Плёвое дело

Глава 1

В подъезде дома номер шестьдесят шесть по улице Трехдорожья две мужские фигуры толкались возле двери в квартиру. На лестничной клетке было темно, хоть глаз выколи: густые осенние сумерки клочьями пробивались сквозь грязные окна между пролётами, заполняя собой всё пространство, а тусклая лампочка, что ещё вчера испуганно дрожала и мигала, сегодня была заботливо выкручена.

Один из мужчин, в коротком дутике, чиркал металлом о металл, пытаясь справиться с замком. Лысина на макушке — единственное светлое место в окружающем мраке, покрылась каплями пота: то ли от напряжения, то ли от внезапной духоты в подъезде. Спутник его, худощавый парень в тонкой спортивной куртке, боязливо крутил головой, ловил каждый звук и, напротив, обнимал себя за плечи от холода. Никак не мог избавиться от ощущения, что за ними следят из других квартир.

Сама дверь, куда они ломились, ничем не привлекала такого яростного внимания. Очень простая, очень старая. Даже без дерматина. Коричневый прямоугольник дерева, покрытый остатками лака, с ручкой-скобой и восьмёркой: единственной уцелевшей из трёхзначного номера и крепившейся на винт в центре. Какой-то шутник повернул цифру, уложив её на бок. За такими дверьми живут одинокие старики, которые не сподобились провести ремонт в среднем возрасте (а значит, не нашли семью) — и которым некому помочь сейчас. Воровать у них, казалось бы, нечего...

Замок внезапно поддался, дверь скрипнула и распахнулась. Быстро оглянувшись, взломщик проскользнул внутрь, затянул за собой подельника и очень тихо притворил за спиной створку. Прислушался. Не уловив больше ни единого звука, достал фонарик и мазнул по коридору кругом желтого света.

– Пусто, – выдохнул взломщик.

– Тут... пыли нет... – срывающимся от волнения голосом прошептал подельник.

– Не живут, вот и нет. Видишь, ни пальто, ни обуви. Замок закрой.

Парень в куртке, которого звали Дима, послушался. Это было первое и, он надеялся, последнее его дело. Просто перед смертью матери взял пару микрозаймов на её лечение... а теперь не знал, как отделаться от коллекторов. Быстро заработать такие деньги не получалось, и дядя Митя — комиссионщик, которому Дима уже отнес всё более-менее ценное из своего дома, предложил одну шабашку. Познакомил с Гошей. А Гоша — тот поставил перед фактом: либо стоишь на стрёме, либо колбаской катишься. Диме пришлось согласиться. Ничего у него не осталось: только пустая квартира, старая куртка и часы с исцарапанным стеклом — подарок отца, чей образ уже стерся из памяти.

В большой комнате вспыхнул и тут же погас торшер. Дима дёрнулся, Гоша прошипел сквозь зубы ругательство. Торшер загорелся вновь, лампочка с тихим жужжанием замерцала и погасла. Гоша, щёлкнув выключателем, зажёг верхний свет.

– Что ты делаешь, заметят! – громким шёпотом воскликнул Дима, вжимаясь в дверь.

– Моргание и фонари скорей заметят, – огрызнулся тот, выключая торшер. – Если что, скажем, родня. А ты делом займись, проверь серебро на кухне!

Дима хотел возразить, но так ничего и не сказал. Молча отправился на кухню. А Гоша остался осматривать комнату.

Георгий Машев, он же Гоша, он же Жора Полтинник, половину из своих пятидесяти лет отсидел за решёткой за кражи. Это не сделало его законопослушным гражданином, лишь научило осторожности. Вот и сейчас он потянул на дело молодого глупого мальчишку как расходник.

Но проблем возникнуть не должно. Место ему сдал один из постоянных скупщиков: прознал, что когда-то там жил коллекционер, но квартира давно уже стоит пустая. Дверь облезлая, район плохой — вот никто и не сунется. Но внутри по слухам много вкусного, — и если бы Гоша всё это ему продал...

Скупщик не врал. Обводя цепким взглядом залитую светом квартиру, Гоша уже сейчас мысленно насобирал несколько десятков тысяч рублей. Старинные часы, много часов. Все стоят, слабо подрагивает секундная стрелка, — но нужно лишь завести. Кортики на стене. Книги в старинном оформлении, но в довольно хорошем состоянии, видно даже отсюда.

Гоша шагнул на середину комнаты, на пушистый персидский ковёр — и лампочка над головой с громким хлопком лопнула. Гоша даже не вздрогнул. Осталось ещё две: и этого хватило, чтобы рассмотреть в верхнем ящике комода хорошо знакомые коробочки, а в них — ордена. Много орденов и медалей. Вероятно, копились они поколениями. А рядом, в обычной картонной коробке, скопом лежало полсотни различных значков. Среди них тоже могут попасться редкие.

Гоша подтянул рукава куртки до локтей и приступил к работе. Становилось жарко, но он готов был в любую секунду умчаться из этой квартиры с наживой, оставив менее сообразительного Диму расхлёбывать всё.

