Племена

Глава 1

Глава первая.

Начну записи, пожалуй, чтобы не упустить из виду чего-либо существенно важного, что может быть забыто или недооценено сейчас, но оказаться необходимым при подведении итогов. Предметом настоящего изыскания является… а, ладно, на официальный язык я это потом все переведу, а пока – как акын, что вижу – то и пою. Короче. Год назад, когда в этой местности мы составляли этнографическую карту для доказательства теории Горского, я обследовал с вертолета порученный мне квадрат и проводил съемку поселений. Чушь, которую выдумал мой милейший шеф, гласит: этноконфессиональные отличия напрямую отражаются в архитектуре построения поселений. И не только в облике строений, это и коню в голову придет, но и во взаиморасположении их, ориентации, расстояниях между ними. Идея проста как тапки: исследовать народы можно не спускаясь с вертолета. Нет, это ж надо было так облениться! Ну, а мое дело маленькое – летай, снимай, архивируй. Выбрали малозаселенные джунгли, где никого, кроме племен чимбу и хагеновникогда и не было. Все укладывалось в заданную схему, в этой местности рисунок поселения как под копирку снят, теория подтверждается, то есть я – молодец, шефу – почет и слава, мне – премия, все в ажуре. Но на последнем вылете случилось нечто. Я был в таком шоке, что чуть из моей «Мухи» на землю не вывалился. Деревенька стояла на самом краю моего квадрата, я зашел на круг, включил камеру. И тут пришлось резко бросить машину в сторону – вспышка света, ударившая по глазам, была настолько яркой и внезапной, словно в луч прожектора попал. Потом сообразил, что это не прожектор, а солнечный зайчик. Ничего себе зайчик, зеркальце – то метра три-четыре в диаметре должно быть! Еще раз зашел, скинул высоту насколько возможно. Народу не видать, может, рева двигателей испугались? Но «Муха» - машина не шумная. А вот и «зеркальце». Это очаг или ритуальный круг, пока не ясно. Все объективы нателевиках выкрутил на полную… и ошалел. У них эта блестящая штуковина идеальной параболической формы, похоже на вулканическое стекло или нечто подобное, но она каким-то диким, непонятным образом наводится зайчиком именно на вертолет! Если на первых заходах минуты по три фокусировалась, то потом все быстрее. Облетишь, только приготовишься снимать, а она уже слепит. Вот такая чудовина. Конечно, снять ничего не получилось. Если совсем честно, то пришла мысль не объявлять находку, а придержать информацию для себя. Хватит с Горского и тех регалий, что уже на нем, не хватало еще чтобы он моими стараниями получил такие "звезды на погоны". Ведь это настоящая научная «бомба»! Ну и решил руководствоваться принципом «молчание - золото», в данном случае – молчание – нобелевка. Мне она и самому не помешает, я ж не Перельман.

Отчет по экспедиции сдали, Горский ходил важный, как гусь. Ну, еще бы! При нынешнем состоянии науки такая разработка принимается на «ура». И исследования можно проводить, и затраты минимизируются. Кому какое наплевать, что толку от таких исследований – чуть да маленько? Нет, я не сумасшедший ученый – бессеребренник, сеятель прогресса в ущерб своим интересам. Откровенно говоря, я и в аспирантуру пошел как-то чтоб не напрягаться сейчас и зарабатывать потом. Ну, было время, говорили, что ученым будут платить неплохо, что «государство переводит экономику на инновационные рельсы», но не покатило. Хорошо платят за те разработки, которые немедленно принесут прибыль, а долгосрочники никому не нужны. Жалко, именно в долгосрочных работах проще всего притаиться и, как Ходжа Насреддин, учить говорить ишака падишаха. Главное – получить подряд на хорошо оплачиваемую работу. И чтоб заказчик был готов к тому, что результат будет только в будущем. Далеком будущем. А там, как говорится, кто-нибудь да сдохнет: или ишак, или падишах, или заказчик.

Горский сиял, я тоже улыбался. Если бы он знал, старая развалина, какой козырь у меня в кармане, его бы жаба задавила. Жуткое животное, эта жаба, столько людей пало ее жертвой! А тут явно пахнет деньгами. Да не малыми, чтоб не сказать больше... Если эту штуку исследовать, за нее военные схватятся, а те ребята не скупые. Природный радар? Новое чудо света? Я не мог дождаться отпуска. Просто взял и уволился из этого гадюшника. Продал квартиру, перегнал свою Ауди в гараж к родственнику, потом втихую поменял в его гараже замки. Кто его знает, а вдруг решит попользоваться моей ласточкой, пока меня в стране нет. Я бы нашел спонсоров для экспедиции, если бы захотел. Но спонсор попросит объяснений на что деньги пойдут, это только говорится, что финансируют науку бескорыстно. Потом захотят использовать мое открытие в своих интересах, тогда уже не выйдет выбирать кто больше заплатит, а это не в моих правилах. Так что профинансировал себя сам и смылся по-английски, не попрощавшись, никому ничего не сказав.

И вот я почти на месте. Купил моторку, возгласил «аллилуйя!» японцам, делающим такие миниатюрные приборы, что все вместе с едой и запасным комплектом одежды вместилось в один рюкзак, и двинулся навстречу своему обеспеченному будущему. Часа четыре добирался по реке, потом – пешком в горы километров восемь - десять. Обратно выбираться, полагаю, так же, моторку оставил на берегу, надеюсь, ее не украдут за время моего отсутствия. Но на всякий случай закидал лодку ветками, так что если сам найду, то хорошо. Только есть сомнение: похоже, я немного сбился с пути. По предварительным расчетам, ложбина с деревней уже должна быть видна. А я все иду и иду, конца и края нет этим джунглям. Если бы сам, своими глазами не видел, своими руками не отметил место на карте, уже бы испугался. Но если я заложил небольшую лишнюю петлю, то это не страшно, разберусь.

