Та, закатив глаза, взяла ручку с комода и бросила её в угол. Тела не шелохнулись.

— Они тупые, Нинель. Я сама перешивала их.

— Перешивала?.. — теперь беспокойство Нинель перерастало в страх. — Что ты такое говоришь?

— Мне приказали, — вздохнула Мызгарь, всем видам давая понять, что им сейчас не до разговоров. Служительница повернулась к девушке спиной, подхватив её ноги так, чтобы было удобно нести. Покачиваясь, как тростиночка на ветру, изредка пыхтя себе под нос, Елизавета пронесла Нинель между телами Усовых в коридор. Там их стояло ещё больше. Оказавшись в гостиной, девушки замерли от удивления: теперь их ждала стена из «товарищей», которые смотрели прямиком на них. Один из «тупых» туш поднял руку к нарисованной морде и принялся делать вид, что вылизывает её. Мызгарь сделала шаг назад.

— Мур–р–р, — поприветствовал беглянок хозяин положения, настоящий Усов, — вы, должно быть, далеко намылились, панове? Что же, тогда нам придётся вас остановить.

— Нинель, настоящий здесь только один. Остальные — не более, чем куклы, которые делают то, что он говорит! — Елизавета так громко произнесла это, словно заклинание, которое устранило бы все её проблемы; однако вместо положенного эффекта сработал побочный: каждый товарищ в комнате обратил внимание на девушек.

— Ой, как неудобно, — Усов сделал шаг навстречу, и Елизавета, развернувшись, медленно побрела обратно. Она бы побежала, если бы не ценный груз и не мокрые от крови и воды ноги. — Беги, беги, всё равно тупик.

— Нинель, там тупик?.. — Мызгарь спросила с небольшой надеждой, которая не оправдалась, когда над ухом «угукнули». Тогда служительница замедлила шаг. По её щекам сами собой прокатились слёзы. — Он не тронет тебя, я не позволю!..

— Мя–я–яу, — согласился или опроверг Усов. Остальные тела медленно побрели в сторону девиц, словно по его команде. — Посмотрим, как ты переживёшь перо под ребро, Лизонька. Очередное!

Сжав руку в кулачок, Нинель постаралась обтереть слёзы с лица подруги. Отчего–то наша героиня больше не плакала, не кричала, не паниковала: наоборот, её лицо просияло от улыбки — впервые за шесть бесконечных дней, прожитых в городе.

— Ты должна знать, — прошептала одними губами служительница, — умирать больно.

— Ничего, — снова шмыгнув носом, Нинель похлопала подругу по плечу. У той мурашки пробежали от жизнерадостности, которая вдруг проклюнулась в её подруге. Слова у обеих, казалось, исчезли, как вдруг Мызгарь запричитала: «Мстительная Матерь, повелительница кровей, услышь просьбу своей неверной служительницы...»

Неизвестно, ответила ли Матерь на её мольбы, однако в голову Усова прилетел большой камень, обмазанный в крови. Маска наклонилось вперёд, удерживаемая одной–единственной булавкой. Второй камень сшиб её, и теперь кошачье «лицо» Усова лежало прямо перед ногами Елизаветы.

Что же скрывалось под маской? Ничего. Половина головы (исключая нос), пришитая к жилистой, как у быка, шее. Плотно сомкнутые губы Усова, пышные, как у древних статуй, растянулись в улыбке — тогда мешок, прикрывающий мясо, натянулся, как барабан. Нинель вскрикнула, всматриваясь в сюрреалистичную картину, открывшуюся ей; Мызгарь нисколько не удивилась.

— Пожалуйста, не оценивай мои швейные навыки по данному образцу, — Елизавета улыбнулась, что делало ситуацию ещё более щекотливой для нашей героини. Она вцепилась в волосы Мызгарь руками и, что есть сил, крикнула:

— Бежим!

Когда девушки метнулись вверх по коридору, окно напротив Усова разбилось от очередного «снаряда»; бросив взгляд наружу, Нинель заметила Фаину Броз — такую же босую, с распущенными и спутанными волосами. Она, улыбаясь, уже подбирала следующий камень, чтобы бросить его в Усова.

В коридоре беглянки столкнулись с Валентином, который едва не приложил их камнем от неожиданности; Мызгарь еле устояла на ногах.

— Ты не ранена? — спросила служительница, поворачивая голову к Нинель. Пока наша героиня пыталась разобраться в том, как так получилось, Валентин закричал, что было мочи:

— Дуры, бегите!..

Его голос разнёсся по маленькой гостиной, будто по просторной зале, и Усовы набросились на него с оглушительным рычанием. Мызгарь едва успевала переставлять ноги, из–за чего Нинель видела, как проливается кровь на её серую мебель и белоснежные стены — и ничего не могла с этим поделать.

Дождь закончился, уступив место традиционной летней жаре; Елизавета, пыхтя и вздыхая, продолжала непростой путь, сама не зная, куда. Подруга же успокаивающе гладила её по голове, как бы хваля за проделанную работу.

— Мы должны уехать. Мы немедленно должны уехать! Спрячемся на станции и дождёмся поезда там, — причитала Елизавета. Она удивлялась тому, что город вновь опустел, точно так, как и в другие дни; Нинель уже ничему не удивлялась, кроме слов спутницы:

— С чего ты взяла, что поезд вообще придёт? Что завтра не наступит очередное сегодня?

— Интуиция подсказывает, что правительственный посланец сам со всем разберётся. Нам остаётся только наблюдать, как рушится город.

— Нет, нет, нет! Лиза, Город ни в коем случае не должен быть разрушен! — Нинель сжала талию Мызгарь коленями, стремясь остановить её. Девушка от такого закашлялась, и с её губ сорвалась кровавая капля. — Ох, прости меня, прости!.. Я сделала тебе больно? Больно же, да?

— Да, — Елизавета мотнула головой, стирая след слабости об рюшу на плече. — Неважно. Главное — что мы уедем. Всё получится. Должно получиться. Это тот шанс, который я жда...

Не успела девушка договорить, как в её живот прилетел кусочек булыжника. Она вновь согнулась пополам, едва не уронив Нинель.

— Вот она! Точно она! Бейте её, сестрицы и братья! — послышалось со всех сторон, даже, казалось, из–под земли. Служительница подняла голову, и ей в глаз вновь прилетел камень. Нинель закрывала лицо подруги руками, пока не поняла, что это бесполезно: камней стало слишком много. Из домов, прикрытых красными камнями, из тех, где никто якобы не живёт, стали выходить люди. Их лица, перекошенные яростью, наша героиня смутно вспоминала, но не более.

— Прости меня, — попрощалась Елизавета; она опустила Нинель на мостовую и ринулась прочь, к кладбищу. Толпа поспешила за ней, не обращая на раненую никакого внимания.

