Пламенная пляска

Пролог

1.

В тот день кони ржали сильнее обычного. Молодые цыганки бегали от шатра к шатру, шелестели грязные изорванные юбки, пока мужчины оставались в стороне. Лишь великий барон Зурал сидел возле потёртого шатра и нервно раскуривал позолоченную трубку. Его табор направлялся на восток с частыми остановками. Вот и теперь пришлось встать посреди чистого поля. Жена барона, Кхаца, была беременна. Все ждали, пока она разродится. Цыгане разбили шатры и бродили по округе третью неделю, пока, наконец, не начались схватки. Сам Зурал не видел жену с тех пор, как та вошла в шатёр и оставалась там. Не положено было мужчинам смотреть на женщин накануне родов.

Страшные крики Кхацы поражали весь табор. Роды проходили тяжело, пришлось даже позвать пуридаи[1] Раду, старшую сестру Зурала и известную на весь табор шувани[2]. Она ворожила над женщиной и отгоняла злых духов.

Наконец, Рада подошла к Зуралу, вытерла вспотевший лоб и улыбнулась:

– Радуйся, баро! Сын! Чаворо![3]

Будь его воля, он бы запел. Зурал хотел было кинуться внутрь шатра, но вовремя опомнился6 негоже мужчине вступать в осквернённое место и видеть то, чего не положено. Внезапно Кхаца снова закричала, и нахмурившаяся Рада бросилась обратно.

Не к добру это всё было, ой не к добру. Плач младенца перебивался женским до тех пор, пока последний не стих совсем. Зурал успел выкурить две трубки прежде, чем уставшая шувани вышла к нему.

Она не стала ничего говорить – лишь взглянула так, будто мимо пролетела молния и ударила в дерево. Зурал всё понял. Кхацы с ними больше не было, зато остался сын.

– Мальчика надо омыть и перекрестить, – выдохнула Рада. – Я заберу его в свой шатёр. Подготовлю соль, воду и ладан. Пусть девки займутся усопшей, её тело я омою чуть позже. Всё же жизнь и смерть не должны пересекаться.

Зашелестели юбки, запахло костром. Спустя время из шатра Рады потянуло вонючим дымом. Зурал поморщился: он ненавидел ладан, но понимал, что так было нужно. Если мальчика не выкупать в солёной воде, не окурить как следует, не поднести к живому пламени, то злые духи захватят младенца и понесут его далеко–далеко.

Умершую жену тоже следовало проводить. Её имя стало табу[4], поэтому его никто не упоминал, но все – как прознали – разразились плачем. Девки и вовсе падали на траву и бились о землю, а мужчины хмурились и молчали. Кто–то взял себя в руки и начал наигрывать на семиструнной.

– Не рви душу, Луйко! – бурчали.

– Да как же не рвать, если трещит всё?! – возмутилась Зарра. – Пусть поёт!

В тот вечер пели про жизнь и смерть, про их взаимосвязь и совсем немного – про очищающие костры, способные благословить дышащих и прогнать тех, кто мог прийти с того света. Старая Рада купала маленького Мирчу в солёной воде, называла его великим бароном, повторяя, что будущее табора однажды окажется в его руках. Зурал не смотрел на сына – слишком много боли принёс с собой этот мальчик. Хоть он и не любил жену, но смерть цыганки – трагедия для всего табора.

Помнится, Зурал слышал историю, как один барон настолько страдал по умершей, что сжёг её тело вместе с кибиткой. Ай–яй–яй, лихая доля, лихая голова. Если он поступит так же, то где же тогда будет расти Мирча? Не мог же барон оставить единственного сына без крыши над головой! Нет, Зурал не собирался сжигать дом ради одной бабы. Лишь смерть пуридаи могла бы сподвигнуть его на подобный поступок, но у неё давно уже была своя кибитка, поменьше, правда, но побогаче, что неудивительно – к их шувани прибегали на поклон даже городские, а не оборванцы, а купчихи в собольих шубах и молодые панночки.

Присутствие гаджо[5] в таборе не нравилось многим, но Зурал не мог возразить сестре (всё же она была на 10 лет старше) – пришлось подарить ей золотистое украшение и мягко попросить ставить свой шатёр чуть поодаль, чтобы чужаки не совались к ним, не смотрели косо на цыганок и не пугали детей. Впрочем, последние были только рады – не было для них лучшего развлечения, чем попробовать забраться в карман гаджо и найти там что–нибудь особенно ценное или хотя бы пару монет. Иной раз удавалось вытащить шёлковую ленту, перстень или жемчужные часы дивной красоты. Что правда, на ярмарке такое не продашь – сразу узнают. Зато можно было преподнести подарок какой–нибудь девице.

Зурал просидел до рассвета у костра. Сон не шёл к нему, а может, просто не хотелось возвращаться в опустевший шатёр. Маленький Мирча всё равно будет под присмотром сестры или другой цыганки – до тех пор, пока не станет достаточно взрослым и перестанет нуждаться в молоке и омовении.

Чтобы злой дух не подобрался к душе ребёнка, Раде придётся много купать его, а в свободное время сплести оберег. Так было положено. Со временем Мирча окрепнет, встанет на ноги, и тогда Зурал заберёт его в свой шатёр и будет учить главному – как быть достойным бароном и следить за порядком в таборе, а также не подпускать к себе чужаков, но смело драть с них по три шкуры и выдавать старых кляч за молодых кобылок удивительной красоты.

– Моё солнце угасло, дав нам надежду, – покачал головой Зурал, завидев уставшую Раду. – И эта надежда однажды станет нашим солнцем.

– Тэ авэс бахтало, баро[6], – поздровалась сестра. – Да будет так!

Кровавые лучи заиграли на багряно–оранжевых шатрах и тёмных кибитках. Ленты, засушенные цветы, остатки еды и вина – всё лежало вперемешку. По воздуху летал запах полыни. Дети кривились, чувствуя босыми ногами холодную росу, женщины, наоборот, умывались, веря, что то целебная вода. Рада сидела рядом с Зуралом и сплетала из берёзовых ветвей маленький оберег для Мирчи, нашёптывая заклятья.

«Да будет так!» – сказала шувани, и ему очень хотелось верить, что их табор не пропадёт и его сын станет замечательным бароном, приумножив богатство и добавив целый табун породистых скакунок и мешки чистого золота.

2.

В таборе бушевало пламя. Зурал не посмел оскорбить дом сестры гневом, поэтому вылетел на улицу и громко выругался. Рада спокойно вышла вслед за ним, перетасовывая старые потрёпанные карты, доставшиеся ей от наставницы – прежней шувани и кровной тётки.

– Не может того быть! – он топнул ногой, сбивая мшистый камень. – Негодные духи водят нас за нос!

– Карты врать не могут, баро, – строго произнесла Рада. – Если Мирче предначертано прожить только четверть века, он проживёт их.

– Бэнг! [7]– шикнул Зурал и замер. Пришедшая в голову мысль показалась ему странной и удивительной одновременно. Он наклонился к сестре и поделился своей догадкой – та от удивления прикрыла рот рукой.

– Страшное ты задумал, морэ, – едва слышно сказала шувани. – Ох и страшное дело.

– Платить буду я, а не ты, – хмуро хмыкнул Зурал. – Я люблю Мирчу и ничего не пожалею ради него. Ответь только: согласна? Сестра?

Рада тяжело вздохнула и кивнула. По её взгляду Зурал понял: не одобряет и никогда не одобрит, но другого выхода не находилось. Откупиться от самой Смерти можно было одной лишь кровью, своей или чужой.

[1] Самая уважаемая женщина в таборе

[2] Ведьма табора. В одном таборе живёт только одна шувани.

[3] Мальчик (с цыганск.)

[4] Цыгане не называют умерших по имени, т. к. считается, что так можно призвать мертвеца с того света.

[5] Не цыгане, обычные люди.

[6] Приветствие у цыган, дословно означает «Радуйся!»

[7] Чёрт (с цыганск.).

I. Первая искра

1.

Догорало лето, начинался праздник Первого Колоса, в честь чего многие уже давно съезжались на ярмарку, других поглядеть, себя показать. В стороне замелькали цветастые юбки, и Чагрен поневоле дёрнулась, заметив цыган, но её мигом осадили:

– Кудаааа?! – совсем рядом свистнул кнут.

Невольница дёрнулась в сторону и испуганно прижалась к стенке. Раньше барин заставлял её отплясывать на подмостках вместе с другими цыганками, но танцевала Чагрен худо, а пела и вовсе глухо, фальшиво – так, что хотелось зажать уши. Будто и не цыганка вовсе, лишь по густым смольным волосам догадаться можно, кто она.

Хоть цыгане считались вольным народом, Чагрен мало знала о свободе. Её родителей давным–давно сослали на каторгу, а её отдали барину вместе с другими цыганками и цыганятами. После безуспешных попыток устраивать выступления их всех решили быстро сбыть с рук, для чего и принарядили. Кажется, впервые в жизни Чагрен позволили умыться и поменять рваную засаленную одежду. Она слишком поздно поняла для чего.

Проскакивала у неё шальная мысль – сбежать, дождаться, пока стражники уснут, а затем перемахнуть через забор, не жалея юбок. Так попыталась сделать Роза. И что с ней стало? Через два дня поймали, высекли, приволокли едва живую к барину на поклон, а после повесили на дубе, даже похоронить по–человечески не дали. Чагрен смотрела на гниющее тело Розы и понимала: нет, она не сбежит, по крайней мере, пока.

Люд стекался на ярмарку постепенно. С самого утра вдоль невольничьего ряда расхаживали купцы, шевелили губами, хмыкали, говорили о чём–то со стражниками, пытались торговаться, выходило паршиво. Чагрен старалась не высовываться. Уж лучше плясать, стирая ноги в крови, чем так, как скот, сидеть в кандалах и ждать незнамо чего.

Она согнула ноги в коленях и тяжело вздохнула, мысленно прося святую Сару Кали о заступничестве. Чагрен слышала о ней от других цыган. Правда, она не сильно верила небесам, не укладывалось в её голове, что Бог, такой милостивый, как описывали, и впрямь появился в мире, прибрал всё к рукам, включая невольничью долю. Зачем такому хорошему плодить несчастья? Нет, были там иные силы. Но молиться это не мешало.

– Ой, дэвлалэ, дэвлалэ[1], – послышалось совсем рядом. Чагрен вздрогнула и, не веря своему счастью, подняла голову и столкнулась с чёрными, как реки в ночи, глазами. Седовласая цыганка окинула её взглядом и задумчиво хмыкнула. – Радость какая, морэ! Посмотри!

Вслед за цыганкой шёл, видимо, её родственник. Старый и седой, с позолоченной трубкой и сияющей пряжкой на штанах. Чагрен оглядела их обоих и фыркнула: оберегов на цыганке не перечесть, вся шея была обвешена украшениями из разных каменьев, монет, в средине одного ожерелья чернел птичий коготь. Не ускользнул от её глаза и льняной платок, такой, какой носят лишь богатые. Может, эти цыгане были не ровней её барину?

– Думаешь, она? – спросил цыган, глядя прямиком на Чагрен.

– Больше некому, – пожала плечами женщина. – Гожо чаори, гожо.[2]

В отличие от многих, эти цыгане не стали торговаться – молча заплатили стражнику золотыми монетами, и тот, хмурясь, освободил Чагрен и повелел ей следовать за новыми господами и во всём их слушаться. Цыганка весело усмехнулась. Да, как же иначе–то?

Она была уверена: дальше будет только лучше, ведь впереди – воля вольная да табор. Свои, в конце концов! Наконец–то свои, а не какие–то гаджо со своими кнутами.

2.

Молодая невеста сеяла тоску в душе Зурала. Нищая и истрёпанная девчушка совершенно не нравилась старому барону, но слово шувани считалось законом. Если он хотел уберечь сына, то должен был сперва жениться, а потом провести обряд и связать Чагрен с Мирчей раз и навсегда.