Честно говоря, с точки зрения нормального цивилизованного человека, всякие дикие места типа джунглей и тайги вообще для жизни не приспособлены, и люди, живущие там по причине «любви к малой родине», просто не видели лучшего, а именно - городов. А те, кто видели и продолжают говорить про эту грёбаную «родину», просто не имеют возможности переехать. Может, боятся сложностей адаптации или еще чего. Но я никогда не поверю, что люди могут согласиться жить в таких чертовски непригодных условиях по доброй воле. Назойливое гудение сводит с ума, москиты поедом едят, рот не откроешь чтоб не набились! Даже у компаса голова кругом идет.

В кроссовках хлюпает, ноги тоскуют по асфальту, я устал, все надоело, но наука, как говорится, требует жертв. Чтоб не унывать и не отступиться, прикидываю на ходу: куда буду тратить деньги, когда их у меня будет больше, чем у Гейтса. Греет, радует.

Глава вторая.

Я молодец, что не отказался-таки от своей затеи, не свернул с пути, а пер напролом через паутину лиан. Непонятно как сбился, вместо положенных десяти прошел километров тридцать, ночевал на дереве, сложив в целях безопасности гнездо в развилке веток. Мало ли что за зверье водится в этих местах, вдруг они не знают, что есть ночью не полезно для фигуры. Ну, и жутковато, конечно. Здесь же не только звери, еще и дикари водятся. А страшнее человека зверя нет.

Как я тогда один иду в ту деревню? Да очень просто: думаю о нулях, длиииинной череде нулей после цифры 9 на моем будущем счете и иду. Каждый молится своему богу. Но комары реально раздражают. А еще кочки эти. Сверху, с «Мухи», земля казалась более ровной, чем здесь. Может, Горский не так уж и неправ, когда предложил исследовать племена с вертолетов? Ноги в сухости, попе мягко, тридцать три удовольствия. Для какого-нибудь аборигена, хоть местного, хоть таежного, наверно и не проблема так ногами лес мерить, но я не привык, я – цивилизованный человек, а не дуролом деревенский.

В результате выяснилось, что петлял по ровной местности, а надо было искать проход меж гор. Ноги, конечно, сбил до кровавых мозолей, пополнил арсенал ненормативной лексики, но - дошел, дошел! Какая радость была, когда перевалил через последний холм и увидел что искал, чуть не заорал во всю глотку от восторга! И вот я на месте. Эмоции захлестывают, диктофон в брызгах слюны, джинсы, похоже, тоже. В брызгах.

Я не ошибся, что никому не открыл местонахождение деревни, я гений, и это – моя будущая Нобелевская премия! Это сенсация, которая от всей теории происхождения человечества камня на камне не оставит. Кто такой теперь для меня Горский? Плюнуть и растереть, история таких как он пачками забывает. Короче, я – победитель. И я – здесь. Все, устал. Да и солнце уже село, а день в ночь в этих местах переходит практически мгновенно. Люди, вроде, меня издали не заметили, а вот я их очень хорошо рассмотрел в бинокль, потому схема та же: дерево – гнездо – спать. Остальное – завтра.

Глава третья.

Мне столько надо зафиксировать, что голова кругом. С чего начать? Прежде всего с главного - это рай. Не условный какой-то рай на небе, а совершенно реальный Эдем, который можно пощупать своими руками, вдохнуть, ощутить.

Дело в том, что деревня находится на самом дне чаши, образованной горами. Чаша эта словно специально рассчитана таким образом, чтоб защищать содержимое от излишних ветров, от избыточной влажности, от всех других неприятностей, похоже, тоже. От этого в долине совершенно особый микроклимат: земля, воздух, вода – здесь все особенное! Жизнь здесь имеет особый неповторимый вкус, как выдержанный дорогой коньяк: кружит голову, хмелит и оставляет послевкусие избранности. Утром, когда я проснулся, был густой туман, по киношному красивый. Он висел клочьями, словно облака спустились пастись на молодую травку. Я вылез из гнезда, присел на корни дерева подождать пока туман рассеется, чтобы двигаясь к деревне, не получить по затылку каким-нибудь каменным топором из какого-нибудь красивого облака. Тут из дымки вышел олень, прямо в метре от меня. Я занимался описанием фауны региона, конечно, я теоретик, не ученый-полевик, но точно знаю: нет этого вида, не фиксировали! Олень же, тем временем, ткнулся носом мне в воротник, пощекотал губами ухо и отступил на пару шагов. Я тихонечко потянул руку к карману с пистолетом, какой придурок откажется от завтрака из жареной оленины, да к тому же если оленина пришла сама и смотрит на тебя удивленно-восхищенным взглядом. Вот он, пальцы быстро пробегают по шероховатой рукоятке, а сталь ствола так приятно холодит ладошку. Олень стоит, словно ждет чего. Тихо снимаю с предохранителя, взвожу. Рука поднимается медленно – медленно, убежит же скотина. Но он замер, кажется, рогатому самому интересно: что это я делаю. Гляди-ка, ушами запрядал, тянется к пистолету, дурень, нюхает… Руку лизнул… Ах, ты, окорок некопченый! Больше не церемонясь, упираюсь стволом ему меж глаз. Мясо уже не в прицеле, оно уже считай на вертеле, нажимаю на курок, и тут, как в анекдоте, осечка. Вот засада! Если бы кто другой про это рассказывал, я б сам ржал как конь, а тут обидно до оторопи! Олень тряхнул ушами, словно понял чего, и прыгнул в туман. Я попробовал выстрелить на звук, но что-то случилось с пистолетом, что – не знаю, попытался разобрать – детали словно приварились к друг другу. Теперь это просто кусок железа. В сердцах выкинул его, да и ладно, у меня в рюкзаке еще шокер есть. Что самое интересное, я только после всего произошедшего сообразил, что звук выстрела привлек бы внимание жителей деревни и выдал мое присутствие сразу и безоговорочно. А я собирался сначала понаблюдать за местными издали, а то вдруг они людоеды или охотники за черепами.