Оставшись одна, страдалица легла на землю, раскинув руки. На неё взирало безучастное солнце — мерило и судья этого мира. Оно светило одинаково всем: и столичным модникам, спешащим в стеклянные офисы, и диким народам в волшебных лесах, и отчаявшимся жителям трущоб на грани фронта... И ей, потерянной в небольшом городке девочке, вынужденной нести бремя чужих амбиций. Непосильное бремя. Нинель прикрыла глаза, стараясь представить, как бы она чувствовала себя в другом месте и в другое время; не получалось, потому что боль, ненадолго притуплённая осознанием важной миссии и, наверное, обезболивающим, возвращалась.

Могло ли всё сложится иначе — или её обрекли на заклание с самого начала? Никто не знал ответа на данный вопрос; никто, кроме правительственного посланца, который сейчас бродит где–то в городе.

ДЕНЬ 3607 \ ДЕНЬ 6 \ ДЕНЬ 3609

ДЕНЬ 3607

В зеркале отражалось бледное лицо девочки, которой только что исполнилось десять лет. Она не видела особой разницы между собой–настоящей и собой из прошлого, ускользнувшего только что сквозь её пальцы. Повертев головой, вглядываясь в каждый маленький шрамик и в каждую чёрточку, именинница пыталась высмотреть у себя морщины, представляя, как превратится в женское подобие своего благодетеля.

Скарперия сидел за столом вместе с другими наставниками. Как самый старший, он занимал пост рядом с директором, Йованкой Ло. Они о чём–то перешёптывались, да так громко, что окружающие, принимая их сплетни за шутку, иногда смеялись — по большей части из вежливости. Они же обсуждали серьёзный вопрос, и Лиза это знала:

— В отличие от волков, собаки не изгоняют своих из стаи.

— Какое досадное упущение эволюции! — отвечала председательница хосписа, — значит, нам пора стать волками.

Снова раскатистый смех. Елизаветы Мызгарь закрыла уши руками. Теперь возню толпы заменил шум крови, который был ничем не лучше, а наоборот, напоминал о движениях человеческого мяса внутри больной утробы. Пока оно двигается — живёт. Пока оно пугает — существует.

— Ты в порядке? — спросил Нино, что сидел полубоком, так, что его лицо не отражалось в зеркале. — Лиз, тебе всего десять, а не семьдесят, чего ты паришься?

— Хочу и парюсь, — девочка обняла себя за плечи. — Скоро я стану похожа на Скарперию и ты перестанешь меня любить...

— Я всегда буду тебя любить, — рассмеялся в ответ собеседник, — потому что ты никогда не будешь на него похожа. Может, он и удочерил тебя, но для меня ты никогда не станешь мызгарём и останешься Никезич.

— Какая красивая фамилия, — буркнула девочка. — Ничем не красивее, чем Мызгарь.

— Ну–у, у тебя всегда была тяга ко всему мистическому. Может, поэтому судьба и подкинула тебе такое испытание в виде фамилии–клички, — Нино широко зевнул. Елизавета поморщилась, слушая, как скрежещут его кости. — Слушай, пошли за стол?

— Не хочу, — слова прозвучали резко, как пощёчина.

— Почему? Они ведь собрались тут ради тебя. Мама испекла торт... — Нино подскочил к Елизавете, словно опасаясь, не случилось ли у неё чего. Он увидел, как одинокая слеза скатилась по её щеке.

— Не знаю, почему, Нино, не знаю. Просто я сейчас так счастлива здесь, с тобой. А там, с ними, я снова стану хорошей дочерью, прилежной ученицей, доброй подругой — кем угодно, но не собой. Мызгарём, — обтерев тыльной стороной ладони лицо, так, чтобы оно равномерно раскраснелось, она заглянула в глаза своего единственного друга. — Поцелуй меня.

— Чего?! — Нино действительно испугался этой просьбе, хоть на лице и его расцвела улыбка.

— Что слышал, — юная Никезич шмыгнула носом. — Нино, единственная причина, почему я счастлива — это ты. Даже если я умру, если ты умрёшь — всё не важно, потому что наша встреча произошла.

— Странная просьба, по дружбе ведь не целуются. Да и тебе десять, мне девять. Неловко как–то, — мальчишка стушевался. Через несколько секунд его лицо просветлело. — Я тебя не буду целовать, но кое–что пообещаю. Дай мизинчик. Ага, вот так. Когда мы умрём, я найду тебя на Той Стороне.

— Как ты меня найдёшь, если её не существует? — Елизавета вновь втянула сопли в череп.

— Пф, слышу голос Скарперии! Его мнение такое, у меня другое, — дети схватились пальчиками, крепко сжимая друг друга. — Если Той Стороны не существует, я создам её, чтобы найти тебя.

— Тогда я тоже буду тебя искать. Искать, пока не потеряю окончательно, — будущая Мызгарь прикрыла глаза. Она почувствовала, как лоб Нино легонько прислоняется к её лбу. Теперь они, соединённые клятвой и дыханием, на секунду стали единым целым, неподвластным времени и обстоятельствам.

ДЕНЬ 6

— Нина! Нина, нам некогда отдыхать, — позвал знакомый голос. Чуткие руки врача сжали запястья, а затем и горло нашей героини в попытке нащупать пульс. Нинель резко открыла глаза и стала глотать ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Капелька слюны попала на щёку Шу, и тот стёр её с улыбкой, словно ничего необычного не произошло. — Вот так, умница. Дыши!

— Я... пытаюсь... пытаюсь! — несмотря на приободрение, девушка почти не чувствовала в себе сил. Однако запах табака, исходящий от Шу, защекотал её ноздри и привёл в чувство. — Доктор, мне нужно к Часам!

— Знаю, — мужчина кивнул. — Хватайся за меня. Вот так, умница.

Пострадавшая обвила руками шею своего неожиданного спасателя, который нёс её, как пушинку. Девушке хотелось поблагодарить его — тревога оказалась сильнее, и слова, сорвавшиеся с губ, опередили вежливость:

— Могу я спросить, откуда вы знаете?..

— Отец мне сказал, — хоть доктор и отличался жизнерадостностью, в этих словах звучало настоящее ликование. — Он ждёт нас в башне.

— Вы когда–нибудь там были? — Нинель посмотрела на свои обезображенные ноги, которые побледнели, подсвечивая алые полосы. Когда товарищ Усов зашивал ей раны, девушка и подумать не могла, что это произойдёт так неаккуратно, словно старик вспомнил, что коты — хищники, и решил искромсать её, прежде чем спасать. Спонтанный приступ садизма, как у всех котов.

Вопрос Нинель мог бы остаться без ответа — она так глубоко погрузилась в свои размышления и зациклилась на боли, что из её мыслей выскользнула тема разговора. Голос Шу вернул её в реальность:

— Мне тяжело ответить на твой вопрос, Нина. Бывал, да — много лет назад.

— А Отец... какой он? — решила поддержать разговор наша героиня, вспомнив о своём видении. Она не дала Шу времени на размышления. — Мне сегодня снился странный человек с головой кита...