Мирча, буйная голова, вечно встревал куда–то. Ему шёл девятнадцатый год. С малолетства парень научился залезать в чужие карманы и голосить душевные песни, а, став старше, ездил по торгам, учился исконному ремеслу, помогал перекрашивать лошадей, а после и вовсе заделался конокрадом. Он мог влезть в самую неприступную усадьбу и вывести оттуда ни больше, ни меньше, а целый табун породистых лошадок, с белыми зубами, статными ногами и широкой гривой. А как глядел, когда злился! Словно нечистый в него вселялся и метал искры, не желая ничего слушать.

Глядя на него, Зурал узнавал себя в молодости. Он тоже когда–то мастерил дом для птиц, крепко–накрепко склеивал части первого ножа[3], который потом всюду носил с собой и хвастался, мол, вот, острый, с позолоченной рукояткой, а режет, режет–то как! Славный нож, барон до сих пор хранил его у себя и не давал в чужие руки. Не положено.

Конечно, Мирча не знал о пророчестве шувани, хотя слухи ходили. Впрочем, болтать могли всякое. Теперь вот молва шла, будто барон до жути влюбился. Одни говорили, что Зуралу на старости лет захотелось страсти, другие – что Мирча–таки прогневил отца и тот решил сделать нового наследника, а третьи радовались предстоящей свадьбе.

По традиции барон решил не торопиться, а дождаться полночи[4]. В день, когла луна войдёт в силу, весь табор будет петь и гулять, а Зурал и Рада проведут обряд и поставят сильную защиту. Вот тогда пусть Мирча творит всё, что захочет – ни один удар не обернётся ему погибелью! А если что не так, замертво падёт Чагрен, до которой ни барону, ни его сестре дела не было. Шутка ли – безродная невольница, приблуда из пойми какого табора. На такое «сокровище» никто даже смотреть не станет.

– Баро? – Рада вынула изо рта трубку и недобро прищурилась. – Ты окончательно решил?

– Да, – сказал Зурал. – Обязательно ли для этого справлять свадьбу?

– Мы должны принять девочку в семью, – хмуро отозвалась цыганка. – Точнее, ты должен. Если всё ещё хочешь.

– Как будто у меня есть выбор, – фыркнул Зурал.

Рада ничего не ответила – молча продолжила курить трубку и хмуриться. В шатре пахнуло мятой и ладаном. Старая шувани никому не раскрывала своих секретов, но Зурал точно знал: она добавляла к табаку другие травы. Иной раз зайдёшь к сестре и задохнёшься от горькой полыни, а Рада усмехнётся, показав до жути жёлтые зубы.

А до Чарген и её доли Зуралу дела не было. Он и так освободил невольницу, выкупил, заплатив золотом, даже не стал торговаться. Как говорила сестра, с Судьбой не торгуются, ибо её лишней монетой не подкупишь, к сожалению. Зурал возьмёт безродную бесприданницу в законные жёны, не потребует ничего, кроме покорности, и только. Разве это лихая доля? Для девки главное – работать, как остальные цыганки, спорить на торгах до хрипоты и слушаться мужниного слова. А ведь могло быть намного хуже. Зурал сам видел, как гаджо обходились с невольницами, особенно цыганского рода, так что пусть эта Чарген скажет ему спасибо.

3.

Для Чарген сделали отдельный шатёр. Цыганки дали ей пару платьев, пышные юбки с латками в разных местах и украшения. Кто принёс ленты, кто – обереги. В стороне лежали гвозди от лошадиной подковы, красное пёрышко, соляные камни, ежовая лапка и золотистая монета. Последняя – на свадьбу, чтобы откупиться от нечисти и сделать брак крепким.

Чарген не была уверена, хочет ли она того. Барон Зурал годился ей в отцы, если не в деды, но он всё же выкупил её из неволи, заплатил, не торгуясь, золотом, а теперь вот, велел дать ей отдельный шатёр, платья, украшения. Из невольницы Чарген превратилась в цыганскую невесту. Можно ли было желать лучшей доли? Она сомневалась.

Тяжело вздохнув, Чарген выскользнула из шатра. В таборе на неё недобро косились. Ещё бы: куда ни глянь – полно красивых и статных цыганок разных возрастов, а барон взял и выбрал чужачку–невольницу, к тому же безродную и бесприданную. Захотел показаться благодетелем и сделать доброе дело? Так зачем тогда жениться самому – отдал бы её кому другому, хотя бы вот этому… Чарген взглянула на юношу, который лихо гарцевал на смольном жеребце и хвастался, что увёл красавца у самого графа. Конечно, ему не верили.

– Ай да Мирча, ай да подлец, – усмехались цыгане. – Совсем заврался, чаворо. Что только отец скажет, м?

– Собака врёт, а я правду говорю, – он тряхнул чёрными кудрями. – Ну стал бы я врать, ромалэ? Как перемахнул через забор, как взял самого прекрасного коня, а всех собак перебил, не успели и вскрикнуть.

Чарген слушала его, раскрыв рот, и поневоле любовалась. Болотные, сверкающие, как у самого Лешего, глаза заворожили её. До жути захотелось прижаться к цыгану, обнять, поцеловать и сказать, что он только её, а она – его.

– А вот и наша невеста! – обратили на неё внимание. – Пойди сюда, Чарген, покажи нам себя!

Она стояла ни жива, ни мертва, пока чужие руки не потащили её в сторону. Чарген с неохотой отвела глаза от незнакомца и закружилась среди цыганок. Они называли её золотой, бриллиантовой и хрупкой, как хрустальные бокалы в богатых дворцах. Каждая отчего–то ощупывала её, осматривала грязными руками, словно искала спрятанные сокровища. Но у Чарген ничего не было – одни только кости торчали.

– Славное дитё, славное, – говорили цыганки. – Только уж больно худая. Боюсь, не родит она баро детей.

– Дура ты! – послышалось в ответ. – Зачем Зуралу ещё дети? Разве Мирча плохой парень, а?

– Мирча? – сердце Чарген пропустило удар.

– Ну да, – хмыкнула цыганка. – Мирча слаааавный, только малость непослушный.

– Ага, малость, – фыркнула другая. – Совсем недавно Зурал грозился его прилюдно кнутом отходить, если тот снова пропадёт без его ведома. А ему что? Убёг следующим утром – и ищи–свищи, пока сам не явится!

Чарген печально улыбнулась. Вот, значит, какую долю ей уготовили. Всю жизнь прожить рядом с любимым, пропадать, тонуть в его глазах и быть мачехой, стоять рядом со старым бароном и смотреть, как он гуляет с другими девками, улыбается им, дарит подарки, а после… О, она не переживёт, если Мирча однажды приведёт в их шатёр другую, такую же молодую, как сама Чарген!

Вот теперь свадьба казалась ей настоящим лихом. Нет, не собиралась она подбрасывать монетку у алтаря и откупаться от нечистых. Пусть их брак разойдётся по швам, затрещит как можно скорее! О, раз уж на то пошло, Чарген отрежет себе прядь волос, затем возьмёт столько же у Зурала и пустит их по ветру, приговаривая, чтобы они как можно скорее расстались, и неважно, что будут повенчаны кровью. Не станет Чарген томиться всю жизнь рядом с нелюбимым.

Совсем недавняя неволя показалась ей куда слаще, чем раньше, и барен в воспоминаниях уже не был таким лютым. Забыла Чарген то, как он порол её, не жалея ни своих сил, ни тонкой девичьей кожи.

Как бы ещё волю Мирчи привязать к своей? Она задумалась. Всякими приворотами обычно занималась шувани, но к старой Раде Чарген не пойдёт – слишком опасно. Сестра Зурала всё–таки. Не станет она жалеть какую–то девку. А если заметит чужую ворожбу, что тогда? Не сживёт ли она со свету Чарген?

От этих мыслей стало и дико, и больно. Пришлось спрятаться в шатёр, забившись в укромное место. Здесь её не потревожат понапрасну. Чарген взглянула на богатые подарки и помотала головой. Ай лихо её судьба–злодейка провела! Вот тебе и свобода, и золото – бери, греби руками, только забудь про сердце, не позволяй буйной крови кипеть внутри и взрываться, коль на то не будет мужниного позволения.

Чарген не выдержала и тихо заплакала. Пропала она так, как пропадали породистые жеребцы, которые стояли в барских дворах потехи ради. Не будет ей ни покоя, ни радости с этих пор. И как только смириться? А ведь хочется – до зуда хочется – кинуться в лес сквозь овраги, найти там болото и утонуть в топях.

Единственное, что удерживало её от страшного – взгляд Мирчи. Хоть бы раз увидеть очи, пылающие зеленью! И только тогда можно будет убиваться.

4.

Останавливаться надолго возле Осколки, богами забытой деревни, Зурал не собирался. Куда больше собственной свадьбы его беспокоила приближающаяся зима. Из–за слякоти на дорогах колёса кибиток постоянно вязли, и табор передвигался медленнее обычного. Это очень не нравилось Зуралу – ему хотелось успеть до первых заморозков, дойти до тёплого приморского городка и затаиться там до весны.

Да и девки таборные уже недобро хмыкали. Они по зиме обычно сбегали в города, где пели о нелёгкой доле и собирали немало монет. Понятное дело, что их одних барон никуда не отпускал – только под присмотром Луйко. Если хотя бы одна понесёт или пропадёт, как Зухра в прошлом году, он спустит шкуру и с Луйко, и с семьи девки. Табор страшился баронского гнева, поэтому обычно всё проходило гладко.

К слову, о Луйко. Он часто вертелся возле Зурала ещё с мальчишества. Неплохой малый, рукастый, славный, но до Мирчи ему было далеко, хотя последний был младше Луйко лет на десять. Зурал надеялся, что он станет верным другом сыну. Может, именно Луйко в будущем сможет сдержать буйный нрав Мирчи?

Зурал пригладил седые волосы и задумался. Зима обещала быть лютой, с колючими метелями и жуткими морозами. Уже вон начинались проливные дожди, от которых не спрячешься среди чистого поля. Потому–то табор и встал возле перелеска, чтобы отпраздновать свадьбу, а на рассвете двинуться дальше.

Самых красивых и голосистых девок мигом отправили в Осколку – гадать, петь, воровать – в общем, добывать пищу. В том не было ничего сложного: стоило прицепиться к какой–нибудь заплаканной девке, рассказать ей про свекровь–жабу, про недоброго мужа, про строгих родителей и про ребёнка, который наверняка получится статным, храбрым и умелым. Такие находились в каждой деревеньке, по штук десять. Зурал усмехался, глядя, как молодицы возвращались с мешками и хвастались дарами, голося на весь табор.

А вот Чарген нигде не было видно, как будто запропастилась куда. Барон нахмурился. Шатёр его невесты стоял совсем рядом, яркий, потёртый, немного грязный. Неужто захворала накануне свадьбы? Или стеснялась таборных? Вот ведь чего не хватало!

Лицо Зурала потемнело. Он ещё раз осмотрел бегающих вокруг цыганок. Повернул голову на дорогу и облегчённо выдохнул – вон она, стоит себе среди коней, вытирает вороного и вплетает ему в гриву медные бубенцы. Значит, девке лошади по душе? Зурал усмехнулся. Тяжело не любить, да ещё таких статных, с белоснежными зубами, мощными мускулами, без единого пятнышка на теле. Один конь ткнулся ей в ладонь, и Чарген звонко засмеялась.

– Ай мой хороший, – запричитала она. – Ай мой брыльянтовый, чтоб тебе бегать целый век по вольной степи.

Вот и славно. Невеста не бездельничала, остальные тоже. Барон опустился на землю и цокнул зубами. Пришло время признаться, что он просто пытается гнать прочь мысли о Мирче. Того, как обычно, не было в таборе – носился невесть где, паршивец. Хоть бы подождал до свадьбы! После обряда пусть делает всё, что душа пожелает. Но разве ж удержишь молодца, да ещё такого лихого? Нет, чем сильнее натянешь поводья, тем резвее будет вырываться и в конце концов понесёт со всей дури.

Зурал тяжело вздохнул. Вечерело. Девки варили картошку с курятиной, мальчишки подкидывали хворост в костры. Где–то в стороне Луйко бренчал на гитаре. Играть толком он не умел. Когда б ему учиться–то? Но помучить семиструнную – любое дело.