Все событие с оленем заняло минут пять, потом я еще столько же с пистолетом возился, за это время начался слабый бризовый ветерок, и туман пропал. Зато каждый лист засверкал в появившемся солнце радугой росы, я простил этим криворуким производителям поломку пистолета и решил не подавать на них в суд по возвращении. Здесь почему-то даже думать о судах противно, хочется просто глазеть вокруг. И вообще, есть у этого места какое-то необъяснимое влияние, оно словно ЛСД для мозга. Меняет реакции и вызывает привыкание. Вот с тем же оленем, не могу объяснить, но мне отчего-то стало стыдно, словно я сделал гадость. Что такого – выстрелить в скотину? И науке была бы польза, привез бы шкуру, продал бы зоологам. А, может, подарил бы… Когда, интересно, я кому-то что-то дарил? Не помню даже. Да и кому дарить? У меня и нет никого, ни жены, ни детей. Спиногрызы слишком дорого обходятся. А, может, зря я не женился тогда на Таньке из параллельной группы? Она добрая была и любила меня… Жили бы здесь, может, и женился бы. Странное место. Странные мысли. Словно не мои. Но мои же, черт возьми!

Ну, приступим к работе. Местных жителей я не видел в прошлый раз, зато без особых проблем увидел в этот. Итак, о них. Начнем с внешнего вида. Это высокие светлые люди, но определить расу затруднительно даже такому высококлассному специалисту, как я. Они словно вытяжка из достоинств самых разных этносов. Цветом кожи очень похожи на мулатов в первом поколении. Густые, слегка волнистые волосы цветом от светлого блонда до темного каштанового. Глаза – чаще серые, иногда зеленые, редко – цвета ореха.. Черты лиц идеальны: большеглазые, высоколобые, очень правильные черепа. Прямые носы, широкие скулы. Снимки прилагаются, слил их с фотокамеры на флэш-карту, там тоже документирую по дням. Какие они красивые! И женщины, и мужчины. Самые известные фирмы платили бы каждому из них миллионные гонорары, чтобы иметь такое "лицо кампании". Где уж моделям, их обошли по всем пунктам... Идеальные пропорции гибких, сильных тел. Сколько грации в движениях, а какой безмятежный взгляд! На пигмеев они уж точно не похожи...

… Наблюдение мое, хоть и очень скрытное, провалилось необъяснимо быстро. Мой наблюдательный пункт на дереве, с подветренной стороны, достаточно мощная цифрооптика позволяет рассматривать очень издалека, но - увы. Сижу тихо, выбираю кого-нибудь одного из туземцев, рассматриваю, а он повертит-повертит головой, да и уставится на меня. Да с такой точностью, словно в окуляр бинокля с другой стороны смотрит. Стекла бликов не дают, это я продумал. Как у них это выходит – не знаю. Я кончил прятаться и вышел, когда одна из женщин чуть поклонилась мне в ответ на взгляд в ее сторону и помахала рукой. Ну, если уж так явно заметили, то дальше сидеть в засаде глупо. Я слез со своего «наблюдательного дерева» и пошел к народу.

Когда я вышел на открытое место, люди уже стояли и ждали. Они обступили меня, улыбаясь, и аккуратно, не толпясь, но как-то ловко клубясь вокруг, подходили по очереди и касались своего сердца, а потом моей груди. Признаюсь, смотрелось очень красиво и трогательно.

После такого приветствия бояться было уже нелепо, правда, за рюкзаком следил очень внимательно, а то стырят чего под шумок…

… Похоже, церемония встречи окончена, народ потянулся в разные стороны каждый по своим делам. Кто чего тащит, кто с ребятишками играет. Словно и нет среди них нового человека. Удивительно, конечно. Остался только один амбал, он тихо ткнул меня пальцем в грудь, потом поманил за собой. Пожалуй, лучше пойти.

... Мы шли через деревню, встречные туземцы легким движением касались своего сердца и указывали на меня. Какие они добрые, все-таки! Живут они в круглых хижинах, формой очень похожих на монгольскую юрту, только стены из толстых прутьев, переплетенных лианами, в центре каждой из хижин растет плодовое дерево, крыша сплетена из тех же лиан и располагается под нижним ярусом веток. Видел по пути, как одно дерево затряслось слегка, потом из строения вышла женщина и собрала упавшие плоды. Увидев, что я заинтересовался процессом, радостно улыбнулась и протянула мне самый крупный из упавших плодов. Я отрицательно покачал головой, что, казалось, ее немало удивило, и, взметнув бровью, она ушла обратно в дом.

А вот и очаг, тот самый, что я видел с вертолета. Большая каменная чаша, удивительно гладкая и наверняка жутко тяжелая. Я подошел поближе, перегнулся через невысокий плетеный заборчик и провел по краю пальцами. Да, все так. Вроде, базальт, идеально отполирован и вообще не двигается. Ладно, эту задачку мы еще попытаемся решить.