— Тебе нужно меньше впечатляться по поводу местного фольклора. Э’Тащэм–Васот, конечно, важная фигура в жизни нашего города, но не настолько, — теперь он рассмеялся. Руки его сильнее сжали Нинель, так, что теперь она чувствовала, насколько они грубые и мозолистые. — Отец — совершенно особенный человек, Нина.

— То есть — он человек? Не какой–то прозрачный дядька, который живёт на Той Стороне?

— Нет, Нина, он не прозрачный и не дядька, — пот его ладоней впитался в её кожу. — Он только выглядит, как мы, на самом деле же распоряжается пространством и временем. То, что он нашёл наш скромный город без компаса, полагаю, это доказывает.

— Вы шутите? — Нина посмеялась. — Ох, надеюсь, вы шутите! Не так уж и сложно его найти.

— Почему тогда за двадцать пять лет вы с Леонидом первые, кто приехал? — теперь голос доктора стал ниже и увереннее. — Потому что мы живём в большой мистерии. Знаешь, что такое мистерия? У наших предков, тех самых, на объедках цивилизации которых мы сейчас...

— Оставьте, пожалуйста, исторический экскурс при себе! — послышался срывающийся голос Леонида Броза. Затем выстрел. Нинель вздрогнула, зажмурилась и сильнее прижалась к Шу, изо всех сил прося Отца, чтобы ей показалось; однако нет. Доктор обернулся, и она, через щель между его туловищем и рукой, заметила несколько клонов Усова, которые всё это время шли за беглецами. Теперь в сердце каждого из них красовалась своя дырка от пули.

— Ты припозднился, — передразнил доктор, — уже почти развязка.

Леонид отбросил волосы с лица, показывая, как мраморные губы сжимаются в нитку от неудовольствия. Его светлые пышные ресницы всё ещё делали юношу похожим на невинное создание, однако камзол, испачканный в крови, и пистолет в руках красноречиво намекали на обратное. За спиной Броза, как тень, стояла его безумная сестра. Её можно было легко не заметить, так как она дичилась всего — и парадоксальным образом не боялась.

— Развязка, говоришь, — юноша хмыкнул, — у меня будет такой конец, который я сам выберу для себя.

— Так ты ответил на мой вопрос о существовании судьбы? Что её нет? — пальцы Шу медленно разжались, и Нинель почувствовала, как он успокоился. Леонид ничего не ответил и, схватив сестру за руку, потянул за собой вниз по улице. Мимо нашей героини и её спутника пробежали ещё несколько человек, которые не обратили на них никакого внимания.

— Куда это они? — осторожно спросила Нинель, выводя доктора из раздумий.

— На вокзал. Приказ Отца прост и понятен: доставить тебя к Часам, остальным — эвакуироваться, — они продолжили путь, — и я собираюсь выполнить его, чего бы мне это не стоило.

ДЕНЬ 3809

Мызгарь наворачивала круги вокруг стола, ожидая, когда же, наконец, придёт Нино. Прошло уже десять минут, а его всё нет. Впрочем, возможно, это девочка слишком распереживалась — она теперь нервничала всякий раз, когда речь заходила о друге, иногда не могла часами уснуть. Её сердце наливалось необъяснимым теплом, а мысли кружились вокруг него. Мрачные портреты, взирающие на неё со стен, больше не были проблемой. Она их не замечала и, по правде сказать, ничего не замечала — ей просто хотелось быть рядом и поддерживать Нино, что бы он там не замышлял.

Наконец, в дверь постучали. Елизавета тут же отворила её, натянув радостную улыбку, и увидела своего заплаканного друга.

— Не стой на пороге, — чуть мрачнее, чем следовало, поприветствовала его девушка. — Мне хотелось бы, чтобы ты знал: какая бы беда не приключилась, я с тобой.

Нино крепко обнял её — хозяйке дома оставалось только ответить нежностью на нервозность. Вскоре они расположились за столом, где чай уже успел остыть. Так они и сидели, пока друг не подал голос, а Елизавета, готовая ко всему худшему, вскрикнула, опрокинув чашку. Сорвавшись с места, она принялась суматошно искать, чем можно вытереть образовавшуюся лужу.

— Т–так вот, — запнувшись от переживаний, начал Нино, — ты милая, когда суетишься.

— Это явно не то, что ты хотел сказать, — Мызгарь вытянула из кармана платочек с вышивкой, которую закончила только вчера, и начала промакивать стол.

— И то верно, — теперь друг понизил голос, словно ему страшно было это произносить. — Всё так изменилось. Ты живёшь с паном Скарперией, я с мамой. Мы себе не принадлежим. Если бы я мог, я бы не...

— Ты бы «не» что? — не выдержала напряжения маленькая хозяйка дома. Она всплеснула руками. — Нино, у меня сейчас сердце остановится от переживаний!..

— Мама отправляет меня лечиться в Столицу, это значит... — слова дались мальчишке нелегко.

— Значит, мы больше не увидимся, — договорила Елизавета. Напряжение спало, и сердце успокоилось. Самое страшное, что она могла вообразить, уже произошло. — Я буду среди живых ещё два или три месяца. Доктор Шу сказал, что здесь невозможно найти донора сердца, как и совершить пересадку. Что за глупая шутка со стороны Йованки... — теперь хозяйка облокотилась на стол, заглядывая в лицо Нино. — Я так счастлива!

— П–почему? — гость поёжился. — Почему ты так улыбаешься?

— Потому что я вдруг поняла, что мы увидимся. Увидимся на Той Стороне. И ты увидишь, что я права насчёт неё и прочего бреда. Давай пить чай, остывает же!

ДЕНЬ 6

Нинель успела задремать на руках доктора, который укачивал её, словно ребёнка. Наверняка она чувствовала себя в безопасности рядом с ним лишь по той причине, что вспоминала свой первый вдох — болезненный, как и у всех детей, и внезапный, — на руках этого же человека. Он не подарил ей жизнь, но показал, как к ней приспособиться — значит, так должно быть, что именно с ним они поставят точку.

— Часы остановились, — заметил Шу, — и дождь собирается.

Медленно открыв глаза, Нинель оглядела площадь. Кое–где стояли копии товарища Усова, но они не подавали никаких признаков жизни. Доктор проходил сквозь них, словно шёл между деревьями в лесу, совершенно ничему не удивляясь. И это хорошо, потому что наша героиня устала как удивляться сама, так и переносить чужое удивление на своём хрупком эго.

— Как думаете, кто нас там ждёт?.. — спросила она, стараясь развеять надвигающуюся тревожность из–за Часов.

— Отец, — её проводник произнёс имя своего кумира так ласково, словно речь шла о настоящем родителе. После голос его погас. — Возможно, Йованка тоже добралась до Часов. Иначе почему...

— Простите, что отвлекаю вас от мыслей об экзистенциальном, но можете вы ответить на мой маленький личный вопрос? — Нинель ещё не успела договорить, как Шу ответил ей кивком: «Спрашивай». Прочистив горло и набравшись смелости, девушка снова нарушила тишину. — Йованка Ло — моя мать?