Отчего–то многие гаджо думали, что у них в таборе полно музыкантов. Ан–нет, как им учиться, когда вся жизнь – в делах? Да и гитару не каждый за собой согласился таскать – громоздкая, хрупкая, не в каждую кибитку поместится. Вообще чистая музыка была уделом городских цыган, иного племени. Многие в таборе презирали их и считали, что те не видели настоящей жизни и уподоблялись гаджо. Впрочем, это совсем не мешало молодым девкам бегать каждую зиму по кабакам и переулкам да голосить со всей мочи, напевая о любви, воле, конях и веселье.

– Тэ авэс бахтало? – Рада со вздохом опустилась рядом.

– Опять будешь спрашивать? – хмыкнул Зурал. – Я не передумаю, не теперь.

– Тяжкое бремя легло на твои плечи, – сказала шувани. – Что думаешь делать, морэ?

– Как – что? – удивился он. – Свадьбу играть, что же ещё–то?

– Я про первую ночь, – Рада закурила трубку.

О, бэнгэ! Зурал совершенно забыл об этом. Тащить в постель девочку не было никакого желания, да и стар он уже для такого. Было время, гулял с девками – и с таборными, и с гаджо, да вот и с Кхацой. А теперь уже не тот, что прежде.

– Не хочу быть с ней, – признался Зурал.

– Не хочешь – не будь, – пожала плечами Рада.

– Таборные порвут, если простыню не вынести, – он покачал головой.

– Будет тебе простыня, – усмехнулась шувани. – С пятнами крови, как положено.

– Что попросишь? – Зурал взглянул на Раду. – Бусы, коня, новую телегу?

– Обижаешь, баро, – хмыкнула сестра. – То мой подарок на свадьбу.

Правду говорили, что барон без шувани – всё равно что ладонь без пальцев. Что бы он делал, не будь рядом сестры? Да ничего – пропадал бы, тревожась за Мирчу! А Чарген, эта девочка? Зурал усмехнулся. Он не видел в её глазах искр любви, хотя цыганка кланялась ему низко и приветствовала как подобает. Что ж, он тоже её не любил и не собирался. Предавать память Кхацы ради безродной невольницы? Нет уж, не баронское то дело.

Лесная сырость переплеталась с дымом. Мальчишки, веселясь, бросали в костёр жёлтые листья, и пламя вспыхивало. Хохот перемешивался с руганью. Зурал улыбнулся: когда–то он тоже любил шалить в пику матери, сбегал из дома вместе с кофарями[5], шатался по ярмаркам и кабакам, выискивал хорошие карманы, в которые не зазорно было залезть. Однажды его выпороли. Зурал того не забыл – следующей же ночью вернулся к барину и увёл у него коня. Гнедого, большого, статного. Отец дивился – как только утащил, чёрт, как умудрился удержать поводья тонкими мальчишескими ручонками?!

Если бы не предсказание, Зурал не беспокоился бы за единственного сына. Вот ведь Кхаца! Не могла родить двоих за всё время?! Тогда бы и волноваться было не о чем. Сам Зурал тоже пытался, да не выходило. Ни одна цыганка так и не понесла от него, как будто проклял кто. Сестра же на все вопросы только пожимала плечами и говорила, что Судьбу вокруг пальца не проведёшь. А ещё шувани, называется! Разве не для того земля создавала ведьм?!

– Не гори так, – фыркнула Рада. – А то к утру один пепел останется.

Зурал набрал полную грудь дымного воздуха и тяжело выдохнул. Он был готов вцепиться в любую возможность, и эту тоже, разодрать самой Судьбе глотку, лишь бы сохранить Мирчу, а вместе с ним и будущее табора.

5.

Юбки запутывались в кустарниках, цеплялись о колючие ветки. Чарген то и дело ойкала от боли, ощущая под босыми ногами шишки или иголки елей. Чувствовала: далеко не сбежит, догонят, приведут обратно в табор и высекут. Невиданное дело – вчерашняя невольница, попав к своим, едва ли не кричит от ужаса и пытается утопиться, ища болотные топи.

Чарген хотелось верить: не зря цыганки вечером болтали, будто по лесу бродит чудище, которое завлекает глубоко в чащу, а после топит в болоте красивых девок. Конечно, она никогда не была первой красавицей – бледнее обычных цыганок, худая, с густыми, но растрёпанными косами, медными очами без малейшего блеска. Встречая пятнадцатую весну в неволе, Чарген мечтала о свободе и не думала, что её желание сбудется, причём так скоро.

Одно дело – отплясывать на подмостках для гаджо, другое – обмениваться кровью со старым бароном. Оба дела казались ей противнее некуда, но ведь был ещё и Мирча! Мирча, из–за которого она никогда не осмелится всерьёз бежать. Чарген искала погибели, но если чудовище не придёт за ней, то что ж делать? Она помнила дорогу назад. Злые языки станут болтать, что девка решила разменять невинность, но быстро смолкнут. Чарген не представляла, как ляжет в постель с нелюбимым. Скорее всего, налакается хмельного так, что перестанет стоять на ногах и ничего не вспомнит наутро. Она всё–всё забудет – а свидетелям вынесут испачканную простыню.

Стоило об этом подумать, как Чарген ощутила прилив сил и с небывалой решительностью зашагала поглубже в лес. Запах костров сменился хвойным. Откуда–то потянуло ещё и полынью. Она принюхалась и ощутила тонкий дымок, как будто где–то неподалёку курились травы. Не успела Чарген удивиться, как чужая рука схватила её за плечо.

– Не кричи, чайори, – донёсся хриплый голос. – Это всего лишь я.

Чарген с облегчением узнала старую Раду. Пуридаи стояла посреди поляны и как будто перебирала лунный свет в ладонях. Ну конечно! Что же ещё делать ведьме? Скоро ведь полнолуние – время любви и заклятий.

– Что вы тут делаете? – прошептала Чарген. Глупый вопрос.

– Гуляю, – хмыкнула Рада с хитрой усмешкой. – Полагаю, ты тоже?

Она кивнула. Сбежать в лапы чудовища не получилось. А может, старая ведьма сама распространяла слухи, чтобы никто, кроме неё, не совался в чащу и не мешал тёмным делам? Хитро, ой как хитро.

– Давай пройдёмся, – предложила Рада.

Чарген не стала спорить, позволив взять себя за руку и увлечь подальше в дебри. Седая цыганка ступала медленно и осторожно, оттого её платье не цеплялось за кустарники. Мшистая тропка ложилась перед ними ровно, а чужие очи, прятавшиеся в оранжевых кронах, разом исчезли.

В ту ночь пуридаи дала Чарген слово, что Зурал не обидит её и не воспользуется правом первой ночи, а сама она останется чистой, в том числе перед табором.

– Разве такое возможно? – нахмурилась Чарген, ощущая подвох.

– О, чайори, – пропела шувани, – в моих руках возможно многое. Поможешь мне, поможешь и самой себе.

– Я всё сделаю, – она согласилась. Не спорить же ей со старшей, в конце концов!

Рада взяла у Чарген несколько капель крови и прядь волос. И то, и другое она спрятала в карман платья, а после хитро улыбнулась и повелела ей ступать назад в табор и ни о чём не волноваться.

– Судьба всё знает, чайори, – приговаривала шувани. – Судьба обо всём позаботится.

Эти слова настолько успокоили душу Чарген, что она молча пошагала в табор и, кажется, впервые заснула без слёз. По табору прошёл слух, мол, загуляла девка, на что старейшины хмыкали и говорили: через сутки свадьба, а там и видно будет – загуляла или нет. Злые языки и без того болтали о Чарген всякое. Говорили, что она спала с барином, кутила, шатаясь по разным кабакам, что стелилась под ноги нищим гаджо и что барон совсем скоро опозорится, но мало кто верил подобным сплетням. Все прекрасно понимали: не будь Чарген девицей, давно бы сбежала или утопилась, не став соглашаться на прилюдный позор.

В ту ночь лес шумел особенно громко. Сухие листья пролетали мимо шатров, а иной раз вовсе оказывались внутри, и цыганки невольно поёживались от холодных волн. Самые языкастые и в этом усмотрели лихой знак, мол, вот, ветра воют перед свадьбой – значит, дело нечистое.

– Тьфу на твой язык, – шипели в ответ. – Как будто неясно, что там ворожба творится. Не зря ведь Рады нигде не видать.

– Дэвлалэ–дэвлалэ… Лишь бы всё было в порядке.

– А ты не каркай на ночь глядя! Лучше спи, а раз не спится – делом каким займись! Что, мало в Осколке неворованных куриц?!

К полночи редкие разговоры затихли. Табор погрузился в сон. Особенно громко посапывали цыганки, зная, что им вставать на рассвете, идти в деревню, а потом много и долго готовить, наряжать невесту, украшать шатёр Зурала и пировать целую ночь, приветствуя молодых.

[1] Боже мой! (с цыганск.)

[2] Красивая девочка, красивая (с цыганск.)

[3] Когда цыгану исполняется 14 лет, он должен сделать дом для птиц, а также нож.

[4] Все цыганские свадьбы принято справлять в полночь.

[5] Цыганские торговцы лошадьми, барышники.

II. Ворожба под луной

1.

Кони бегали вокруг Мирчи, плескались в речке, обрызгивая его с ног до головы. Обычно он весело хохотал и жался то к одному, то к другому, но теперь все мысли занимала смуглая цыганочка, которая совсем недавно была невольницей. Нет, Мирча не любил её. Что там любить-то? Кожа, кости да злой взгляд. Такая ещё накинется волком, расцарапает всё лицо, дикарка. Он боялся другого – рождения сына.

Мирча не был дураком. С малолетства ему приходилось видеть, как отец вертелся вокруг цыганок, а после ходил грустный и поджимал губы. Нет, не плотских утех захотелось барону – Зурал отчего-то мечтал о ребёнке, ещё одном мальчишке. Видимо, не пришёлся Мирча ему по душе, не нравился крутым нравом, длинным носом и пылающей зеленью в очах. Даром что копия.

И женился наверняка потому, что не терял надежды на старости лет. Всё думал о том, как бы заменить нерадивого сына другим. Мирча опустил голову в речной поток. Вода остужала, помогала успокоиться и прийти в себя. Что он станет делать, если цыганочка – почти дитя! – родит барону сына?

Мирча зло усмехнулся. Даже если так, то будет потомок невольницы и чужачки. Табор не примет этого выродка, не позволит, чтобы над ними стоял тот, кто ниже по роду и крови. Другое дело – он, Мирча, сын Кхацы и Зурала, выросший при своих и с детства знавший все обычаи. Настоящий цыган, с бурлящей кровью и страстью к лошадям. Никто, кроме него, не сможет занять отцовское место.

А старик пусть делает что хочет, хоть сто раз пытается. Думалось Мирче, замучает он девчонку, если та не понесёт после свадьбы. А потом женится в третий раз. Что ж, невольниц на свете полно, и цыганских тоже.

Конь ткнулся Мирче в плечо, намекая, что голоден. Цыган отмахнулся. Ему и самому стоило бы задуматься о женитьбе, да только никто из таборных не примелькался, а притаскивать незнакомку не хотелось. Что остальные скажут-то? Месяц будут чесать языками, перемывая все кости, коситься, зло шутить. Разве оно Мирче надо? Нет, если и брать, то только родовитую, голосистую и непременно красивую, чтобы сияла на весь табор, но такой пока не сыскалось.

Мирча засмеялся. Надо же – даже к цыганкам стал относиться как к кобылам! Родовитую ему подавай! Ничего, сам украдёт, если встретится на дороге. Шутки шутками, но девка от кобылицы и впрямь мало чем отличается.

- Славные кони, - донёсся девичий голосок.

- Ага, - буркнул Мирча и мигом оказался на берегу, схватил рубашку и накинул наспех. Не положено девкам глазеть на полуодетых мужчин.

И правильно сделал – Чарген вроде как смотрела в сторону, но то и дело бросала взгляд на Мирчу. Смотрела с опаской и интересом.

- Что будешь делать с ними? – спросила она. – На ярмарку погонишь?

- Хочешь – могу тебе подарить одного, - сказал Мирча. – Выбирай любого, не стыдись. Мы скоро роднёй станем.