Все хижины стоят на почти одинаковом расстоянии от общего очага. Отличий особых не имеют, некоторые чуть больше, но это те, возле которых больше ребятишек играет

Еще одно наблюдение, что я успел сделать за этот день. Эти люди меж собой не разговаривают, во всяком случае, не видел до сих пор. Только дети, играя друг с другом, издают разные звуки. Но ни записать, ни просто послушать еще не успел. Со мной, кстати, тоже никто слова не сказал. Улыбаются, чуть слышно гудят. Смешно так, словно пчелы. Но растревоженный улей – это опасно, а они безобидны, как группа детсадовцев. Хотя мужчины у них... Настоящие горы мускулов, прямо парад "Мистер Олимпия". Наверняка, каждый из молодых парней мог бы льва задушить голыми руками. Одежды у них нет, украшений нет, татуировок на телах - тоже, но огонь они уже знают. Кострище в центре каменной чаши. В аккуратной загородке из веток плетеная калиточка. Сначала не понял: зачем, потом догадался. Чтобы ползающая малышня в огонь не падала. У детей, как и у взрослых – абсолютно одинаковый взгляд: такой радостный, словно каждому по бриллианту подарили... Да, о деньгах. До этого их племя еще не доросло. Думал, что подобно конкистадорам что-нибудь наменяю у них "на бусики и зеркальца". Не тут то было! Им все интересно, они разглядывают диковинки, но даже в руки не берут! Зажигалку показал, думал – удивятся. Куда там! Реакции – ноль! Взяли меня за руку и потащили показать их огонь. Мол, есть у них уже!

Кормили фруктами, сырыми и печеными, не понял какими, но вкусно. И каждый по очереди подходил и приносил что-то новенькое из угощений, умоляюще смотрят и радуются, когда берешь кусочек, аж прыгают от восторга. Я думал, они с недоверием отнесутся к пришельцу, вывернул карманы, чтобы показать что безоружен, но они даже смотреть не стали, что там. Правда, один из амбалов заинтересовался мини-кофемолкой. Я взял ее с собой чтоб не тащить запас сигарет. Табак тут растет, высушить и смолоть недолго, а весит эта кроха – от силы грамм сто. И вот поди ж ты... Ходит следом, в глаза заглянуть пытается, знаки делает: покажи, мол. Пойду, может смогу найти общий язык со своим новым товарищем. Хоть бы пару слов сказал отчетливых и внятных, чтоб можно было понять - немые ли они и если нет, то определить принадлежность к языковой группе.

Глава четвёртая.

Мне, похоже, приставили сопровождающего. Молодой парень, светловолосый и улыбчивый. Хотя здесь это не отличие. Улыбаются все и всем. Но этот – даже себе. Он отвел меня в маленькую круглую хижину, принес фруктов, веток с цветами и соорудил мягкое и очень ароматное ложе. Домик мой – полное подобие их жилищ. Он меньше диаметром и центральное деревце, создающее основу для кровли, совсем юное и невысокое, потому, заходя в него, приходится низко сгибаться, словно кланяться. В доме из обстановки была только глиняная чашка, в которую капала вода с крыши. Парень, что привел меня сюда, взял чашу, сделал глоток и протянул ее мне. Понятно, показывает, что вода питьевая. Потом он ушел, оставив меня одного. Я собирался еще вчера пройтись по деревне, сделать измерения чаши, но почувствовал как устал и лег спать, наплевав на свой исследовательский долг.

Надо упомянуть, что сплю я плохо, и уже давно. Засыпаю с трудом, просыпаюсь ночью от малейшего шороха, быстро и окончательно. Остаток ночи провожу в раздраженном бодрствовании, как умирающий от жажды возле реки с крутыми берегами. А тут спал как младенец до самого рассвета. Раскрыв глаза, долго лежал и не мог сообразить: где это я, зеленая крыша так напомнила беседку, увитую «девичьим виноградом», что была моим любимым местом для пряток в детстве. Потом проснулся окончательно, поздравил себя с удачно прошедшим контактом и приготовился получать от жизни новые подарки.

Когда я вышел наружу, то увидел изумительную картину. Все население деревни уже стояло, глядя в небо. Словно чукчи, ждущие прилета вертолета! Я достал камеру и начал снимать. Они стояли, вытянувшись, словно струны, и тишина была столь всеобъемлющей, как мгновение перед началом концерта симфонического оркестра. Когда дирижер уже поднял палочку, и все, затаив дыхание, ждут следующего взмаха. И тут появился главный режиссер этого спектакля – солнце. Раздался единый восхищенный вздох, и ладони потянулись к небу. Вам не доводилось стоять осенью под деревом и наблюдать как падает лист? Он летит медленно-медленно, чутко воспринимая каждое мгновение своей жизни. И неважно, что до земли осталось только пара метров - жизнь надо любить всегда. До самого последнего ее глотка, до последнего витка вокруг своей оси, пока не ляжешь на ладонь земли, той, что тебя и породила. Вот так и они поднимали ладони, чтоб принять в них свет нового дня, того, что настал. Глаза их светились от счастья этого мгновения, слезы дрожали, как росинки, на длинных ресницах. Они молчали. И у меня уже не возникало вопроса – почему. Потому, что добавить к их любви было нечего.