— Да, — не стал отпираться доктор. — Камилла тебе никто. По правде сказать, чем больше я задумываюсь о том, кем она была, тем больше понимаю, что не могу ничего вспомнить. Абсурд какой–то. Сегодня странный день, словно само время перепуталось. Забываю элементарное и вспоминаю давно забытое.

— Так и есть, доктор, — Нинель втянула сопли, да так, что в глотке возник едкий вкус слизи. — Вам, наверное, сложно будет понять, о чём я говорю, но, поверьте, вы правы! Время в этом городе как–то связано с Часами...

— Не говори со мной так, словно читаешь мои мысли, — Шу улыбнулся, — я хочу дойти до разгадки сам.

Каждая ступенька давалась Нинель с ощущением, что её вот–вот стошнит. Когда мужчина поднял нашу героиню на порог ратуши, он обернулся, чтобы продемонстрировать вид на город. Перед ними стелился парк, возвышался собор, стоял особняк Брозов, но выразительнее всего оказывались домики, почти одинаковые, близкие друг к другу, как грибы после дождя. Именно они были центром городка, которому пора вернуть право на собственную жизнь.

В холле ратуши никого не оказалось — только большие настенные часы бесконечно трезвонили, потому что стрелка по какой–то причине то доходила до пяти вечера, то дёргалась в обратном направлении. Преодолевая одну и ту же черту, часы реагировали так, словно прошёл целый час. В остальном ратуша опустела, как будто модель настоящего офиса, не видевшая руки живого человека: бумажечка лежала на бумажечке, стулья задвинуты к столам, компьютеры накрыты ажурными салфетками. Красота, подумала Нинель, как в музее — то есть мёртвая красота.

Шу продолжал нести несчастную, в том числе по ступенькам: они уходили далеко наверх, представляя собой соединённые квадраты. Если резко посмотреть туда, где возвышалась башня, могла закружиться голова: особенно от вида гигантских шестерней, что вращались, всякий раз спотыкаясь о некое препятствие. Когда путники преодолели половину ступеней, а заняло это у них полчаса, они отчётливо услышали голос председательницы:

— Немедленно положи топор на место. Молодец, хороший мальчик.

Выстрел. Тихий голос, утонувший в крике:

— Молчать!

Снова выстрел. Нинель чувствовала, как сильно бьётся сердце доктора у неё под ухом. С каждым новым выстрелом оно словно пропускало удар, заставляя мужчину делать непростой выбор: бросить девушку и побежать наверх, либо выполнить приказ Отца. Всё, что он мог — отвлечь председательницу от её непростой беседы:

— Йованка! Это я, Миша! Скоро поднимусь!..

— Постарайся побыстрее передвигать ногами, — ответили ему.

— Ха–ха, — саркастичный смех Шу умножался в квадратном коридоре башни, приобретая зловещий оттенок. Доктор приложил палец к губам, приказывая Нинель молчать, и понёс её дальше, к вершине, где их уже заждались.

Внизу, тем временем, послышалась возня — но с такой высоты невозможно было определить, идёт ли кто–то за ними, или путников одолевает игра воображения. Списав свою реакцию на второе, Шу нашёл в себе силы для второго дыхания и поспешил наверх. Нинель прижималась к нему, словно к папе, которого, оказывается, никогда не знала; сейчас она встретится с Отцом — будет ли это человек из её грёз или некто иной?

На узкой верхней площадке, прямо перед часовым механизмом, стояли двое: Йованка Ло, одной рукой сжимающая трость, а второй — пистолет, и юноша в просторных голубых одеждах. Его сапоги и полы плаща покрылись слоем грязи, а сложная причёска, как бы состоящая из двух ярусов, висела колтунами, как у животного, закрывая половину его лица. Левой рукой он сжимал ткань на правом плече, где расползлось красное пятно, правую же держал за спиной, охраняя, как бесценное сокровище.

Доктор опустил Нинель на площадку, состоящую из старых брёвен; в дырах между ними можно было разглядеть бездонную пасть ратуши. Путь вниз занял бы прилично времени. Даже когда девушка смотрела вниз с высоких небоскрёбов в Столице, её голова кружилась меньше.

— Ты посмела тронуть Отца!.. — Шу подскочил к Йованке, схватив её трость. Женщина просто отпустила костяную палку, которая осталась в руках у доктора, а сама схватилась за перила, чтобы удержать равновесие.

— Ты так мило о нём печёшься, Михаил, — председательница улыбнулась, — сложно изжить сектантские привычки? Или раболепие перед псами режима закреплено в твоём ДНК, м? Доктор, ты должен написать диссертацию об этом уникальном явлении — редко встретишь столь послушного человека!

— Причём тут!.. — Нинель впервые видела Шу настолько расстроенным — на той грани, где раздражение перерастает в ярость.

— Тише, тише, — Ло перезарядила пистолет, — иначе мне следует высказать тебе всё, что я думаю о том, как ты бросил моего ребёнка прямо на холодные доски!

— Ты думала, что... — мужчина не успел договорить, как Йованка наставила пистолет на «Отца». Юноша поднял совершенно спокойный, собранный взгляд на свою мучительницу. — Отец, хотите, я убью её?!

— Не стоит, — сипло ответил «Отец», продолжая улыбаться. — Меня прислали сюда, чтобы отвезти вас, Йованка Ло, в Столицу, где вас будут судить. Сейчас мы не причиним вам никакого зла, если вы успокоитесь и сложите оружие. Я вам не враг. Более того, я прямо заинтересован, чтобы спасти вас — так повелел мне Отец.

— Думаешь, я поверю в бред про Отца? — краешки губ председательницы дрогнули. — Ты приехал, чтобы забрать мою дочь и разрушить мой город.

— Позвольте заметить, что это не ваш город. Его построили по распоряжению Императора, чтобы Александр, которого вы именуете мортимархом, мог проводить исследования. Никто не ожидал, что результаты его бесчеловечного труда попадут в руки к людям с низкой социальной ответственностью, — правительственный посланец нисколько не смущался сложившейся ситуации. Всё, что его интересовало — защитить правую руку. — Позвольте мне вернуть время на место. Обещаю, что обязательно упомяну о вашем великодушии на суде...

— Ты не понял. Суда не будет. Ты не сотрёшь с лица земли моё достояние, не уничтожишь моё наследие, не убьёшь моё дитя! — снова выстрел, на этот раз — рядом с ухом юноши. Он выглядел слегка шокированным, но совершенно не удивлённым. — Ты не выйдёшь отсюда живым, Герман.

— Йованка... Хватит... — тихо позвал Шу. Его пальцы вцепились в руку Ло, пока та локтем не отпихнула своего бывшего соратника. — Пусть будет, как он говорит. Не знаю, в чём ты виновата, но я буду на твоей стороне, как всегда!