Как ни крути, а сын должен был уважить отца. Потому и решил подарить невесте какого-нибудь жеребца. Мирча осмотрел её: бледнее обычного, руки подрагивают, а глаза красные, как будто плакала всю ночь. Мда уж, в могилу и то краше кладут. А ещё – невеста! Смех один, да и только. Интересно, она вообще в силах дитя зачать? А может, совсем ничего не понимает в подобных делах?

- Рыжего хочу! – неожиданно улыбнулась Чарген. – Подаришь мне рыжего, а?

- Забирай! – хохотнул Мирча. – Бери, пока дают, и радуйся! Считай, не коня, а мешок чистейшего золота с собой забираешь, во!

Она звонко засмеялась, выступили ямочки на щеках. Мирче тоже стало смешно, только с самого себя. Надо же – испугался этой девчонки! Она ведь даже не девка, а так, почти взрослая. Дай соломенную куклу – и будет играть.

Мирча погладил её по голове, как младшую сестрёнку, а потом исчез среди лошадей. Веселье весельем, а дел был немерено. Скоро табор снимется с места, а это означало, что ему надо успеть сбыть коней на ближайшем рынке, а под ночь отправиться в деревню и забрать одного приметного жеребца, пока цыгане будут гулять и шуметь.

Мирча не был единственным конокрадом в таборе, но никто не уводил лошадей так часто и ловко. Другие работали реже и только тогда, когда видели достойную породу.

Речка журчала, звенела почти как бубенцы. Чарген уселась на мшистой кочке и опустила ноги в речку. Надо же – не побоялась намочить юбки. На какой-то миг он задумался, каково быть в неволе, трудиться ради другого и знать, что есть иная жизнь. Наверное, горько. Цыгане – не гаджо, для них – степи, чистые воды, леса и городские стены. Все кони в мире отплясывали для ромал и желали оказаться в их умелых руках.

Мирча тоже мечтал о табуне породистых, чтобы сверкали гривами, топтали копытами золото и затмевали остальных лошадей на ярмарках. За таких не страшно было продать душу. И какая только нечисть дёрнула его предложить одного из своих красавцев Чарген? Разве же это справедливо – брать целого рыжего жеребца лишь за то, что идёшь замуж за барона?

Дэвла, да что вообще девка может понимать в конях? Ей подавай мониста да серьги потяжелее, чтоб свисали до плеч и звенели, как монеты. Надо было купить ей ожерелье да пару увесистых браслетов, вот и был бы подарок.

- Да чтоб тебя! – Мирча топнул ногой, устыдившись подобным мыслям. Зурал, дадо[1], растил его в сытости и здравии, не жалел денег на новые штаны или ладный нож, а он, как последняя крыса, не хочет отдавать коня! Не последнего, не единственного, хоть и золотого, медного. За такого на ярмарке целый кошель можно было достать.

Позабыв про Чарген, он скинул рубаху и прыгнул в речку. Холодные воды приятно обволокли тело. Казалось, в самое ухо сладко запел русалочий хор. Мирча улыбнулся и вскинул голову вверх, любуясь багряными кронами и удивительно голубым небом. Лазурь переплеталась с червонной осенью, и ни один дождь не мог испортить этого.

Мирча знал: через месяц все краски исчезнут, сотрутся, и настанет сплошная серость, колёса будут вязнуть в липкой грязи, и ни один уважающий себя цыган не сойдёт с широкого большака в подобное болото. Не зря их табор медленно полз к Приморью. Там и остановятся на целую зиму. Милое дело – выкупаться в солёной воде, почерпнуть монет из чужого кармана и затеряться в толпе тех, кто встречал корабли и любовался кровавыми лучами, играющими на буйных волнах.

2.

Чем ниже клонилось солнце, тем сильнее темнело лицо Чарген. Никак не могла привыкнуть к мысли, что вечером на её шею повесят монисто из монет и что станет она мужчиной женой, и не абы чья, а самого барона. И зачем ему сдалась невольница-голодранка? Без приданого, без родителей, почти каторжница. А если поверить словам Рады, то он вообще не собирался прикасаться к девице. Брезговал? Не хотел по-настоящему родниться с невесть кем.

Чарген знала: если б высоко ценил её, отдал бы за сына. Но нет – почему-то женился сам, не из большой любви. А может, ему нравилось, когда жена покорнее некуда? Ведёт себя в доме тише воды, ниже травы, слова не скажет поперёк и работает с утра до ночи. Что ж, Чарген часто трудилась до обмороков, ей не привыкать. Лишь бы не трогал, не пытался поцеловать или чего хуже, а к остальному привыкнет.

Она невесело усмехнулась. Шутка ли – мужнина жена, а мужа знать не будет. Такого и в сказках не услышишь. Прямо-таки диво дивное. Зато был Мирча, а ещё – Золоток, подарок его. Чарген много времени суетилась возле лошадей, то кормила, то поила, то причёсывала, перебирая густую гриву, то заплетала косицы. Уже и цыганки смеялись и косились, а ей было всё равно.

И Золотка она полюбила, медного, статного – ну само золото! Конь сиял по-солнечному и иногда показывал белые зубы. Чарген кормила его с руки, угощая сахаром и яблоками, а после насыпала побольше овса.

- Может, ты ещё с Мирчей будешь ходить, а? – пошутил Луйко, проходивший мимо. – Он тоже, знаешь ли, коней любит больше жизни.

- Стану, если муж велит, - хмуро отозвалась Чарген. – Наше дело – помогать мужчинам.

Цыганки взглянули на неё с одобрением, а Луйко, фыркнув, ушёл прочь. Да, Чарген знала своё место и ни на миг не забывала, кто она, а кто – Мирча. И главное – не подавать виду, что его доля её волновала. Она не дрожала, не пугалась, а держалась спокойно, хотя сердце пропускало один удар за другим, стоило хоть кому-то назвать его имя. И чего он ей полюбился? Да, красивый, статный, высокий, худоватый, с длиннющими пальцами и хитринкой в очах.

Чарген прикусила губу и принялась с новой силой причёсывать Золотка. Пусть думают, что она помешана на лошадях, пусть болтают, будто у невесты барона та же болезнь, что и у Мирчи, лишь бы только не догадались, не додумались, с чего вдруг Чарген так полюбились кони.

Отходить от Золотка всё равно приходилось. Обычно Чарген шла вместе с остальными девками в деревню, голосила, жалуясь на мужа-пьяницу, на голодных детей, а после гадала, заговаривала печку и складывала в фартук всё, что давали добрые люди. Самые рукастые цыганки между делом умудрялись натаскать морковки из огородов, а после хвастались щедрым наваром. Но в этот злосчастный день её никто не заставлял идти с остальными, выпрашивать на хлеб и врать о будущем. Негоже было невесте.

Чуть начало вечереть, как девки загнали её в шатёр, куда натаскали всяких украшений побогаче, и велели не высовывать носа, мол, не положено, нельзя, чтобы жених видел её. Чарген невесело усмехнулась, но спорить не стала.

- Ай моя изумрудная, ай моя брульянтовая, - вертелись вокруг неё. – Как нарядим, как расчешем, будешь сиять ярче золота, ай, дэвлалэ, тащите серьги, чертовки клятые, и смотрите, не желайте каменьев-то. Не каждый день ясный баро женится! Ну-ну, покажись, невестушка, давай-ка распускай косы свои, ай какие ониксовые, как буйная речка…

Весь вечер Чарген одевали, раздевали, потом снова одевали, причёсывали, вплетали в волосы полевые травы, монеты, каменья, совали ей тяжёлые серьги под нос, и все – разных цветов, медные серебряные, золотистые, с жемчугом и без.

- Да куда, сучьё, жемчуг-то?! – закричала старая цыганка. – Его к разлуке дарят, дуры, ой, дэвлэса, что делается! Неужели вы нашему баро свадьбу сорвать хотите?!

Чарген тяжело вздохнула и отложила злосчастные серьги подальше вместе с белёсым монистом. Цыганки тут же запричитали, мол, помилуй, матерь, ничего дурного не хотели – что подвернулось под руку, то и подарили. Саму невесту, разумеется, никто не спрашивал, да и ей было всё равно, во что и как наряжаться, лишь бы таборные остались довольны и меньше болтали.

Иной раз она норовила выглянуть из шатра, но толпа цыганок мигом останавливала её, повторяя, что не велено, иначе беды не миновать. Они же, к слову, и сунули ей в руки серебристую монету.

- Да смотри, не потеряй, красавица, - повторяли постоянно. – Иначе от нечисти не откупишься. Знаешь ведь, яхонтовая, да? Обронить надыть, чтоб жилось веселее, а детишек – детишек! – было побольше.

- Смотри, что мелешь, дурёха! - вскричала другая цыганка. – Пусть девок Бог даёт, а то не будет Мирче покоя.

- А я тебе давно говорила, что этот конокрад клятый доиграется, - фыркнула та в ответ, вынув трубку. – У отца свадьба, а он шляется абы где, вот ведь Каин, ну!

Услышав знакомое имя, Чарген замерла и побледнела. Мирча… Она сжала зубы до боли, чтобы не расплакаться. Нет-нет-нет, не будет Зурал ей хозяином, а если надумает чего, то она вырвется, исцарапает ему все руки, вылетит из шатра и с буйным ветром понесётся к перелеску, а оттуда – в речную воду, и поминай как звали.

- Пляшут кони к раааадости, - завыл кто-то снаружи. – Скоро свадьба слааадится…

Песня разлилась волной. Незанятые девки подхватили слова – и началось. Сама Чарген уже была наряжена и причёсана, но из шатра её по-прежнему не выпускали – цыганки с нетерпением ждали появления Зурала. По старому обычаю барон должен явиться к невестиному дому и сторговать её, выплатив родителям щедрый откуп. Что правда, родителей у Чарген не было, поэтому их роль охотно взяли на себя таборные цыганки. Они долго возились с девкой, называли её самой дорогой на свете, и улыбались, предвкушая большой навар. Не станет же их барон скупиться!

- Молодой идёт, молодой идёт! – заголосили впереди, и Чарген тут же затолкали вглубь шатра. Цыганки выстроились перед ней в несколько рядов, пряча невесту за пёстрыми одеждами. Казалось, собрались все – от девочек до старых баб, которые, несмотря на морщины, горделиво выпячивали грудь и усмехались.

Чарген едва слышно хлюпала носом. Совсем скоро одна неволя сменится другой. Девки шушукались, а после завыли во все горла:

- Отдавай выкуп! Выкуп! Мешок монет, великий баро, а ли невеста не люба, а? Ну давай: мешок за красу, мешок за молодость, брульянтовый наш. Сам золотую выбрал. А волосы видел какие, а? Густые, пышные, как чёрная речка. За такие волосы ещё мешок положено. И серьги! Как это – нет?! Кто ж так делает, баро?! Давай ещё плати, не скупись, как барышник базарный!

Чарген не вслушивалась в голоса. Она думала, есть ли Мирча среди парней, окружавших Зурала? Думает ли он о невесте? А может, цыган давно был влюблён в другую и у них уже сговор заготовлен… Нет-нет, Чарген тряхнула головой, отгоняя дурные мысли. Бубенцы предательски зазвенели.

«Как корова на ярмарке, ей-богу», - зло подумала она. Торги продолжались. Цыганки ни в какую не хотели уступать, в то время как Зурал хитро улыбался и повторял, что у него в карманах больше нет ни гроша. В итоге таборные девки выпросили у него ещё один мешок серебряников, и только после уступили, вытолкав Чарген из шатра.

Она выдавила из себя улыбку. Вышло плохо, но никто не обратил внимания – её тут же подхватили и повели на пару с Зуралом к старой Раде. Они должны были провести обряд под присмотром шувани, а потом удалиться в богатый шатёр, куда уже наверняка накидали пёстрых подушек да ковров. Чарген шла, будто на казнь, выискивая глазами Мирчу. Но того не было, словно и впрямь провалился сквозь землю.

- Ну, призываю Дэвла и всех вас, ромалэ, в свидетели, - громко заговорила Рада. – Нынче Зурал и Чарген обменяются кровью и будут единой плотью друг другу, пока смерть не разлучит их. Да будет так!