Дима тем временем в нерешительности застыл на входе в кухню. Здесь всё было так, будто хозяева просто уехали на недельку, прибрав с плиты кастрюли. Идеальный порядок, ни пылинки, а в воздухе — аппетитный запах чего-то жареного и сочного. Дима сглотнул набежавшую слюну. Он давно уже нормально не ел, перебиваясь сухомяткой прямо у дверей магазина или на месте очередной подработки. Домой возвращался за полночь, свет не включал, а здесь... Здесь было тепло и уютно. И на холодильнике стояло большое блюдо, накрытое полотенцем — точь-в-точь, как делала его бабушка.

Дима, помедлив, шагнул ближе и осторожно приподнял край ткани. На него пахнуло мясом, а в свете лампы жирно заблестели масляные бока беляшей. Кажется, ещё не остывших полностью. Попятившись, Дима загнанно заозирался. Эта квартира не походила на заброшенную, хозяева могли с минуты на минуту вернуться и обнаружить в своём доме незваных гостей. А дальше... Полиция, допрос, тюрьма, жизнь по наклонной. И станет он как Жора Полтинник.

Зло тряхнув головой, Дима отогнал эти мысли. Чего он застыл! Раз так, нужно быстро заканчивать и валить! Больше он на подобное точно не решится.

Он выдвинул верхний ящик буфета нервно и резко, так что приборы звякнули. Серебро. Настоящее, у них тоже такой набор был. Когда-то, пока не отдали соседям в обмен на мешок картошки. Теперь-то Гоша продаст его за реальную цену.

Воспоминания отозвались болью внутри, и Дима принялся раздражённо выгребать добычу из ящика. Мешок он с собой не взял, поэтому снял с крючка у раковины полотенце и складывал добычу в него. Вдруг палец полоснула острая боль, и Дима вздрогнул, одёрнул руку и выронил одну из вилок — та со звоном упала на пол. Неосознанно сунув подушечку в рот и вытягивая солоноватую влагу, Дима растерянно оглянулся по сторонам. На светлом кафеле ничего не было.

Гоша мешок не забыл, и теперь небрежно сгребал в него награды. Коробочки тихо ударялись друг о друга, под ними на дне слабо позвякивали насыпанные скопом значки. И тут за спиной раздались чьи-то шаркающие шаги. Гоша замер на мгновение, сильнее прижав мешок к себе, затем медленно развернулся верхней половиной тела. За спиной было пусто.

Только ровная стена с выцветшими обоями, небольшой закуток с кладовой, распахнутая дверь в спальню, практически скрытая углом с этого ракурса. Теперь Гоша уловил оттуда какой-то шум, как будто шелест дождя. Однако за окном гостиной застыли сухие и плотные осенние сумерки.

Спешно закончив собирать всё остальное, время от времени вновь ощущая за спиной незримое присутствие — и не улавливая даже тени в зеркалах и выставке праздничного хрусталя, – Гоша решительно направился в спальню. Свет там был выключен, но прямо напротив входа шуршал помехами древний телевизор. Гоша зажёг лампу под потолком, единственную целую во всей пятиплафонной люстре. И комната внезапно предстала совсем иной.

В отличие от гостиной, здесь царил бардак и хаос. Кипы советских журналов, перевязанные растрепанной бечёвкой, истлевшие и потемневшие. Стопки книг: часть подпирала потолок, часть упала и рассыпалась по полу. Среди них — старая одежда, к которой и прикасаться не хотелось. Даже к кожаным курткам: они покрылись странными пятнами. Обувь. Много ношеной обуви. Сложенные в огромную хрустальную салатницу наручные часы: у большинства уже расклеились ремешки, потемнел металл, но в каждых ещё нервно дёргалась стрелка. Будто стремилась сорваться в бег, прыгнуть на соседнее деление — и не могла. Сам телевизор когда-то стоял на журнальном столике. Теперь же две соседние ножки подломились, и телевизор сполз набок, да так и застыл под углом, продолжая работать.

Гоша сделал шаг в комнату, оглянулся по сторонам, высматривая что-то полезное. Заметил среди часов обручальные кольца, — и неприятный холодок пробежал по спине. Но золото — оно всегда золото. Гоша протянул за украшениями руку, и тут шуршащая рябь на экране дрогнула с резким жужжащим звуком. На мгновение полосы помех судорожно выгнулись, обрисовав линии стен, силуэт Гоши в центре и долговязую фигуру прямо за его плечом.

Гоша дёрнулся и отскочил, оглядываясь. Никого. Почти не глядя, хватанул большую жменю из салатницы, закинул в мешок и, озираясь, попятился к выходу. Помехи жужжали и выплясывали, не складываясь в рисунок. Книги расползались по полу. Старое шмотьё источало удушающий аромат.