— Ваше высококровие, позвольте представить: Михель Шувалов, беглый «брат» секты вашего имени. Здесь он занимался, если вам интересны подробности, нелицензированной медицинской деятельностью. Он в том числе принимал роды и проводил экспериментальные операции, разрешение на которые не могло быть получено в нормальных условиях. Он неоднократно пересаживал органы моей дочери своей подопытной, Елизавете Мызгарь. Если вам кажется, что он законченный идиот или самовлюблённый пёс, пьяный от вкуса крови, вы не правы. Его подлость не в этом. Его подлость — то, что он хотел сделать себе имя на несчастной сироте! — Йованка продолжила насмехаться над мужчиной, который теперь выглядел мрачнее тучи. Сердце Нинель сжалось, ведь она впервые видела его настолько растерянным. После того, как председательница «закончила» с доктором, она перевела взгляд на Нинель. — Ваше высококровие, вот мой ребёнок. Когда я поступала на службу, вы обещали, что вернёте мне её... Точнее, его. Вы вернули, да, и тут же забрали. Мне пришлось самой искать способ вернуть себе своё.

— Оно не ваше, — голос Германа слегка сел. — Вы считаете, что завладели секретами Той Стороны, что способны управлять ею — это ложь. Вас пустили туда, как на игровую площадку, под присмотром взрослых, которых вы отвергли. К чему привело ваше самоуправство? Посмотрите: Город вымер, ваши близкие пострадали — а ваш ребёнок стал куском плоти.

— Что?.. — сорвалось с губ нашей героини. Все обернулись к ней, но её волновал только взгляд пронзительных бирюзовых глаз правительственного посланца. — Что вы сказали?

— Вы не человек, Нинель, — теперь хриплость стала печалью. — Вы всего лишь кусок плоти, в который заключена ваша душа.

— Он врёт! — Йованка вновь нажала на курок.

Выстрел пришёлся в крышу; дело в том, что Шу отвлёк её, схватив за загривок и хорошенько ударив об лестничные перила. Затем ещё раз. Он продолжал и продолжал, пока алая кровь не покрыла его с ног до головы. Когда дело было кончено, и женщину стало невозможно опознать никак, кроме слегка опухшего колена, доктор упал на колени и поклонился в ноги правительственному посланцу. Его лицо преобразилось: губы дрожали в улыбке, а скорбь застилала глаза слезами. Мужчина повторял:

— Отец, прости меня. Отец, прости меня. Отец...

Герман сделал пару шагов навстречу, выставив руку вперёд; он ничего не произносил, однако Нинель почувствовала, что юноша не менее шокирован такой развязкой, чем она сама. В такой момент они без слов понимали друг друга — не ясно как, но девушка слышала его мысли в своей голове: «Простите меня, не хотел вас пугать». Она отвечала: «Ничего, самое страшное уже произошло. Пару–тройку дней назад. О–очень долгих дней... Теперь я бы хотела только отдохнуть». «Ты скоро отдохнёшь», — читалось в улыбке Германа. Однако прежде ему требовалось разобраться с доктором Шу.

— Я не Отец, брат Михель, — улыбнулся правительственный посланец. — Я такой же человек, как вы, как Йованка, как Нинель. Встаньте, здесь холодный пол. Вот так. Вы молодец, — Герман показал правую руку, скрытую перчаткой. Сложно не заметить, что два его пальца отсутствовали, точно как во сне Нинель. Этой рукой он похлопал Шу по плечу, и тот, вздрогнув, посмотрел на посланца с такой надеждой, какую невозможно подделать. — Теперь нам нужно вновь запустить Часы. Как видите, я сейчас не в лучшем состоянии. Прошу, помогите мне...

— Я могу помочь, — послышался с лестницы голос глубоко запыхавшегося человека. — Подождите минут десять, я сейчас!.. — он так тяжело дышал, что слова едва протискивались сквозь зажатую глотку. — Вот, дошёл. Фух!

Нинель, обняв колени, позволила подоспевшему вовремя Валентину пройти на узкую площадку. Трое мужчин забрались на гигантские шестерёнки и стали ходить по ним, поддерживая друг друга, чтобы не упасть. Пострадавшая наблюдала за ними сквозь пелену слёз. Рядом с ней лежало то, что осталось от матери; подтянув рукой её за шею, насколько были силы, девушка прижалась в ожидании тепла — однако тело стремительно остывало в холодный летний день, забывая, что когда–то принадлежало человеку.

— Мамочка, — позвала наша героиня, — если бы я знала, что это ты, то всё сложилось бы иначе. Почему из всех путей, чтобы найти меня, ты выбрала самый сложный? Почему так всегда бывает — мы видим простую дорогу, а сворачиваем туда, где бурьян?.. Точно ли ты перепробовала всё, чтобы меня спасти? Правда ведь, всё? — дрожащие пальцы дотронулись до уха Йованки, съехавшего на щёку. Её выпученный по–рыбьи глаз смотрел прямо на дочь. — Теперь я понимаю, что не стоит гнаться за счастьем — наворотив дел, можно ошибиться. Счастье вообще не заставляет за собой гнаться, оно приходит само, — запрокинув голову, Нинель позволила слезам затекать обратно в глаза, пощипывая их. Солнце, которое вновь осветило комнату, стало жечь ей лицо; свет стал настолько невыносимым, что на его фоне различалось одно чёрное пятно...

— Никак не могу понять, что делать, — сетовал Валентин.

— Ты умный, Валик, — подбадривал Шу, — что–нибудь придумаешь.

— Я!.. Я придумала! — закричала Нинель, привлекая всеобщее внимание. — Вон там, внизу, между двумя маленькими шестерёнками торчит идол из китового бивня!..

— У китов есть бивни? — тихо уточнил у доктора Валентин. В ответ лишь пожали плечами. Впрочем, идола они быстро нашли и, с усилием вытащив его, вернулись на площадку.

Часы вновь шли, и шестерёнки, поскрипывая, встали на свои места; воздух, казалось, изменился, наполнившись не пылью — свежестью. Каждый вдохнул полной грудью, радуясь маленькой победе, смысл которой никто не понимал — кроме Германа.

— Ты в порядке? Ёлки–палки!.. — Валентин помог Нинель встать, лишь потом заметив раны на её ногах. Его глаза округлились, а руки сами собой оттолкнули девушку к стене. Она схватилась за кирпичи, чтобы удержаться; раны на её ногах раскрылись от натягивающихся до предела нитей. Учёный помог нашей героине сохранить равновесие, хотя что–то в нём изменилось: теперь он отказывался смотреть ей в лицо.

Доктор вёл Германа, помогая ему опираться, но юноша остановил его рядом с телом Йованки; он присел на корточки, стянул перчатку с обезображенной руки и единственным длинным пальцем прикоснулся к телу. Оно встало и само собой побрело в сторону лестницы.

— Никогда такого не видел... — признался Шу, — Отец, вы...

— Не Отец. Можете называть меня просто Герман, — правительственный посланец поднялся, отряхнув плащ, и обратился к Нинель, которая не знала, с чего ей начать разговор. В глазах этого человека она видела себя.