Договорив, она достала из рукава кинжал с рукояткой в форме волчьей головы, обнажила лезвие, помеченное незнакомыми знаками, и резанула. Сначала – морщинистую жёлтую кожу Зурала, затем прошлась острием по руке Чарген и скрепила их запястья.

В этот миг она впервые решилась взглянуть на теперь уже мужа и отметила про себя, что он отдалённо похож на Мирчу. Статный, с проседью в волосах, не такой уж старый и вполне себе гожий, но… Нелюбимый, и потому отвратный. Чарген слабо улыбнулась и пожала плечами, мол, вот я, жена твоя, такая, какая есть.

Правда, ненастоящая и никогда ей не будет. Уж в этом-то Чарген забожилась навек. Рада усмехнулась и проводила «молодых» в богатый шатёр, затем самолично прикрыла полог и устроилась у края.

- Вина мне, слышите?! – рявкнула шувани. – И не смейте водой разбавлять! Сегодня мой брат женится!

Ей тут же подали медный кубок с хмельным напитком, и Рада охотно осушила его. Цыгане загалдели по новой. Чарген слышала их пированье. Все стукались кружками, ели, пели, пили, отплясывали, не жалея босых ног. А ещё ждали. Их ждали, между прочим.

- Не боись, чайори, - сказал Зурал. – Не обижу, пей.

Он протянул ей кубок вина. Неужто такой же, какой подали Раде? Чарген усмехнулась и начала пить. Пьянящий напиток обжигал горло, но она не останавливалась – продолжала, пока кубок не опустел.

- Пляшут кони к раааадости, - Чарген покачала головой и рухнула на постель. Пусть делает, что хочет, а она ему не дастся. С этой мыслью и заснула, позабыв про всё. Лишь нечеловечески красивые глаза Мирчи горели во мраке так, будто молодой цыган находился прямо перед ней.

3.

Гулять на отцовской свадьбе Мирче совершенно не хотелось. Всё то казалось огромной издёвкой над ним. Другого объяснения происходящему он не нашёл. Старый, почти седой отец брал в жёны невесть кого, как будто таборных девок под носом было мало. Возьми, посватайся к любой – и пойдёт, не посмеет отказать. Но нет, вздумал на закате лет взять невесть что. А вдруг у неё вообще вся семья порченая, опозоренная давным-давно? Вот и бери кота в мешке! Хорошие цыгане невольниками не становятся, они берегут себя.

Как ни старался Мирча скрыть досаду и горечь, а всё же лезло оно наружу, разъедая рёбра. Так, что аж свалился на землю и до жути захотел поднять голову, посмотреть на полную луну и завыть, как не выл ни один волк. И чем он, Мирча, ему не угодил?! Ладный конокрад, ловкий, с детства с кофарями на базарах и ярмарках, самолично старых кляч помогал сбагривать за серебряники, деньгами делился, отца не обижал, да и тётку тоже, хоть она сама себе хозяйка. Шувани, чтоб её! Уважаемая!

Наверняка Рада нашептала брату чего-то дурного, иначе бы не вздумал он жениться и не кувыркался бы сейчас с безродной девкой, надеясь, что та родит ему ещё одного сына. Тьфу! Да пошло оно всё!

Мирча схватил своего вороного и понёсся к речке, которая волновалась и перешёптывалась с луной и звёздами. Золотистый лес гудел. Вдали ухали совы. Сверчки напевали среди травинок о чём-то своём. Мирча рухнул в холодную воду и умыл лицо. Илистое дно стелилось под ноги мягче ковра. Вороной охотно купался рядом и посмеивался, мол, вот до чего докатились, а ещё – цыгане…

На душе скребли самые поганые кошки. Его тошнило от всего – от таборных, от отца и теперешней мачехи, которая вечно вилась рядом и не давала ему покоя, как будто пыталась подлизаться и стелила соломку. Баба, что с неё взять-то? Мирча плавал в воде и надеялся, что русалки утащат его на дно. Тогда не придётся возвращаться в табор и смотреть, как люди смеются с него, а отец и вовсе не смотрит. Куда ему – теперь ведь молодая жена под боком!

Отец давно угрожал его выпороть при всём таборе, если тот продолжит постоянно красть коней. Ладно бы выбирался раза три в месяц, но нет – пропала вечно невесть где, невесть с кем, а потом приходил с карманами, полными денег, или целым табуном породистых лошадок. Зурал хмурился, темнел пуще прежнего и скрипел зубами, требуя с Мирчи прекратить.

- Да как же можно, дадо?! – возмущался тот. – Гаджо совсем не умеют с конями обращаться! Держат их в стойлах, цепляют вот это, - он бросил к ногам Зурала изрезанные поводья. – Насмехаются, издеваются над скотиной как могут!

- Выпорю, - фыркал барон, выпуская кольцо дыма изо рта.

И никакие деньги его не утешали.

Мирча прикусил губу и тяжело вздохнул. Будь что будет. Пусть хоть тридцать три несчастья на голову рухнут. Он не станет терпеть завтрашних насмешек, а первого, кто посмеет открыть рот, изрежет до неузнаваемости. И никто – никто! – не скажет ему слова поперёк, даже отец.

4.

Луна серебрила темные кроны. Мягкий свет пробивался сквозь ветви и играл на тропинках, к счастью для Зурала. Не мальчишка ведь уже, чтобы по оврагам скакать и ловко уворачиваться от колючих веток. Да ему и не требовалось – кто увидит-то? После того, как вынесли окровавленную простыню, цыгане начали пировать по новой и к рассвету уже все спали. Спасибо Раде, выручила. Девчушку-то Зурал так и не тронул, а простыня нашлась сама – лежала под подушками в свёртке.

Но то было лишь начало. Как только стих шум, старый барон поднялся на ноги и смело зашагал к перелеску, где его уже поджидала Рада. Цыганка раскуривала трубку и искоса смотрела на брата, словно спрашивая: что, не передумаешь, морэ?

Зурал был рад этой свадьбе не меньше, чем его невеста. Чарген, конечно, улыбалась, делала всё как надо, обещала чтить и уважать мужа, делить с ним горе и радость, но он прекрасно видел, как в уголках её глаз блестели слёзы, а улыбка на губах выходила совсем сдавленной, никудышней. Барон не сомневался: через год-другой Чарген сбежит от него с молодым цыганом и будет скитаться по свету. Ну и пусть! Он не держал её – лишь бы защищала Мирчу, платила за его раны собственной кровью и не позволила умереть раньше старости.

- Принёс? – насмешливо спросила Рада. Зурал в ответ выудил из кармана мешочек с волосами Мирчи и Чарген. Достать их несложно, тем более, что жена спала, словно мёртвая. Не зря ведь он подсыпал ей снадобье в вино. Раньше полудня не встанет, да и не вспомнит ничего.

- Надо было на растущую луну резать, а не сейчас, - цыганка покачала головой. – Но ничего, и с этим поработаем.

Рада села на землю и принялась сплетать локоны в узлы, приговаривая заклятье на старом наречии, так, как учила предыдущая шувани. Её чары были сильнее любовной волшбы и любых зелий. Одно дело – сделать узел так, чтобы пара полюбила друг друга и совсем другое – связать их, чтобы без любви, без чувств и прочих мучений, но по-хитрому. Чтобы дышать друг без друга не смогли в самом прямом смысле. Хотя нет, не совсем. Мирча без Чарген проживёт, а вот она… Она станет подневольной, и не телом, а душой.

Закончив читать заклятье, Рада довязала узлы до конца, затем сложила локоны обратно в мешочек и ушла прочь, затерявшись среди кустарников. Наверное, пошла закапывать. Чтобы чары держались, надо было запрятать волшбу подальше и никому не говорить. Чаще всего сестра вырывала в земле небольшие ямки, помечала место колдовским знаком и уходила, не оглядываясь и не разговаривая ни с кем по три часа. То же самое требовалось от Зурала теперь.

Как только Рада вернулась и кивнула брату, он пошёл обратно в табор. Казалось, луна засияла ещё ярче, хотя куда ей – совсем скоро начнёт светать. Шувани удалилась к себе в шатёр, а Зурал пошёл к жене, которая крепко спала и не ведала ничего. Барон знал, что цыганка проснётся другой, прочувствует, что-то, но понять не сможет. И не надо. Улыбнувшись, Зурал заснул. Теперь его сыну – и всему табору – ничего не угрожало. Никакая хворь не заберёт Мирчу к себе. За это определённо стоило заплатить жизнью одной невольницы.

[1] Папа (с цыганск.)

III. Гарь и горечь

1.

– Ай доля тяжкаяааа, ай доля горькаяааааа, – зазвенело совсем рядом. – Пропадаем, чавалэ[1], ой пропадаааааем!

Чарген протёрла глаза. Солнце стояло высоко, таборные цыганки бегали, суетясь вокруг кастрюль и двух самоваров. Многочисленные дети вертелись рядом с матерями и путались в пёстрых юбках. Мужчины разбрелись кто куда: одни отправились на рынок, другие в соседнюю деревню, где совсем недавно остановился какой–то барин с добрыми лошадками.

Её собственный муж, барон Зурал, раскуривал трубку, сидя возле шатра. Если раньше он вечно хмурился, то теперь казался совершенно спокойным, аж морщины на лбу разгладились. Сама Чарген чувствовала жуткую тяжесть, как будто в душу запихнули огромный камень, смольный и неподъёмный.

– Проснулась, красавица наша, – сверкнула жёлтыми зубами цыганка. – Ай славная невеста у тебя, баро!

– Тэ явэньти бахтало, ромалэ, – выдавила из себя Чарген.

Она не стала себя обманывать. Будь её воля, лежала бы в постели дальше – уж слишком ноги подкашивались, но желание увидеть Мирчу пересиливало усталость. Чарген низко поклонилась мужу и побежала помогать остальным цыганкам. Всё равно рассвет проспала, в деревню идти было бесполезно – уставшие и голодные люди вряд ли чего–то дадут. Другое дело – рассвет, когда гаджо только просыпались, высовывались из окон и грустно вздыхали.

Голодать им не приходилось – всякий цыган считал честью угостить барона. Часть добытого всегда доставалась Зуралу, а он, в свою очередь, передавал продукты девкам и велел готовить. Вот и теперь Чарген суетилась, помогая отваривать пшеничную кашу. Да и со свадебного пира многое осталось – вся еда лежала на коврах. Что–то, правда, уже растащили.

Свадьба… Чарген бросила взгляд на простыню с червонным пятном в серединке и грустно улыбнулась. Шувани не обманула её – старая Рада сдержала своё обещание: девочка сохранила невинность, а таборные остались довольными. Мужнина жена, тьфу. Чарген одёрнула себя и вовремя повязала платок, пряча волосы. Неужели так и проживёт – в суете, в куче дел да без ласки?

Она прикусила губу и осмотрелась. Мирчи рядом не было. Наверное, пропадал в деревне. Сердце нашёптывало дурное, но Чарген не слушала. Если возьмёт и побежит на поиски, то по табору поползут слухи, и на другой день можно будет собирать котомку и ехать, куда глядят глаза.

Ждать долго не пришлось. Мирча объявился с двумя кобылицами, довольный, потный, уставший. Чарген, закончив готовить ужин, решила проведать Золотка. Рыжий конь стоял неподалёку от шатра. Все знали, что то был подарок. Некоторые цыгане даже присвистывали от зависти, говоря, что за такого красавца можно было получить целый мешок серебра. Чарген улыбалась, чувствуя радость и гордость. Ну стал бы Мирча дарить ей жеребца, если бы ничего, совсем ничегошеньки, не ощущал?

– Хорошо кормишь? – он прищурился и взглянул на коня.

– Да, морэ, – ответила Чарген.

Мирча усмехнулся и хотел было пойти дальше, но она ухватила его за край рубахи и, покраснев, тут же опустила глаза. Цыган удивлённо уставился на Чарген. Что ж, или пан, или пропал.

– Возьми меня с собой в следующий раз, – пролепетала она едва слышно. – Не хочу в таборе сидеть.

Мирча выпучил глаза от удивления, но вовремя взял себя в руки.