Едва не споткнувшись о порог, вцепившись в круглую ручку, Гоша захлопнул дверь в спальню и прерывисто выдохнул, вновь очутившись в спокойной уютной гостиной. Отёр вспотевшую лысину, мысленно отчихвостил застрявшего на кухне Димку...

В люстре лопнула вторая лампочка. По квартире разнёсся громкий звук игры на пианино.

Вилку Дима всё-таки нашёл. Вначале собрал в полотенце остальные приборы, затем внимательно осмотрелся и заметил щель между внешней стеной и плитой. Свет туда не попадал, и Дима полез в задний карман за мобильным — хотел включить фонарик. Но телефон, на удивление, оказался разряжен. Странно, ведь ещё днём его удалось полностью зарядить в одном из торговых центров. Дима машинально глянул на часы, чтобы узнать, сколько же они здесь прокопались: но стрелки замерли, и только секундная слабо подрагивала на месте.

Оставшись без фонарика, Дима не растерялся. Он взял лежавший у плиты коробок, присел на корточки и чиркнул спичкой. Вспышка света озарила щель у стены, отбросила назад угловатые тени и выхватила из мрака нечто, похожее на мумию мартышки — только с живыми влажными глазами. Дима, приглушенно вскрикнув, отпрянул и врезался спиной в дверцу холодильника. Перед глазами, пока Дима приходил в себя, ещё минуту или две явственно стояло покрытое сухой чёрной кожей тельце, длинные тонкие конечности, большая голова. И совершенно осознанный взгляд.

Пальцы дрожали. Едва ухватив новую спичку, пересилив себя, Дима вновь чиркнул ею о коробок. Щель между стеной и плитой пустовала. Только на полу поблескивала серебряная вилка. Где-то в кухне быстро процокали по плитке маленькие коготки.

Дима подскочил на ноги. Сгреб полотенце с приборами — и тут же выпустил из рук, дёрнувшись всем телом. Из гостиной слышались уверенные, сильные удары пальцев по клавишам, слагавшиеся в быструю, тревожную мелодию.

Дима бросился на звук. Он ожидал увидеть Гошу за игрой, но тот застыл в проёме двери, незамеченной ранее из-за расписной японской циновки до самого пола. Из-за плеча Гоши Дима увидел совсем небольшую комнату: слева пианино – с закрытой крышкой, прямо – бельевой комод, справа — кровать. Стоило Диме появиться, как музыка стихла.

– Теперь точно соседи припрутся, надо... – в смятении начал Дима, но сбился, заметив какие-то неровности на кровати. Гоша уже тянулся к ним. – Нет, стой!

Взгляд Димы скользнул по руке, нависшей над пледом, и глаза расширились.

– Не может... – хрипло пробормотал он, хватая Гошу за предплечье. Пальцы скользнули по выпуклой, шершавой поверхности длинного шрама, протянувшегося от запястья к локтю, и Дима вздрогнул от ужаса.

Детское воспоминание тут же ярко вспыхнуло в памяти, сердце яростно заколошматилось в груди, а уши наполнились гулом. В первом классе Дима как-то пришёл со школы раньше, с температурой, и тут же завалился спать. Мама была на работе, она после смерти отца едва тянула семью. И казалось, Дима едва сомкнул тяжелые веки, — а в следующий миг его лицо уже давили подушкой. Он дёргался, бездумно цеплялся за чужие, незнакомые руки, пока не потерял сознание, — и запомнил только это жуткое ощущение изуродованной кожи под пальцами.

Они вынесли даже единственное мамино пальто и детскую зимнюю куртку. В доме, где и так не оставалось ничего лишнего, стало нечего есть. В тот год мама перебивалась на случайных подработках, бралась буквально за всё, бегала по холоду в лёгкой кофточке и осенних туфлях. Тогда она и подорвала здоровье.

– Отвали! – коротко рявкнул Гоша, отпихивая Диму и высвобождая руку.

Решительно схватил край пледа и сорвал его с кровати.

На покрывале лежали два аккуратных скелета. Они казались учебным пособием, которое какой-то шутник притащил сюда и разместил в наиболее естественной позе: один макушкой к изголовью, другой, строго параллельно, к изножью. Один крепко вцепился костями-пальцами в мешок с добычей, второй вытянулся по струнке, а на руке — старые часы с исцарапанным стеклом. И время — на пять минут больше, чем сейчас на Диминых.

– Что за шутки! – недовольно проворчал Гоша, уже вперившись взглядом в мешок.

В гостиной хлопнула последняя лампочка. И все часы застучали, затикали с нарастающим, оглушающим шумом.

Дима волком кинулся на Полтинника.

Из квартиры номер бесконечность, где никто никогда не жил, утром вышел седой старик. Пустым взглядом скользя по лестничным пролётам, он медленно побрёл вниз по ступеням, зябко ёжась в лёгкой спортивной куртке и неосознанно накрыв рукой часы на запястье. Морщинистые пальцы поглаживали исцарапанное стекло, и сердце с замиранием ловило каждый тик вновь двигавшейся стрелки.