— Ваше высоко... высо... высше... — она хлюпнула носом. Валентин прошептал ей на ухо, как правильно обращаться к инспектору. — Ну да, ваше высшекровие! В ваших глазах я вижу мерзкий кусок мяса. Неужели... это я?

— Увы, Нинель, — Герман покачал головой. — Только милость наших Матери и Отца смогли бы вернуть тебе человеческую форму. Если хочешь, я...

— Нет! — теперь голос девушки, к удивлению окружающих, сорвался на крик. — Нет, ваше высокородие... — Валентин опять шепнул, как правильно, но Нинель лишь скривилась. — Нет, Герман, я хочу одного: исчезнуть. Вы ведь за этим приехали? Исправить мир? Исправить меня? Исправляйте!

— Громко сказано, — инспектор сложил руки на животе; одна оказалась явно короче другой. — Император послал меня разобраться со странным происшествием. Мы полагали, что территории от Кудеша до Рыбпромгорска уничтожены радиацией, и когда до нас дошли слухи, что здесь есть жизнь, было решено разведать обстановку. Я не ожидал обнаружить в таком маленьком городишке разбойничью вольницу, но мой долг, разумеется, разогнать её. Граждане Империи заслуживают жить спокойно и счастливо.

— И я заслуживаю? — наша героиня из последних сил сделала шаг навстречу Герману, и Валентину пришлось её отпустить.

— Конечно, Нинель, — Герман принял её в свои объятья, дотронувшись, однако, лишь левой рукой. — Если вы желаете исчезнуть, так тому и быть.

— Пора прощаться? — осознание близости конца согрело душу девушки, и она почувствовала, как сознание наполняется лёгкой эйфорией. Она повернулась к Шу и Валентину, впервые за всё это время глядя на них как на родных людей. — Доктор, спасибо, что всегда были рядом с первых мгновений моей жизни. Ты, Валя... Спасибо, что ты есть. Желаю тебе расшифровать дневники твоего отца как можно скорее!

— Речь про Николу Рыжкина? Он сейчас здесь, — слова Германа прозвучали обыденно, но на лице сына отразился самый настоящий шок:

— Где он?! Позвольте мне его увидеть! Столько вопросов... Я должен спросить у него столько всего! Отец! Отец, ты слышишь меня?!

Ответом стало эхо, разносящееся под сводами. Где–то внизу что–то глухо упало, а затем зашуршало вновь. Шу нахмурился, представляя Йованку; он постарался найти в халате сигареты, которые промокли после утреннего ливня.

— Я слышу его, — удивилась своим собственным словам Нинель. — Не поверите, я действительно слышу его! Слышу Леонида... Слышу всех!

— Ты правда их слышишь, — утешил инспектор, — потому что время в этом месте нарушено. В городе появилось несколько таких дыр, и понадобится колоссальное количество времени и сил, чтобы залечить их. Надеюсь, пан Рыжкин займётся этим.

— Я?.. — Валентин указал на себя обеими руками, затем посмотрев на них, словно это произошло случайно. — Ваше высококровие, вы предлагаете мне работать на вас?..

— Не на меня, конечно, и не на Империю — на саму Эту Сторону, Жизнь, как вы её называете, — Герман взял Нинель за руку, легонько поглаживая её. Валентин перевёл взгляд на девушку, которая, впервые за их короткое, то есть бесконечное знакомство, выглядела довольной. — Не бойтесь, у вас будут помощники: Нинель с вашим отцом будут помогать вам там, куда вы не сможете дотянуться, так сказать, физически.

— С удовольствием, — наша героиня кивнула.

— Останься здесь, Нин, — в глазах учёного прорезались слёзы, а в голосе — жалкая просьба. — Тебе ведь не обязательно умирать...

— У нас нормальный город. Люди здесь не умирают, — вспомнила Нинель, рассмеявшись. — Поэтому я готова уйти, ведь это не навсегда. Всего лишь короткая разлука души с телом, после которой последует... Что последует, Герман?

— Ваша уверенность в моём всезнании меня поражает, — юноша чуть склонил голову. — Только Мать и Отец знают наверняка. Но возможно, что именно вам предстоит открыть данную тайну человечеству.

— Тогда тебе придётся помогать и мне, Нина, потому что один на один с Валей я не выстою, — Шу положил руку на голову Валентина, поглаживая его лысину, обрамлённую кустами спутанных волос.

— Хорошо, что вы остаётесь, брат Михель. Городу понадобится новый лидер, — Герман кивнул и на это, после чего обратился к Нинель. Так как они одного роста, то в такой момент напоминали брата и сестру. — Вы хотите ещё что–то сказать своим друзьям? Нет? Может, мне?

— Кое–что, — наша героиня задумалась, хотя и всего на мгновение. — Вы мне снились.

— Удивительно, как много людей впечатлены одним моим появлением. Я говорил что–нибудь? — Герман явно не ожидал этих слов; хотя, возможно, он не ожидал и других. Нинель вскорости ответила:

— Да, говорили. Какой–то бред.

— Как на меня похоже, — инспектор улыбнулся немножко шире. — Хорошо, что теперь вам будут сниться только хорошие сны.

Теперь Герман обнял Нинель обеими руками, положив правую ей на голову. Девушка почувствовала тепло, разливающееся от затылка по всему телу; она видела, как с пальцев слезает то, что прежде казалось ей кожей, как плавится жир и сжимаются мышцы. Её слёзы остались на плаще Германа, как две серые капли, остальное же вышло с кровью. Когда тело, наконец, превратилось в отдельные куски мяса, Герман аккуратно сложил их у стены.

Послышался резкий вздох со стороны лестницы; там стояла Елизавета Мызгарь, запыхавшаяся, но бледная, растрёпанная, в платье с многочисленными мелкими дырками. Её руки, покрытые асфальтовой крошкой вперемешку с кровью, сжались в кулаки. Голос сорвался с шёпота на крик:

— Ты — убийца... чудовище... конченная ты мразь!

— Вы как раз вовремя, — Герман обратился к новоприбывшей, — я даю вам шанс как можно скорее уйти на Ту Сторону, пока не случилось непоправимое.

— Я не уйду, — хотя солнце пригрело город, Елизавету покинуло всякое тепло. — Я никогда, слышишь, никогда не уйду!..

Служительница кинулась вниз, не считая ступеней. Пару раз она поскальзывалась, вновь и вновь съезжая на спине, покрытой багряными и фиолетовыми синяками; всё ей было уже безразлично, кроме одного — внутренней боли, вытесняемой пустотой. Елизавета решила, что она уедет. Да, покинет этот проклятый город, который многажды успела возненавидеть. И никто, никто её теперь не остановит! Пусть её хоть камнями забьют, хоть съедят — всё равно! Она — уедет!..