Что самое интересное, я поймал себя на том, что перестал снимать, а стоял и смотрел на них до тех пор, пока солнце не взошло, потом народ начал расходиться по своим делам. А прослушав то, что я наговорил в диктофон по этому поводу, был крайне удивлен, ведь я так не говорю и не думаю, может, расшифровка записи выдаст какой-нибудь параллельный звук, некого рода гипноз? Надо непременно сохранить эту запись, если понять принцип этого гипноза, то можно создать не слабое психотронное оружие. Противник просто будет обожать тебя, а как под такой гипноз удобно вести переговоры…

Я нашел своего сопровождающего, вернее, это он нашел меня. Чтобы как-то выделить его среди безымянной толпы, буду называть парня Пятницей, потому как чувствую себя Робинзоном, попавшим в другой мир. Снова попытался завести с ним разговор, но безуспешно. Тогда я достал кофемолку, остатки сухарей и перемолол их в муку. Сработало, интрига заброшена! Посеяны семена интереса, на котором я раскручу его и на разговор, и на обмен. Главный закон любой продажи – посей в покупателя жадное желание обладать вещью, а дальше – он твой. А этот абориген глаз от моей мельнички не отводит. Но молчит, зараза, опять молчит! Это начинает выводить из себя. Ладно, подстегнем. Я сделал жутко важное лицо, чтоб было удобнее потом торговаться, и разобрал кофемолку на части. Как удачно, что это не электроприбор, а настоящий антиквариат, все стальное, вкладывается друг в друга, как детская пирамидка. Для моего гоблина - самое то. Никакой реакции, Пятница весь во внимании, но и только. Так, похоже, торговаться со мной никто не собирается. Да что же это такое, у них вообще чувства собственности нет, что ли? Ладно, отдам так. Сейчас возьмет мельницу, потом продам ему что-нибудь другое, лишь бы у него появилась хоть одна вещь, которой нет больше ни у кого! Появится чувство превосходства - раскрутим на нем. Я протянул Пятнице кофемолку, но он отпрыгнул, как ошпаренный. Какого лешего им надо? Ну, как наводить с ними контакт, если им от меня ничего не хочется получить, они не стремятся ничего спросить, даже имени своего не называют?! Короче, я вспылил и слегка на него наорал. Немного, даже без мата, хотя какая разница, он же все равно ни бельмеса не понимает! Парень, похоже, понял, что я сержусь, во всяком случае, очень удивился. Неужели они никогда не видели человека в гневе?! Его мое состояние заинтересовало даже больше, чем кофемолка. Он схватил меня за руки, сел на землю и потянул меня тоже вниз, к себе. Силища у него бычья, и мне ничего не оставалось, как подчиниться. Мы сидели друг против друга, я чувствовал себя абсолютно по-дурацки. Пятница смотрел мне прямо в глаза своим лучистым взглядом, не отрываясь и не мигая. Глаза его становились все ближе, занимая уже полнеба. Голова моя закружилась как от очень большой высоты. Похоже, он пытается прочесть мои мысли! Как я его раскусил – не понимаю, но я всегда был очень умен и проницателен. И не сомневался в себе ни на йоту. А тут ощущение, что я стою перед собой в недоумении. Ну, не мое это, подсадное!!! Отвратительное состояние, скажу я вам! Чувствуешь себя как в кресле у стоматолога. Но тому только в рот до глотки заглянуть удается, а тут... Мысли, как сор из карманов, высыпаются наружу, падают под ноги голые, неприкрытые, мерзкие. Хочется отпиннуть и крикнуть: «Это не мое, я вообще тут случайно проходил!». А он смотрит на меня с таким состраданием, что хочется по роже дать. Ну, не гад ли?! Я вырвал руки, встал и убежал от этого придурка подальше. Фу, теперь писать больше не получается, вспомнил – так снова накатило...

До вечера собирал образцы эндемичной флоры с фотографиями и видеосъемкой, пытался смотреть за народом, чтоб найти хоть какие-нибудь предметы материальной культуры кроме примитивных глиняных чашек. Безуспешно.

Глава пятая.

Сегодня я выяснил, что у них есть вождь. Что странно, он старый и тщедушный. Живет в таком же шалаше, уходит надолго, а может, просто сутками не выходит из своего жилища. Почему-то его не было, когда аборигены меня встречали. А вот сегодня мой вчерашний знакомец подул в большой рог, висевший на столбе у костра, все собрались, и старикан пришел. Люди все опустились на колени, а он шел и гладил их по головам. Как воспитатель в детском саду! Хотя некоторые из этих маленьких и на коленях почти с него ростом. Он встал в центре, у самого огня, и все поднялись. Мой Пятница подошел к нему и со счастливой улыбкой, ну прям как дед Мороз под Новый Год, достал из-за спины ... маааленькую меленку. Я за карман схватился – нет, моя на месте. Вот жук! Он подсмотрел все и сделал свою, точную копию. Каменную! Но когда успел??? Он взял несколько зерен и бросил их в воронку. Через несколько минут, как и полагается, из рукавчика снизу посыпалась непросеянная мука. Народ удивленно ухнул. Пятница указал на детей, чьи чумазые рожицы торчали из-за калитки. Но вождь покачал головой, не принимая нововведения. Я думал, Пятница будет спорить, доказывать свою правоту, ведь в общем нужное дело предлагает! Зерно будут растить, поля возделывать. В соседних племенах бы рабов для полевых работ наловили, вон какие лбы здоровые. Мой Пятница бы бизнес мельничный устроил. Но... Он встал и без малейшего сожаления сжал меленку в кулаке, осколки так и прыснули. Вот силища! Остатки были брошены в костер, где вспыхнули магниевым светом (надо померить температуру огня и посмотреть, не идет ли какой газ из центра чаши, целая ли она в середине, это должно быть видно если очистить место костровища). Жалко, лучше бы он ее целиком выкинул. Я подобрал бы, ведь это могло бы дать представление: что за орудия у них, которые позволяют обрабатывать камень с такой скоростью. И где они их прячут.