– Не выдумывай, девка, – хмуро отмахнулся он. – Не хочешь сидеть в таборе – ступай в деревню да погадай кому.

Чарген проводила его взглядом, полным тоски. Кажется, ещё миг – и она вцепилась бы в него с гортанным криком, а потом упала в ноги и заплакала. Ради Мирчи ведь встала с постели, ради него, клятого, не покончила с собой раньше срока и пережила свадьбу. Но он, конечно же, ничего не подозревал. Какое дело сыну барона до бывшей невольницы, а теперь уже мачехи?

Остаток вечера прошёл как в тумане. Чарген бегала с самоваром наперевес, следила за костром, подбрасывала веток. Когда же цыганки начали отплясывать и голосить, распевая что–то весёлое, она ушла в шатёр и пролежала в постели до тех пор, пока не заснула. Муж её тревожить не стал. Видимо, Зурал о чём–то догадывался, но ничего не говорил вслух, да и Чарген не давала повода для сплетен – всё время ведь находилась при муже и при людях.

2.

Тонкое тело невольницы вилось перед ним змейкой. Мирча тряхнул головой, прогоняя наваждение. Что–то странное сталось с его сердцем после отцовской свадьбы, как будто оно, окаянное, перестало слушаться своего хозяина. Иного объяснения у Мирчи не было. Перед глазами вечно мельтешила маленькая Чарген, которую хотелось притянуть к себе и поцеловать.

Да разве ж она была красивой или богатой? Мирча топнул ногой от досады. Нашёл на кого засматриваться – бывшая невольница, отцовская жена! Не пара ему эта девка, совсем не пара. Но разве ж сердцу прикажешь?

Как его угораздило, Мирча и сам не понимал. Он видел Чарген всего пару раз – и никогда не находил её красивой. Да, ему приходилось знавать цыганок получше, пофигуристее. Чарген с ними и рядом не стояла. И всё же, и всё же…

Мирча горько усмехнулся. Отец ему такого не простит. Если взять девку и сбежать с ней из табора, а через несколько лет вернуться с выводком детей на руках, как делали многие, то… То Зурал не примет его. Подобное можно было простить простому цыгану, но только не сыну баро. На него возлагали хоть какие–то надежды. Мирча, несмотря на свой буйный нрав, был славным конокрадом и мог увести любую кобылицу из–под носа гаджо.

В табор он вернулся поздно, когда уже вечерело. Поначалу он слонялся по перелеску, думая, что делать: кидаться в холодную воду, нестись со всех ног в табор и забирать Чарген или… Нет, он ведь не девка, переживёт! Мирча тряхнул головой, улыбнулся и зашагал прямиком в деревню. Он уже давно приметил там двух годных кобылиц, которых можно было отвести на городскую ярмарку и выменять, получив немало серебряшук и медяков.

Так и поступил. Поневоле Мирча сразу начал искать Чарген. Та вертелась среди цыганок, выделяясь так, как выделяется соколий птенец среди ворон. Ну разве место ей, такой живой и сияющей, в таборе?! Хоть сейчас бери и волоки в город, чтоб зажила по–человечески, а не губила молодость среди дорожной пыли и грязи. Наконец, Чарген отошла к Золотку. К удивлению Мирчи, про коня девка не забывала – вовремя кормила, меняла вёдра с водой, убирала и ещё умудрялась расчёсывать густую медную гриву.

– Хорошо кормишь? – он прищурился и сверху вниз взглянул на Чарген. Та зарделась – мигом покраснела и опустила голову, выжав из себя тихое:

– Да, морэ.

Мирче приходилось знавать женщин. Потому, наверное, он сразу понял: если девка смущается, значит, цыган ей нравится. Эта мысль заставила его усмехнуться. Что ж, придётся всё же подумать о побеге. Мирча развернулся и хотел было пойти дальше, но Чарген вцепилась в край рубахи, набравшись решительности на какой–то миг. Он с удивлением посмотрел на девку. Что, прям здесь, при всём таборе, признается и свалится в ноги? Только этого не хватало!

– Возьми меня с собой в следующий раз, – прошептала Чарген. – Не хочу в таборе сидеть.

Ну чайори, ну удумала! Дэвлалэ, да что ж это делается?! Чтобы девки таскались по лошадиным рядам и торговали на пару с цыганами?! Да он скорее ноги себе откусит, чем позволит девице волочиться следом и позорить его, вызывая смех среди цыган и прочего люда. У Мирчи аж глаза полезли на лоб, но он вовремя спохватился. Не хватало ещё, чтобы про них с Чарген сплетни начали гулять. Таборным ведь только повод дай – и всё, будут чесать языками и перемывать косточки целый семиднев.

– Не выдумывай, девка, – процедил Мирча сквозь зубы. – Не хочешь сидеть в таборе – ступай в деревню да погадай кому.

О, если бы они были наедине! Тогда бы цыган запел по–другому, но не мог же Мирча при всех сказать правду, мол, запала ты мне в душу, отцовская жена, давай сбежим как–нибудь и будем жить–поживать, несмотря на то, что я у отца единственный сын и табор без меня пропасть может.

За спиной послышались всхлипы. Мирча сжал руки в кулаки как можно сильнее и пошёл дальше. Пусть ревёт, ему до бабья дела нет и не должно быть. От досады он пнул валявшийся на дороге камень и побрёл к лошадям. Вот уж единственная отрада. Ржание коней, запахи овса, пота и пыли успокаивали буйную голову. Наверное, благодаря лошадям Мирча и держал себя в руках. Он погладил своего любимого вороного по голове, затем запрыгнул и вскричал:

– Но!

Конь слушался его безо всяких поводьев. Вороной понёс Мирчу прямиком сквозь перелесок, перепрыгивая поваленные деревья и колючие кустарники. Ветер бил со всех сторон, и от этого становилось так легко и радостно, что цыган поневоле захохотал. Да, пусть хлещет ещё сильнее, волна за волной, пусть его тело чувствует волю–вольную!

– Ну нехристь! – удивлялись цыганки. – Как будто нечисть скачет! А глазюки, глазюки как сверкают! Что у него, что у коня евонного!

И пусть болтают, пусть завидуют. Мирча усмехался и нёсся, чувствуя запахи речной воды, мха, прелой листвы и древесной коры. Словно он сам был лесом и дышал вместе с ним, наполняясь свежим воздухом и крича на весь свет: «Я живой! Живоооой!»

Кровь стучала в висках как никогда раньше, а сердце, казалось, вот–вот выпрыгнет из рёбер и понесётся к Чарген. Да что за проклятье?! Он не видел в этой девке ничего хорошего – и всё же его тянуло к ней какой–то нечеловеческой силой.

«Нечеловеческой…»

Мирча остановил коня, прищурился, гляну в сторону табора. Шатры стояли у перелеска, как поганки, одни совсем новые, другие латаные–перелатанные. Самым дорогим был, конечно, тёткин. Он стоял чуть поодаль и выделялся обилием разных оберегов. Не зря ведь Раду уважали в таборе. Никто не говорил про неё лихих слов, хотя тётка делала многое, и не всегда хорошее. Наверное, в этом и была привилегия шувани. Таборная ведьма могла загулять с гаджо, могла пропасть на пару дней и появиться, не отчитываясь ни перед кем.

Тётка Рада, по рассказам других, была жутко непослушной и словно смеялась над всеми цыганскими обычаями, но никто не мог ничего с ней сделать – уж слишком талантливая ведьма уродилась. Мирча оставил коня неподалёку, а сам, переступая едва слышно, вошёл в шатёр.

У Рады он бывал с детства. Мать померла, а другой не нашлось. Тётка часто возилась с ним, а когда не хватало времени, Мирча бегал среди остальных детей и прибивался к той или иной юбке. Цыганки не гнали его – всё–таки сын баро.

– Тэ явэс бахтало, – поздоровался он.

Рада махнула рукой, мол, садись. Цыганка раскладывала карты Таро и всматривалась в причудливые картинки. Мирча, хоть и вырос при ней, ничего не смыслил в подобных делах. Его удел – кони, а не ворожба. Впрочем, развешенные по шатру черепа коней и подковы разных цветов вместе с вороньими, ястребиными и совиными перьями отпугивали и поневоле внушали уважение.

– Как дела твои, Мирча? – Рада поправила платок и взглянула на него с прищуром.

Зря поговаривали, что у цыганок с возрастом глаза тускнеют. Тётка смотрела так же ясно, как и прежде, сейчас скорее хищно. Мирча провёл пальцами по ковру и призадумался. Сердце билось бешено и кричало, чтобы он не смел рассказывать ничего. Но почему?

Он призадумался, ещё раз осмотрел шатёр. И тут Мирчу озарило: если кто и мог что–то наворожить, так это не какая–то там цыганка, а тётка, его родная тётка! Но зачем Раде связывать его с невольницей? Вряд ли она хотела занять место вожака, нет. Мирча выдохнул и прикрыл глаза.

Сколько раз буйная кровь творила с цыганами нечто невероятное? Да много. Казалось, будто каждый семиднев какой–нибудь цыган сбегал с другой, находил свою любовь и кричал о ней. Кто–то и вовсе пил, считая, что потерял всё, кто–то пел и голосил, кто–то постоянно плакал. Может, там и не было никакой ворожбы? Просто Чарген оказалась единственной девицей, которая околачивалась возле него и стреляла глазищами, метая искры.

– Всё хорошо, – выдавил Мирча. – Мне пора. Гроза скоро.

– Дэвлалэ–дэвлалэ, – Рада тяжело вздохнула, но не стала его останавливать.

Снова вскочил на вороного и помчался к перелеску, несмотря на собирающиеся тучи. Осенний ливень превращал все дороги в огромное болото, из–за чего конь постепенно перешёл из бега на замедленную ходьбу. Копыта вязли в грязи, но Мирчи до того не было дела. Как только добрались до буйной реки, он спрыгнул на землю, пошатнулся и вошёл в воду, ещё летнюю, тёплую и одновременно прохладную.

Сердце с болью пропускало удар за ударом и не хотело успокаиваться. Сколько ни ругался Мирча на себя, бесполезно. Девка не выходила из головы, и как её оттуда вытравить – тоже непонятно. Что–то мешало ему рассказать обо всём Раде. Вдруг нашепчет отцу, а тот схватится за кнут? Нет уж, такой радости ему не надо было. Справится сам.

3.

На следующий день табор продолжал путь к Приморью. Мирча со своей телегой ехал впереди всех, лихо подгоняя коней. Зурал затерялся среди цыган вместе с женой. Чарген умело справлялась с лошадьми и не выпускала поводьев из рук. Те слушались её.

Видно, что вчерашняя невольница изо всех сил пыталась угодить мужу, хотя они даже не разговаривали толком – так, перекидывались фразами время от времени. Рядом с ним Чарген мялась, чувствуя себя не в своей тарелке. И правильно: места Кхацы ей не занять. Кхаца была орлицей, боевой цыганкой, способной носиться на самых бешеных лошадях. Однажды она отхлестала кнутом барина и умудрилась выудить у него из кармана серебряное кольцо с бриллиантом. Эту басню до сих пор пересказывали таборные, украшая своими деталями.

Чарген же – неоперившийся птенец, запуганная невольница, которая боялась Зурала и отчего–то жутко любила лошадей. Старый барон не вмешивался в жизнь девочки, позволяя ей выполнять свои обязанности. Жаль, Мирча не был таким же послушным. Видимо, пошёл в Кхацу нравом. Даже на свадьбу не явился, зато подарил Золотка, как будто в насмешку.

Зуралу не нравилось поведение сына, но он слишком хорошо знал Мирчу. Стоило с ним заговорить, как тот весь взвинчивался, словно степной вихрь, а после уходил. Не бегать же ним, взрослым лбом, с кнутом! Нет уж, поздно лупить, нрав не изменишь, а буйную кровь не разбавишь. Будь Мирча поспокойнее, может, и жениться бы не пришлось. Зурал взглянул на Чарген. С виду девка была в порядке, разве что всю дорогу сидела в напряжении и сжимала зубы. Боялась.