***

ДЕНЬ 3891 \ ДЕНЬ 6 \ ФИНАЛ

ДЕНЬ 3891

На перроне было как всегда немноголюдно; редкие наблюдатели стояли по всей каменной платформе, показывая своим маленьким детям диво дивное — настоящий поезд! Он, остановившийся по исключительной просьбе председательницы, впервые за много лет открыл свои двери для пассажиров — точнее, пассажира. И Нино уже зашёл внутрь, наблюдая через приоткрытое окно за своей подругой, оставшейся внизу.

Елизавета сидела на коляске, сжимая кулачками плед на коленях. Она почти не могла дышать от волнения, и старалась пожрать глазами Нино, чтобы запомнить данное мгновение навсегда. Его лицо, слегка растерянное и радостное, внушало ей досаду: он уезжает туда лечиться, ей же предстоит здесь умереть. Старик, что стоял за её плечами, положил руку на голову девочки, как бы утешая её.

Поезд издал гудок, застучали колёса — машина тронулась. Первые несколько секунд маленькая Мызгарь наблюдала за ним, как в замедленной съёмке, но затем, поняв, что тот не остановится по одному её желанию, вскочила со своего места. Тому, как резво она встала на ноги, преодолевая слабость и головокружение, удивился и Скарперия: он улыбался, глядя, как его подопечная бежит, размахивая руками, путаясь в собственных конечностях, но с откровенной радостью крича вслед:

— Нино, до встречи! Я люблю тебя, Нино!..

Когда девочка совсем выдохлась, она упала на колени, сжимая краешек платья. Лицо её неестественно покраснело, лёгкие наполнились обжигающим дискомфортом. В пазухах закололо. Скарперия подошёл к подопечной и, на секунду отложив трость, поднял её на ноги.

Затем работники морга помогли служителю и его спутнице вернуться домой, где старик уже приготовил сюрприз — новый сервиз из тонкого перламутрового фарфора. И, конечно, большой клубничный торт, испечённый тёплыми руками соседки — Камиллы Лавочкиной.

ДЕНЬ 6

Наступила ночь. Звёзды сияли не так ярко, как фонари, освещавшие некогда покинутый перрон. Поезд стоял, дожидаясь своего последнего пассажира и переливаясь самыми разными огнями. Все двери закрылись, кроме одной — в голове поезда. Там стоял, спиной к забору и лицом к Елизавете, большой человек — служитель Матери, Скарперия Мызгарь. Единственное, чего не хватало, чтобы узнать его — это голова.

Девушка так запыхалась, что снова поскользнулась и упала; из сумки, что перевешивала её плечо, выкатилась недостающая часть Скарперии. Тело нагнулось, едва ли не скрипя заскорузлыми косточками. Уши Скарперии дёрнулись, а брови едва приподнялись — конечно, голова узнавала своего хозяина; соединив её с телом, служитель вновь взглянул на свою «жену».

— Елизавета, — поприветствовал он её лёгким кивком, — ты выросла. Но время разговоров ушло. Теперь прощаемся.

— Скарперия!.. — она позвала его срывающимся шёпотом. — Прошу, возьми меня с собой!.. Прошу, я не специально! Я думала, ты действительно отошёл на Ту Сторону!..

— Ты отрезала мне голову, сука, — прокряхтел старик, — и я не злюсь на тебя. Отец... учит нас... всепрощению, которое вы, женщины, отродья мстительной Матери, принимаете за слабость.

— Да ты сам служил ей полжизни! Половину твоей бесконечной жизни! — Елизавета попыталась подняться, хоть руки её скользнули по мокрым от дождя камням; она увидела капли крови — сначала на платформе, затем на руках и платье. — Что со мной происходит, пан Скарперия?..

— Ты... ты... ты... — его голос становился слабее с каждой секундой. Обычно он сразу велел нести аппарат для вентиляции лёгких, но сейчас, похоже, девушка была вынуждена выслушивать каждое его слово, сказанное на прерывистом выдохе. — Ты... о–ошибка...

— Я знаю! — она закричала. — И без тебя, и без всех — я знаю! Ещё я знаю, что не хочу умирать! Почему ты не понимаешь?! Да, я ошибка, мне следовало сдохнуть тогда, но я выбрала не подыхать! Я выбрала! Выбрала, понимаешь?!

— Неси бремя... своего... своего... своего выбора! — Скарперия закашлялся так сильно, что из поезда вышли люди, чтобы помочь ему. Среди этих людей был и Леонид Броз. Он кинул взгляд на девушку и тут же его отвёл.

Пассажиры помогли старику занять своё место в вагоне, после чего двери закрылись. Елизавета смотрела вслед отъезжающему поезду и ничего не могла с этим поделать. Кулаки девушки превратились в ладони, на которые вместе со слезами падали алые капли крови. Кожа слезала с лица Мызгарь, с её шеи, грудей, живота и рук. Шрамы, нанесённые доктором Шу, раскрывались, обнажая нутро. И среди кошмара своих последних секунд, возможно, от боли, несчастная услышала:

— Не бойся, Лиза, скоро всё закончится. Боль уйдёт.

Нинель стояла рядом, прикрываясь от звёзд и света зонтиком. Когда заморосил дождь, она не давала ни одной капле упасть на её подругу.

— Я сдохну? Вот так просто? — ворочая отмирающим языком, затараторила Мызгарь. Её подруга присела, чтобы быть к ней поближе, и обняла за шею. — Не смей меня утешать!..

— Думаешь, на свете существует человек, который сможет утешить такую упрямицу, как ты? — Нинель рассмеялась, но от этого на душе Елизаветы становилось лишь хуже. Она предпочла бы, чтобы с ней плакали, и всё же позволила себе тоже засмеяться. Теперь девушки улыбались друг другу, как тогда, сидя за столом; или в любом другом цикле, или в детстве...

Детство, да — это то, куда хотела бы вернуться Елизавета. Снова прыгать босыми ногами по холодной траве, собирать одуванчики и пачкать руки в их «молочке»; смеяться, убегая от дождя, держась потными ладошками за единственную подругу; улыбаться и рассматривать чужие улыбки — щербатые, искренние, всякие.

Её пальцы дрожали, сжимаясь от спазмов. Платье стало липким и стягивало то, что осталось от тела. Мызгарь цеплялась за украшения, силясь оторвать их. Внутренности горели, отторгаясь от плоти. И всё же, когда Нинель снова взяла её за руку, Елизавета почувствовала, как уходят её тревоги. Она уже ничего не видела, её глаза вытекли — но ощущала наполненную теплом темноту. В ней они с подругой держались за руки, убегая от надвигающегося дождя...

***

— Знаешь, почему Отец никогда не вмешивается в жизнь своих детей? — спросил Герман, прогуливаясь вдоль перрона. Шу чинно шёл за ним, пронося зонт и не давая капле упасть на голубой до белоснежности плащ.

— Почему, ваше высококровие? — учтиво спросил бывший служитель.

— Если бы он вмешивался, то мы бы слишком сильно уповали на его помощь, — остановившись, инспектор развернулся на каблуках к Лесу, что лежал по другую сторону от рельсов. — И всё же мы в его руках. Он — наш автор. Вот ответ на твои вопросы.