Но это еще не все. Повезло, если можно так выразиться, видеть брачный обряд. Простой, как лапоть. Вождь посмотрел на одну из девушек, она тут же подошла к нему. Кивнул сероглазому улыбающемуся парню, тот одним прыжком оказался с ней рядом. Потом вождь вложил ее руку в его, и накрыв этот бутерброд из рук своею, заскорузлой и морщинистой, провел их вокруг очага. Все. Финита ля комедиа. Ни пира, ни танцев. Все радостно побежали им шалаш строить, а потом разошлись. Кто за фруктами, кто куда. Кстати, интересная особенность: женщины этого племени, те, у которых есть грудные младенцы, кормят всех: своих-чужих, не особо разбираясь, чье чадо орет. Потому, детского крика практически не слышно, улыбаются и тянут ручонки к каждому из взрослых. Груди у мам, конечно... Почему меня никто не хочет такой грудью покормить?!

Да, насчет еды. Надоело. Фрукты и фрукты, поначалу казалось так вкусно, а сейчас годовой доход бы отдал за кровавый бифштекс. Но мяса они не едят совсем. Представьте, олени безбоязненно через деревню к водопою ходят! Хотел убить себе одного, но куда-то делись и шокер, и нож. Полагаю, не такие уж они и безобидные, как казались на первый взгляд. Ворье, однозначно.

Когда они поняли, что их фрукты меня больше не устраивают, то стали предлагать какие-то стебельки ободранные, как морковь вареная по вкусу, только чуть жестче. Спрашивать: "А что это такое?", - абсолютно безнадежная затея. Улыбаются, гладят по лицу, как кошку, опять улыбаются... Дебилы.

Глава шестая.

Вот такие пироги, как говорится. Ничего от меня не прячут, а писать-то и нечего. Геометрические измерения на чаше провел, исследования на вибрацию говорят, что камень этот с места сдвинуть невозможно, радиоактивный фон – норма, температура – тоже, выхода газа нет. Итак, по чаше – полный ноль. Орудий труда я не нашел, языка не слышал. Общения жестами тоже не отметил. Вот только один момент, встречающийся достаточно часто: они подходят друг к другу, посмотрят в глаза, иногда возьмутся за руки и так постоят минуту, со мной тоже пытались это проделывать. Я уж ломал голову – чего хотят? Может, обряд какой? Но уж больно быстрый и без церемоний. Кстати, когда они в глаза смотрят, волосы на голове чуть шевелятся, словно от статического электричества. Не нравится мне это, чувствуешь себя идиотом, хотя кто в этой ситуации идиот – очевидно. Эквивалента денег в их обществе не наблюдается, социального расслоения тоже. Вроде, у старика власть, но как-то все не конкретно. Он не одет, нельзя же назвать одеждой пояс из длинных узких, как камыш, листьев. Такой пояс у них каждый носит. По сравнению с остальными старик хилый, седой. За что они его главным назначили – непонятно. Оружия нет, домашних животных тоже. Дикие приходят, эти недоумки им тоже в глаза смотрят, как одноплеменникам, но чтоб кого привязали или даже подоили – не видел. На скалах не рисуют, искал. Даже чашки лепят гладкие, обжигают в своем единственном на всех очаге. Когда чашка разбивается, а я разбил свою, чтоб посмотреть, откуда принесут новую, осколки собирают и бросают в очаг. Вспышка – и нет ничего. Безотходные они какие-то. Да, чашку новую мне никто не принес, а когда я попытался взять чужую, указали на яму с глиной. По – видимому, «сделай сам». Не очень гостеприимно с их стороны. И еще жалко украденного ими ножа.

Короче, все плохо и нерезультативно. Пятница не приходит с тех пор, как я ему самокрутку предложил. Он табачный дым ноздрями втянул и позеленел с лица. Махнул мой бывший товарищ в струйке дыма рукой, та закрутилась и стала похожа на змеиную пасть. А я змей не люблю. И за шутки такие очень захотелось по роже дать. Но он бугай здоровый, потому я сдержался. То есть проявил себя цивилизованным человеком. Сказал тихонечко: «Чтоб ты сдох!», - и все. А он посмотрел на меня с грустью и ушел.

Субъективность ощущений к отчету не пришьешь, хоть у них и есть какая-то способность к телепатии, без речевого контакта это не зафиксируешь. Моя желанная Нобелевская премия оставляет меня в этой дыре без всякой надежды, просто наличие каменной чаши не докажет, что она наводилась на мой вертолет. Да я и сам начинаю сомневаться: уж не привиделось ли мне все это?

Так что отчаяние мое безгранично. Словно соглашаясь с моим настроением, пошел дождь. И не какой-нибудь дождишко, от которого под зонтиком спрячешься, а основательный такой, словно небо решило смыть эту деревеньку за ненадобностью. Очаг залило моментом, он превратился в мини-озеро, полное до краев мутной пузырящейся от падающих капель водой, по которой плавали остатки дров и листья, сбитые ливнем с ближайших деревьев. Когда дождь кончился, и стало возможно высунуться из шалаша наружу, то я опять поверил в свою небывало счастливую звезду. То, что происходило потом, словами описать достаточно проблематично, и я дико заорав себе: "Снимай, снимай!", рванул к рюкзаку за камерой. Племени было не до меня и не до моих воплей и прыжков. Они встали в кружок вокруг очага, сделали такой детсадовский хоровод типа "каравай-каравай, кого хочешь - выбирай" и закружились. Сразу стало жарко. Вряд ли мне это показалось, потому что вода в чаше вдруг поверху подернулась рябью, закипела и раньше, чем они перестали кружить, испарилась. Потом мои аборигены все сели у абсолютно сухой ямы, кто-то принес хворосту, заметьте, тоже сухого, и это после тропического ливня, и вот тогда-то они и запели. Нет, ясных слов не было, хотя назвать это воем, как в волчьей стае, я бы не посмел. Песня, а я думаю, это была именно песня без слов, так сказать - вокализ, то поднималась все выше, то ныряла до самой земли, захватывала и требовала присоединиться к поющим. Но хватит поддаваться их гипнозу, надо снимать, а то так совсем без материала остаться можно. Я отошел на пару шагов, взял их общим планом, а потом сфокусировался на дровах. Народ пел и ждал. С полной уверенностью, что сейчас непременно что-то произойдет, я ждал тоже. Может, они будут добывать огонь трением, может, кремнем, надо только немного потерпеть и все прояснится. А вода закипела потому… А, как только увижу как они добывают огонь, просто налью в очаг воды и сделаю замеры. Они же снова бросятся его сушить, это же очевидно.