Солнце катилось всё выше и выше. Оно уже не жарило так, как летом – только приятно согревало. Зурал с тоской подумал о том, что целых три месяца им придётся сидеть в Приморье, где вечно воняло рыбой и помоями. Он не любил каменные городские стены, узкие улочки и богатых господ, которые считали себя выше всех на свете и света толком не видели. Хорошо было певучим девкам – те приносили много монет, благодаря чему табор не пропадал и цыгане веселились. Но что будет делать Мирча?

Зурал раскурил трубку и призадумался. Конокрадам нельзя находиться долго на одном месте. Примелькается, да и в Приморье их табор хорошо знали – не первый год ведь ехали туда зимовать. Обычно сын уезжал в другие города, где и занимался любимым делом, сбывая негодных кляч и доставая новых, породистых и до жути красивых. Поэтому Зурал и не ругался. Наверное, и теперь продолжит. Хорошо хоть додумался в самом Приморье не торговать толком, иначе беды не миновать. От тюремной решётки никакая ворожба не защитит.

Интересно, умела ли его собственная жена петь? Зурал взглянул на неё и невесело подумал, что научится всему, если заставить, но разве ж то дело? Нет, пусть лучше занимается хозяйством и обычным промыслом. Конечно, коль захочет походить по кабакам, он удерживать не станет – приставит к ней какого–нибудь цыгана и отправит вместе с ним. Хотя драть горло ради господ… Нет, всё же обмельчали цыгане. Но что делать, особенно если платят хорошо?

Неправильно было и то, что Мирча жил отдельно, ездил с собственной телегой и не особо интересовался делами табора. Стыдно признавать, но тот же Луйко всё время вертелся возле Зурала, помогал, дарил подарки Раде и всегда спрашивал совета у барона. Сестре он почему–то не нравился: дары принимала, но хмурилась и поджимала губы, а потом качала головой, мол, не доведёт это всё до добра.

Мирча же ходил предоставленный сам себе. Появится, сверкнул глазищами, ухмыльнётся – и снова исчезнет. Ищи–свищи. Зурал тяжело вздохнул. Сбывалось очередное пророчество Рады. Не было у него других детей, как ни старался барон. Конечно, по табору ходили слухи, будто он их хорошо скрывал от посторонних глаз, ведь не может у цыгана быть всего один ребёнок. Бывало и так, что молодые матери приходили к нему с младенцами на руках и показывали, мол, вот, твой выводок, на что Зурал печально усмехался и подзывал Раду. Шувани быстро раскрывала обман и отправляла неразумных девок подальше.

– Ой ночка тёооомнаяаааа, – запели впереди. – Ай ночка бурнаааяааааа.

Песню о лихом конокраде охотно подхватили остальные и особенно – Мирча. Не всякий цыган рождался с талантом уводить коней: некоторым нравилось петь, отплясывать, рвать струны в кабаках или ворожить – раскладывать карты, заговаривать печь, домашнюю нечисть и не только. Зурал знавал таборы, где у большинства было принято лепить горшки из глины или шить цветастые платья из дорогих тканей. В его собственном цыгане занимались разным: Мирча с дружками возился с лошадьми, девки бегали по деревням, пели, гадали, а остальные или воровали кошельки, или попрошайничали.

Зурал в молодости любил мастерить ножи и продавать их втридорога. На вырученные деньги он покупал старых кляч, которых тут же сбывал за хорошую цену. Доходило до того, что Зурал сторговывал породистых коней и возвращался в табор с поживой. Иногда ему помогали, иногда он работал один. Его отец был доволен сыном. Но и там была своя ложка дёгтя.

Его хотели женить на троюродной сестре. Как–никак, старший сын, будущий баро! Зурал же давно засматривался на Кхацу, которая в те времена отваживала почти всех женихов и слыла «змеёй языкастой». Что делать – пришлось сговориться с ней ночью и сбежать из табора. К удивлению Зурала, Кхаца быстро согласилась, собрала котомку, и на рассвете их уже не было.

Говорили, отец рвал на себе волосы и чуть не убил жену. Зурал и Кхаца вернулись через пару лет с породистыми лошадьми и щедрыми подарками. Пришлось простить – не отрекаться же от родни при всём таборе. Так и сладилось, а потом родился Мирча, и на голову рухнуло пророчество Рады вместе с гибелью жены. Зурал мельком взглянул на Чарген. Сильная девочка, бойкая. Должна выдержать. Первый день в пути за собственной телегой – и никакой ошибки: лошади слушались, внизу тихонько поскрипывали колёса. Для бывшей невольницы Чарген справлялась лучше, чем следовало бы ожидать.

Они отъехали от леса и миновали бескрайнюю степь. Среди редких кустарников притаилась маленькая рыбацкая деревенька. Там и решили остановиться, чтобы напоить лошадей, переночевать, может, задержаться на день–другой, а потом снова отправиться в дорогу. Зуралу нравились тихие места, где изо дня в день ничего не происходило. Там приятно было отдыхать и встречать старость. Впрочем, табор вряд ли поддержал бы его – в деревеньках добычей не разживешься. Да, если всё время переводить дух, то и впрямь можно погибнуть.

– Переночуем, а завтра видно будет, – решил Зурал. – Может, останемся до следующего вечера, может, поедем дальше.

Мальчишки вместе с молодыми цыганками тут же кинулись к реке. Кони понеслись в воду следом. Цыгане заголосили на все лады: кто–то пел, кто–то отплясывал, кто–то сразу отправился гадать и зарабатывать на хлеб. Чарген пошла в деревню вместе с большинством цыганок. Зурал готов был поклясться, что ей хотелось кинуться в речку и напоить Золотка, но она сдержала этот порыв. Не зря ведь кони у неё шли так ладно. Любили, причём взаимно.

4.

Выпрашивать еду Чарген не умела, а вот гадать по руке научилась быстро. Не нравилось ей дурить честных людей, но что было делать. Ей подвернулась удача в виде заплаканной вдовы. Стоило такой нагадать хорошего молодца, двух детишек и шум–гомон в доме, как она мигом расчувствовалась и подала цыганке картошку с морковкой. Не щедрый навар, конечно, но вполне неплохо для маленькой деревеньки. К счастью, Чарген додумалась захватить с собой котомку, поэтому складывать всё в фартук не пришлось.

Жаль, не разживёшься толком – вся деревня была вдвое меньше табора. Пришлось возвращаться назад. Чарген взглянула на пёстрые шатры и тяжело вздохнула. Засмеют ведь. Жена барона, а принесла всего ничего, даже мяса не раздобыла. Смирившись со своей участью, цыганка зашагала извилистой тропкой. Лучше в обход, чем через весь табор. Она не боялась шиповников, которые вились вдоль дорог, – давно уже привыкла. Это всё же лучше, чем скакать на подмостках и постоянно растягивать губы в улыбке.

Сбоку промелькнул цыган. Чарген взглянула на него и чуть не выронила котомку от удивления. Сердце пропустило удар.

– Мирча! – выдохнула. – Что ты тут делаешь, морэ?

Цыган смерил её презрительным взглядом, схватил за тонкое запястье, но потом будто бы передумал, выпустил руку, развернулся и пошёл к табору. Всё произошло настолько быстро, что Чарген не успела ничего понять.

Уж не решил ли цыган сыграть с ней злую шутку? Она нахмурилась. Правды Мирча ей всё равно не скажет. Хоть бери и гадай на картах, да где их только взять–то? Чарген тряхнула смольными косами и решила не забивать себе голову дурными мыслями. Если и впрямь приглянулась, он даст знать, а если решил просто посмеяться, то ничего у него не вышло. Цыган Мирча, в конце концов, или нет?

Чарген вернулась в табор весёлая, развязала котомку и вынула оттуда картошку с морковью. Цыганки с более щедрым наваром усмехнулись, но ничего не сказали. Зурал тоже промолчал. Старый барон уже успел где–то разжиться куском сала.

– Сейчас поставлю вариться. Скоро поужинаем, – она улыбнулась мужу и мигом отвела взгляд.

Хороша пара, ничего не скажешь – седой старик да девка девкой. Поскорей бы Мирча забрал её прочь, пусть хоть бьёт, хоть обижает по–другому – и то будет лучше жизни с нелюбимым.

[1] Ребята (с цыганск.)

IV. Шум волн

1.

Мирча метался в постели, не зная, куда деться. Выцветшее покрывало промокло от пота. Жар сжигал его тело, а перед глазами мелькало лицо цыганки. Усилием воли он подавлял крики. Не хватало ещё орать на весь табор, зовя Чарген. Мирча плохо соображал. Единственное желание заставляло закипать кровь. Он не мог ни уснуть, ни прийти в себя, как будто кто-то другой дёргал его за ниточки, как куклу, и нашёптывал в ухо: «Иди к ней».

Кости болели. Слабость накатывала волнами. Хорошо хоть табор стоял на месте, иначе бы уже поползли слухи. Шальная мысль промелькнула в голове. Что, если отец не зря задумался про второго сына? Что, если Зурал давно знал: подобное однажды случится с Мирчей и погубит его.

А может, это было эдакое испытание? Что ж, Мирча его полностью провалил. Он уже понял, что не отступится от Чарген, не оставит её в покое и их побег был лишь вопросом времени. Сначала Мирча хотел потянуть до весны, пожить с табором в Приморье, но теперь ему казалось, что он не продержится ни дня.

Он сжал зубы и зарылся в покрывало. Стало холодно, как будто морозы ударили раньше времени. Мирча почти прочувствовал, как мягкий и ледяной снег обволакивал тело, как вдруг всё растопило огромное пламя, и цыган мигом откинул покрывало. Жар. Жуткий и беспощадный.

Сказал бы ему кто про Чарген раньше, Мирча рассмеялся бы и назвал рассказчика вруном, каких не видывал свет. И всё же почему, почему она, а не какая-то другая цыганка? Почему её тело – худое, бледнее цыганского – манило его? Чарген ведь бывшая невольница. Не было в ней ничего такого, что заставило бы засмотреться, и от этого становилось ещё горше.

Мирча не мог найти в ней ничего красивого, но его тянуло к этой девке с неистовой силой, так, что аж свалился с ног и не мог спокойно заснуть. Его терзал страх, что ничего не успеется, что Чарген понесёт от Зурала, и тогда придётся ждать около года. Не мог же он лишить отца двух сыновей сразу? А в том, что девка родит именно сына, Мирча ни капли не сомневался.

Видимо, он был действительно паршивым наследником, и это замечали все, даже Луйко, который усердно набивался в приятели. Мирча надеялся разбогатеть на конокрадстве так, чтобы к старости не пришлось бегать по оврагам и толкаться среди кофарей. Но девка… А, будь она неладна! И зачем отец женился на такой? Не мог найти жену на несколько лет старше?

Мирча взъерошил смольные пряди и невесело усмехнулся. Видимо, вкусы у отца и сына удивительно совпадали. Что он, не цыган, а? Забрать бы девку и умчать в чистое поле. А дальше что? К дяде в Сибирь? Нет, пропадут они там зимой. Знамо дело, торги паршиво пойдут, и придётся все три месяца скрипеть зубами. И будут сыпаться недовольства, а там и до разлада недалече. Тьфу.

Мысли о зиме отрезвили голову. Мирча сел. Задумался, прикусив губу. Что делать, что делать? Продавать остаток лошадей и складывать деньги. А по весне можно будет перебежать, спрятаться в глухой деревеньке, пересидеть какое-то время, а потом поехать, куда глядят глаза. Если повезёт, прибьются к другому табору или затеряются среди городских цыган. Лишь бы только не понесла.

Навязчивая идея обратиться к тётке так и просилась наружу, но Мирча гнал её как можно дальше. Да, скажет он Раде, что влюбился в отцовскую жену, а та мигом приворожит его к другой цыганке или вовсе сделает так, что любить никогда не сможет. Она ведь не только его тётка, но ещё и сестра Зурала, что, по сути, одно и то же.

- Ну где ты там ходишь, буйная голова? – позвали его снаружи. – Скоро сыматься с места будем.

Мирча откинул полог и вышел. И впрямь тянуло первыми холодами. Земля потихоньку замерзала, гибли растения, опадали деревья пуще прежнего. В животе заурчало.