— Если он наш автор, значит ли, что он обрекает нас на мучения, чтобы?.. — у Шу едва не подкосились ноги, но он выстоял. — Прошу, скажите, что вы шутите!..

— Как любой автор, он любит нас такими, какие мы есть, — Герман словно проигнорировал слова доктора, хоть тот и не разделил бы такого мнения. — Он любит нас, и этим всё сказано. Любит нас... — юноша принялся загибать пальцы:

«Живыми и мёртвыми», — сказал он, когда туловище Елизаветы Мызгарь дёрнулось, стоило душе воспарить. Девушка увидела свою подругу Нинель, нет, Нино, и крепко обняла, как в первый раз.

«Сильными и слабыми», — сказал он, когда Леонид Броз обнял свою сестру. С тех пор, как они сели в поезд, Фаине как будто стало значительно легче: она её дыхание выровнялось, а во взгляде появился искренний интерес к окружающим. Девушка улыбалась, словно дитя, которое брат в ней потерял. Или думал, что потерял. Леонид плакал от нежности к ней, своей половине, и та отвечала ему, сжимая руку в ответ.

«Потерянными и обретёнными», — сказал он, когда Валентин, разгуливая под сводом собора, вдруг увидел, как один из камней дёрнулся и поплыл вверх. Он заметил, как в отражении витража блеснуло солнце, и отражённые лучи сгустились, образуя фигуру отца. Никола Рыжкин стоял, протянув руки к своему единственному чаду; воссоединённая семья не могла почувствовать тела друг друга — лишь тепло, соединяющее Эту Сторону с Той.

«Невинными и запутавшимися», — сказал он, когда Шу достал портсигар, и из него выпала картонка. Ветер унёс фотографию молодой женщины, какой когда–то давно была Йованка Ло. Доктор наблюдал, как она пляшет в воздухе, прежде чем исчезнуть в темноте леса.

«Несмелыми и готовыми сделать первый шаг», — сказал он, когда где–то зашипел на кошку одинокий старик, лишённый своей маски. Другой старик вторил ему. Теперь они шипели вместе. Прошло несколько мгновений и они, засмеявшись и раскрасневшись, посмотрели друг на друга в полном непонимании, зачем такое устроили. Над ними возвышался мурал с изображением кошачьей маски и надписью: «Справедливость для всех!»

— Мы всего лишь люди, брат Михель, — заключил Герман, — и наш Отец всего лишь человек, а не Бог.

— Кто такой Бог?.. Расскажите, расскажите мне всё! — Шу умолял, едва не падая на колени. — Прошу вас, Отец!.. Нет, ваше высококровие! Нет — Герман!.. Я служил вам, как Палец, теперь хочу послужить ради правды!..

— Правды? — инспектор слегка склонил голову на бок. В его взгляде читалась жалость. — Ты не выдержишь правды, брат Михель, поскольку нет человека, который бы приобщился к ней и остался в своём уме. Правда гораздо выше тебя, меня, Отца... Отец — всего лишь автор нескольких историй, которые он хочет оставить для мира, иногда и сам не понимая, зачем.

— Отец — Автор? Отец — Автор... — мужчина повторял это; он достал сигарету и, закурив, посмотрел на небо, по которому плыли пушистые облака. В его голове родилась удивительная идея, которая, казалось, изменит мир.

— Брат Михель, — вывел его из рассуждений Герман.

— Да, ваше высококровие? — мгновенно отозвался его спутник.

— Дождь закончился. Сложите зонт и освободите, наконец, руки. Мне больно видеть, как неудобно вам курить, впрочем, от того, что вы курите, больно тоже.

— Разумеется, Отец, — Шу бросил окурок на землю и тут же затоптал его. Когда Герман пошёл вверх по платформе, мужчина всё же поднял окурок и бросил в мусорную корзину, раздумывая, что инспектору неприятен данный поступок; но внимание правительственного посланца привлекло разлагающееся тело девушки, сидящее на перроне.

— Я обязан доставить панну Мызгарь в Столицу, — Герман коснулся правой рукой, облачённой в перчатку, волос несчастной. — Полагаю, вы будете возражать.

— Она — моё преступление, Отец. Если вы простите меня...

Герман выставил руку вперёд, не давая продолжить:

— Сколько раз повторять: я не Отец. И Отец тебе — не отец. Думай своей головой, брат Михель, пока она ещё у тебя на плечах.

— Тогда позвольте спросить, — бывший служитель подошёл к останкам, окинув их мрачным взглядом. Он до последнего надеялся, что увидит здесь кого угодно, кроме своей пациентки. — Один вопрос, нет, два.

Несколько секунд по воздуху разносились трели птиц. Затем инспектор задумчиво кивнул. Шу прочистил горло и спросил:

— Первый: зачем мы отправляем останки в Столицу?

Ответ не заставил себя ждать:

— Как Матерь творит новых людей из душ, уходящих на Ту Сторону, так и Императрица настаивает, чтобы органическая жизнь продолжалась. Следующей твой вопрос наверняка связан с тем, забудешь ли ты всё, когда я уеду. Нет, брат Михель, ты ничего не забудешь — таково твоё наказание за содеянное тобою преступление. И вместе с тем считай это моим благословением. Ты станешь новым отцом для Города, которому и так верно служил долгие годы, — Герман развернулся к Шу и положил обе руки на его плечи. — Я горжусь тобой.

Пока правая рука Германа касалась доктора, тому казалось, будто за спиной у инспектора маячат странные огни. Они то приобретали форму людей, то отдельных конечностей, то вытягивались, становясь похожими на гигантские глаза. Когда же инспектор убрал руку, они растворились, будто и не было ничего.

— Они тоже тобой гордятся, брат Михель, — правительственный посланец спрыгнул с платформы и пошёл вперёд по рельсам, туда, куда ранее ушёл поезд. — Будь так любезен, упакуй панну Мызгарь и отправь ближайшим рейсом до Столицы. Императорская чета с ней ещё не закончила.

— Как же... Отец... то есть ваше высококровие, почему вы уходите вот так?! — мужчина едва не спрыгнул следом за инспектором. Тот обернулся, лучезарно улыбаясь и совершенно обескураживая нового председателя:

— Не беспокойся за меня, брат Михель. Я пройдусь, пока могу, и вызову поезд с ближайшей станции. Лучше подумай о том, как разгрести текущий бардак. До новых встреч! Счастливо!

Вдалеке разносились крики китов. Шу остался на платформе, раздумывая, что ему делать дальше, и с удивлением отметил, что по путям стали возить туши из Рыбпромгорска. Спелые туши гигантов, каких, казалось, уже и не осталось в мире...

Жизнь вернулась в прежнее русло, как и обещал инспектор перед тем, как пожелать новому председателю счастья. Того же я желаю и вам, читатели!

— заметки верховного инспектора Германа Кораблёвского о деле 897 345, также известном как «дело Нинель Ло». Подготовлены к печати архивариусом Вильгельмовой юдоли — Ольгертом Волынцом