Ничего не могу объяснить, но хворост загорелся сам. Не было никаких приспособлений, никто даже с места не вставал. Без комментариев.

Пока племя занималось очагом, ни один ребенок не подошел ближе, чем на пять метров Они повторяли движения взрослых на некотором отдалении. Я пошел к ним с камерой, думал, сниму еще и этих для убедительности. Круг у мальцов разомкнулся, вероятно, кто-то споткнулся и упал. Я вошел в центр и присел на колено, чтобы кружащиеся лица проплывали перед объективом, создавая великолепный кадр. Что случилось далее – понять не могу. Словно молния ударила в бедолагу-камеру. Как это могло произойти? Она загорелась прямо у меня в руках, и ничего не оставалось, кроме как отшвырнуть ее в ближайшую лужу. Какой материал пропал! А разве кто поверит в такое чудо на слово!!! Горе мое не знало предела, я схватился за голову, выдирая волосы в попытке внешней болью унять отчаяние, и вдруг, словно кнутом стегнула резкая боль: волосы горели. Я заорал от ужаса. Дети остановили хоровод, непонимающе выпялившись на меня. Вот гаденыши! Это все из-за них, это они своими дурацкими танцами сожгли мне камеру, они чуть не превратили меня в живой факел! А взрослые все кружили вокруг общего очага, и ни один из них, ни один! не поспешил на помощь гостю. Только вождь, молчаливо стоявший в стороне, вдруг крикнул нечто невразумительное. Огонь на волосах отчего то погас, но негодование просто взрывало мою душу. Тупые, бездумные люди! Жизнь человека для них не значит ничего. Они даже кремнем пользоваться не умеют, не учатся ничему новому! Не пришлось бы заниматься этой ерундой. А вождь, тоже хорош! Если бы не случайность, то я бы сгорел. Мерзкий старикан, маразматик в зеленой юбке. И никто не удосужился его свергнуть! Да у каждого из этих амбалов такой инфантильный взгляд, словно он им всем – мать родная, грудью всех вскормившая. Ну, нашелся бы хоть один нормальный мужик с естественным желанием власти, удушил ночью веревочкой эту развалину, и уже следующим утром в племени начнется новая жизнь. Развитие, по привычной исторической схеме. И когда племенной строй сменится рабовладением, а потом и... Да, короче, все будет как у нормальных людей: лучшие женщины, лучшая еда – сильнейшему. И вообще, я сильно ошибался. Это не рай, а все их равноправие подобно муравейнику. Личности-то где? Реализации себя – ноль. Ни моды, ни социальных различий. Пища – и та одинаковая, все едят одно и то же сено, как коровы. Да они и есть стадо безмозглое, ненавижу их!

Пока я бушевал, взрослые закончили свой танец и столпились вокруг. Они стояли в абсолютной, оглушительной тишине и глядели на меня. То, что они ничего не могли понять, было совершенно очевидно: аборигены смотрели не отводя взгляда, и в лицах было столько печали, словно это я, человек, пришедший из большого цивилизованного мира, а не они, отсталые дикари, был достоин жалости. От всего этого дурдома голова у меня пошла кругом, лица слились в одни сплошные глаза, глаза... Словно море вокруг разлило свои сине-зеленые воды. Это сейчас, записывая спустя некоторое время все произошедшее, понимаю, что это был мираж, вызванный шоком от происшедшего. А тогда... Я стоял посреди моря, глядел в глубины под ногами. Огромные тени проплывали с достоинством дирижабля, словно знали о самых сокровенных страхах, что всплывали в душе, заволакивая ужасом остатки сознания. И только в самых дальних извилинах теплилось: нужно на сушу. Как я вообще могу стоять на воде? Может, здесь какая-то аномалия? Если я сделаю шаг, то что из этого получится? Либо пойду ко дну, я ведь плаваю с тем же успехом, как и топор, либо... Может, дойду потихоньку? Но тени в глубине предлагали не экспериментировать, а тихо стоять и ждать корабля или какого-либо другого привычного плавсредства. Но ждать можно до седых волос... Кстати, о волосах. Проведя по ним ладонью, нашел их целыми, несмотря на произошедшее. Невероятно. А стоять где-то в неизвестной точке неизвестно какого океана – нормально?

В шелесте волн раздался тихий голос матери: "Иди, сынок, иди. Оставь все, сбрось. С легкой душой и по воде пройти не тяжко!". Почему-то вспомнился ее неповторимый запах, так захотелось прижаться к ней, уткнуться лицом в коленки... Мы жили без отца, и были очень близки. Давно это было: в далеком детстве, тогда, казалось, ничего и никогда не заставит меня оставить ее, бросить в одиночестве. Но карьера требовала времени, и чем-то нужно было жертвовать. Этим "чем-то" оказалась мама. Я и не знал, когда она заболела. Соседи дали телеграмму, что "мать при смерти, приезжай попрощаться". Я не поехал. Что успеешь сказать напоследок... Что научной карьеры так и не вышло, что позавидовал на увлеченность друга интересной темой, откровенно говоря - просто "подсидел" его, забрал все наработки, а потом выяснил, что его работа мне не по плечу, и давит это все неописуемо, словно не свою жизнь живешь... А она ждала, еще неделю держалась. Не говорила уже, а просто смотрела на дверь. Я не пришел. Она умерла. И нельзя сказать, чтоб это уж так тяготило – не поехал и не поехал, что такого? А услышал сейчас голос – понял. Как скучаю, как одинок, и как мне ее не хватает. Что пройду я сейчас этот путь и будет легче. Правда, я не буду уже ученым с именем, не будет квартиры на Кутузовском, моей любимой Ауди тоже не будет. Буду только я. Буду учиться жить иначе, не меряясь ни с кем авторитетами, брать только то, что нужно, и не более. Доверяться другому, и нести ответственность за доверившегося мне...

Но я не пошел по воде. И мираж пропал сам собой, чем я, собственно, был очень доволен. Хорошо все-таки быть реалистом, трезво смотрящим на действительность. Это меня и спасло. Не могу логически никак объяснить, но не оставляет ощущение: сделай я тогда шаг, и собой, тем, кем я являюсь - уже не быть. Ерунда, конечно, игра воспаленного воображения. Аборигены – гипнотизеры. Но как это еще понять?

Итоги дня: испорчена камера, испорчено настроение и жутко болит голова. И опять куда-то исчез старикан.

Глава седьмая.

Я решил, я ухожу. К черту такую работу, к черту диссертацию, и племя это проклятое – туда же. С утра не перестают дрожать руки, и шепот, постоянный неумолчный шепот в мозгу. Нет, никаких голосов в голове, зовущих куда-то, слава богу, я пока здоров и адекватен. Скорее – чувства, ощущения, приходящие из ниоткуда желания. Например, с самого рассвета очень хочется построить скромненький шалашик где-то в самых густых дебрях, уединиться и разобраться в себе. Провести "генеральную уборку", так сказать. Но опыт всей предыдущей жизни подсказывает, что чем меньше занимаешься самокопанием, тем крепче и здоровее сон. Очевидно, что такая глупость мне бы в голову не пришла, опять эти недоразвитые придурки телепатят. И сколько еще возможно будет противостоять безумию – не знаю, потому сегодня же выхожу в обратный путь. Пусть выгляжу дезертиром, трусом, это не важно. Никогда такая мелочь не становилась преградой, даже когда я на поминках украл последнюю разработку Бороздина, моего учителя, ничего не смущало и не грызло. Не можете доказать, что работа не моя – болтайте все, что заблагорассудится, ваше дело. Все, пожитки сложены, главное – осталось много фотографий, что на флэшке. Подам заявку, научный совет примет решение о большом исследовании феномена. Сенсации, конечно, уже не выйдет, приличных денег мне с этого дела уже не снять, ну и ладно. Все, пошел.……………

……. В кроссовках хлюпает, насекоморье гудит, солнце палит. Прощай, паршивый обманчивый рай, я чуть было в тебя не поверил. Эти пустышки, как они смеют меня жалеть. Они плакали, когда я уходил. Я наорал на них, высказал все,что накипело. Наконец-то отвел душу, без опасения огрестись. Бояться нечего, шокер нашелся под рюкзаком. Пусть только дернется хоть один из бугаев, уложу как тлю. Чтобы принести на большую землю хоть одну вещь, доказывающую их глупое, никому не нужное существование, я взял рог, висевший у костра, тот рог, с помощью которого они собирали народ вместе. Зачем им собираться? Зачем вообще живет эта выездная сессия психушки? Передохли б они все - ни секунды не пожалел бы. Вот доберусь до лодки, выжму из мотора все мощи, чтоб скорее отсюда выбраться! Сюда бы хорошую бригаду сибирских лесорубов, чтоб ходить удобнее было. Сплошные завалы. Черт ногу сломит в этом мерзком месте! Но не дождетесь, я все равно дойду…

……. к вечеру я пришел в себя. Оказалось, лежу в какой-то не особо глубокой яме, такой очевидной, как мог просмотреть и так глупо травмироваться? А, так вот куда делся нож, я его сунул под каркас рюкзака, чтоб достать потом, и забыл… Я упал на свой собственный нож? И этот старик, откуда он взялся? Следил? А, может, это он меня и столкнул? Вот гад, он мне сразу не понравился!

Я вдруг сообразил, что трублю в рог. Это, наверно, рефлекторно. Всегда говорил, что цивилизованный человек безоговорочно выигрывает перед этими гоблинами, даже без сознания, и то за жизнь борюсь. Пусть только подойдет поближе, как шарахну этой штуковиной. А она тяжелая, оказывается. Как я раньше этого не замечал?.. Все плывет, волны, волны. Душно. Интересно, он меня убьет? Почему-то никак не могу пошевелиться. Но не больно, несмотря на то, что весь в крови. Только дышать тяжело... И очень хочется пить… и плакать…

Старик, подойдя к лежащему человеку, взял рог из разжимающихся пальцев, закрыл мягким движением глаза и замер на мгновенье, разделяя с отходящей душой ее печаль. Потом посмотрел своим пронзительным взглядом в небо, чей цвет менялся, покорно согласуясь воле отца. Грудь земли всколыхнулась, убирая тело с поверхности, трава расправилась, скрывая последние следы… Жаль. Но, похоже, с этой цивилизацией уже ничего не поделаешь. Они сами не принимают протянутой им руки. Но ведь они тоже дети. Злые, испорченные – но дети! Старик ласково погладил траву, что потянулась к его руке. Их нельзя выпускать в самостоятельную жизнь до тех пор, пока души не окрепнут. Зря он тогда Адама с Евой выгнал. Вспылил. Нельзя, эмоция нужна только одна – любовь. Этих он вырастит другими.

Но что делать с остальными? Ладно, подождем. Время еще есть.