- Мирча! Мирча! – позвали его цыганки. – Иди к нам, морэ!

Он охотно подошёл к костру. Девки тут же принялись угощать: одна совала под руки яблоки, другая накладывала пшеничную кашу. Да, хорошо быть единственным сыном барона. К какому костру ни подойди, везде накормят и напоют. Но тут надо проявлять осторожность, иначе можно жениться поневоле. Любой цыган будет рад сосватать за него дочку.

При мысли о женитьбе Мирча кисло поморщился. Давно уже Зуралу нашёптывали, чтобы тот засылал сватов. Старый барон время от времени спрашивал сына, но тот отшучивался, мол, не нагулялся ещё. Иногда отец понимающе кивал, иногда – грозился высечь, если Мирча так и не выберет себе невесту до следующего года. И чего он беспокоится-то? Сам ведь женился на старости лет. Да, после Кхацы, но тем не менее.

Это была ещё одна причина, по которой Мирча избегал отца. Уж слишком часто Зурал заговаривал о женитьбе, особенно в последнее время. Впрочем, сейчас он знал ответ. А что? Сказать, что пошлёт сватов по весне, но не раскрыть имени? Почему нет, Мирча ведь даже не соврёт.

Он усмехнулся и покачал головой. Слишком жестокая шутка. Не стоило. Мельком Мирча взглянул на Чарген, которая сидела в стороне. Цыганка тут же покраснела и отвернулась. Значит, нравился. И славно. Скорей бы дожить до весны и не пропасть. Сердце ведь билось с болью и сжимало иной раз так, что хотелось взвыть. Но Мирча терпел. Терпел и предвкушал.

2.

Дни слиплись, как один большой блинный ком. Чарген возилась с лошадьми, бегала по деревням, теряясь среди цыганок, готовила, слушалась старших – в общем, делала всё, чтобы никто не смел сказать о ней ничего дурного. Шептаться и впрямь перестали. Старые цыганки по-доброму улыбались, когда Чарген спрашивала у них совета, интересовалась их состоянием и старалась помогать по возможности.

Если раньше на неё косились с явным неодобрением, то теперь она с разных сторон слышала заботливое «Поправь самовар, чайори» или «Пойдём в шатёр, научу тебя правильно гадать для гаджо». Жизнь налаживалась, только сердце вечно болело. Много раз Чарген ловила себя на том, что вертит головой в поисках Мирчи. Но где ж его найдёшь? Цыган или не вылезал из шатра, или рассекал верхом на вороном жеребце в стороне.

Её отдушиной стал Золоток. Чарген обожала коня всей душой, ведь он был нитью, связывающей их с Мирчей. Она постоянно гладила Золотка, расчёсывала гриву, вплетала в волосы полевые цветы и колосья.

- Опять со своим полюбовничком возишься, - зло усмехнулся Луйко.

Чарген не ответила. В отличие от остальных, этот цыган всегда находился рядом и искал повод задеть её. Луйко следил за ней, как коршун, и у Чарген всё сжималось внутри от страха и тревоги. Однажды она поделилась своими мыслями с мужем, на что тот ответил, чтобы цыганка ничего не додумывала, и пообещал поговорить с Луйко.

Может, и поговорил. Он ведь и впрямь присмирел на какое-то время, но вот теперь снова началось. Чарген делала вид, что не замечает цыгана. Не дождавшись ответа, Луйко ушёл прочь.

- Окатила б ты его хоть раз помоями, - сказала Роза. – Не годится такое терпеть.

- Не хочу, - фыркнула она, - показывать, что ему удалось меня задеть.

Слабость породит слабость. Чужие всегда били по больным местам. Так было в неволе. Чарген научилась скрывать всё, что лежит на сердце, и делать, что требовали другие. В глубине души она надеялась на Мирчу. Если цыган и впрямь чувствует что-то, то обязательно проявит себя – заткнет Луйко, покажет ему, что негоже обижать девок, втопчет его сапогом в лужу и посмеётся.

Но Мирча на помощь не спешил, а Луйко продолжал вертеться рядом. Со временем Чарген привыкла. Пока табор подползал к Приморью, минуя степи с редкими кустарниками, она научилась многому. Что бы ни болтал злой язык Луйко, его никто не слушал толком. Даже старые цыганки, и те посмеивались над его историями.

Чарген умела выживать, и жизнь уже не казалась ей трагедией. Подавляя собственное отчаяние раз за разом, она трудилась так, что к вечеру падала без сил и сразу засыпала. Не оставалось времени на глупые мысли. И всё же, всё же… Целых полмесяца назад Мирча схватил её за руку так, будто хотел, чтобы они вместе убежали прочь.

«Ну и дура», - ругала себя Чарген. Цыган наверняка решил пошутить, а она уже надумала всякого. Каждый день Чарген видела его среди других женщин и нервно кусала губы. Что, если вот эта или вон та станет женой Мирчи? Ему ведь ничего не стоит посвататься или сбежать с любой другой девицей, а они ведь покрасивее Чарген будут.

Табор стоял у речки. За широкой синей гладью проглядывали деревеньки, приближённые к Приморью. Убедившись, что всё важное уже сделано, Чарген улучила момент и побежала к берегу. Синие волны бились о камень, прямо как у перелеска. Поневоле вспомнилась их встреча с Мирчей. Тогда он подарил ей Золотка, наглого, но с добрым сердцем. Он вечно тыкался в бок, просил сахар или яблоко, позволял расчёсывать себе гриву.

Чарген тяжело вздохнула. Порой она жалела, что не утопилась. Теперь уже было поздно. Без Мирчи не будет ей покоя даже на том свете. Стало горько. Слёзы вырвались из неё. Чарген наконец-то позволила себе всхлипывать, никого не боясь. Она стояла в стороне, за огромным валуном, и плакала, плакала, плакала, пока не заболели глаза.

Может, плюнуть на всё и признаться Мирче? И что будет? Цыган засмеёт её, да ещё и отцу расскажет. Чарген изгонят из табора, отрезав косы, и не останется у неё ничего. Глупость.

- Дурра, - в очередной раз ругнулась и хлопнула себя по щеке, чтобы отрезвить. Жене барона не о том думать надо.

Почувствовав жуткую усталость, Чарген вернулась в табор и закопалась в покрывало. Никто не должен знать, что она плакала. Иначе поползут слухи, а Луйко начнёт издеваться над ней с новой силой.

3.

Зурал решил остановиться на пару дней. Кони любили пить воду из источников, да и самим цыганам не помешала бы рыба. На промысел отправились самые ушлые – те, кто обучался ловле в Приморье вместе с родителями. Мирчу снова унесло невесть каким ветром, а Чарген отпросилась, чтобы выкупать Золотка. Вот ведь странная девка!

Если честно, Зурал не особо следил за женой – эту работу проделывал Луйко, который вечно докладывал барону, мол, вот сегодня Чарген улыбалась такому-то цыгану, а вчера, кажется, слишком долго плескалась в речке.

- Луйко! – не выдержал Зурал. – Дались тебе эти бабы! Лучше делом займись, а не за юбками приглядывай.

Цыган обиделся и проворчал что-то. Зурал махнул рукой, мол, иди прочь с глаз. Жена его работала с утра до позднего вечера, но никогда не засиживалась у костра и всегда шла спать, а на рассвете сбегала с другими цыганками, шаталась по деревням и возвращалась. Однажды даже приволокла курицу. Где взяла – не признавалась, лишь заговорщицки ухмылялась. В общем, грех было жаловаться, чего нельзя сказать о Мирче.

Не зря говорилось: молодой хлопец – не девка, сидеть в шатре не станет. Мирча не забывал про отца – всегда приносил ему то мясо, то тёплое покрывало, совсем новое, то льняную рубаху. Несколько раз пробовал дарить украшения, на что Зурал хмурился и отвечал, что он не девка.

Таборная жизнь шла своим чередом. У семьи Зурала постоянно менялись кони. Мирча пригонял новых и уводил старых вместе с оставшимися. Остальные цыгане тоже не отставали. Одни до ночи копались в зубах, другие замазывали пятна – и наутро отправлялись с «породистыми красавцами» к рынку. Каждому хотелось преуспеть до первых заморозков, чтобы наслаждаться жизнью в Приморье, разъезжать на тройке и швырять монеты перед первыми красавицами.

Их табор уже знали и ждали. Селились цыгане у городской окраины. Чуть поодаль проживали и хоровые, но те одевались, словно настоящие гаджо, и вертели носом при виде чумазых, загоревших таборных в изодранных юбках. На другом переулке обычно проживал болгарский табор Зухры, если тот ещё не помер.

- Тэ явэс бахтало, баро, - улыбнулась Рада. – Как поживаешь?

- Не жалуюсь, - Зурал пожал плечами. – Как думаешь: ждут нас в Приморье-то?

- Чего бы им не ждать? – спросила сестра. – Всегда ждали.

В отличие от других цыганок, Рада не бегала по деревням – гаджо сами приходили к её шатру и просили погадать, отдавая щедрые подарки. Видимо, что-то знали или слышали про таборных ведьм. Шувани никому не отказывала. В Приморье было так же. У её комнаты собиралась целая толпа ещё с рассвета, и все просили разложить карты, рассказать про будущее на руке, подарить приворотное зелье или успокаивающее снадобье. В какой-то степени Зурал завидовал сестре. Рада могла жить свободно. Что бы она ни сделала, её продолжат уважать и считать, что шувани знает лучше, а видит больше.

Зурал знал, что Рада когда-то давно любила. У неё было, кажется, четыре романа, и все – с гаджо, но ни с одним не сложилось. Она не могла покинуть табор, да и вряд ли поступила бы так, променяв скрип колёс и уважение цыган на какой-нибудь дом в Приморье.

Зурал взглянул на неё. Временами Рада напоминала ему старую сову, пёструю, глазастую и мудрую. В её бусах алел коралл, переплетаясь с золотистым янтарём. В отличие от остальных цыган, Рада не любила носить дорогие украшения или огромные звенящие серьги, предпочитая лунные камни, красные перья, ониксы, янтарь, агат и коралл. Мешочек с потрёпанными картами Таро она тоже держала при себе. Мало кто среди цыган гадал на них, предпочитая другие колоды. Да и Зурал тоже не понимал таинственных символов, изображённых на картинках, но верил в их силу.

- Если сжечь локоны нелюбимого при молодом месяце, - как бы невзначай обронила Рада, - то вы расстанетесь.

- Поостереглась бы ты говорить такое, - недобро прищурился Зурал. – Ты представляешь, сколько мужиков по твоей бабьей воле помрёт?

- Всякая цыганка знает цену своему колдовству, - хмыкнула в ответ сестра. – Если бы всё было так просто, от табора мало что осталось бы.

С виду цыгане казались дружными, но в своих шатрах вечно ругались. Девок никто не спрашивал, хотят они замуж или нет. Если прислали сватов – иди, милая, и не противься. Оттого, наверное, маленькие чайори вечно вертелись вокруг Рады и просились в ученицы, на что она качала головой и говорила, что они не годились.

Если в таборе родится новая шувани, об этом тотчас узнают. Но ведьма рождаться не спешила, а Рада старела медленно и почти не теряла изначальной красоты. Даже жёлтые зубы – и те все были на месте.

- Шла бы ты, женщина, к себе, - сказал Зурал.

Рада пожала плечами и, выпустив кольцо дыма из медной трубки, развернулась и пошла к шатру, который пестрел оберегами. Барон не должен был ругаться со своей шувани, и Зурал строго придерживался этого правила. Какие бы споры у них с сестрой ни возникали, он всегда дарил ей щедрые подарки и договаривался.

Ещё не хватало, чтобы девки в таборе начали помыкать мужиками с помощью ворожбы! Вот тогда они все точно погибнут, и не будет на свете его цыган.

4.

«Если сжечь локоны нелюбимого при молодом месяце…»

«Всякая цыганка знает цену своему колдовству».

Слова шувани засели в голове Чарген. Она знала: всему на свете есть своя цена. Можно было сделать обряд и добиться своего, но что тогда станет с ней самой? Чарген боялась ворожбы, ведь то – дела с неизвестными, страшными силами, способными уничтожить человека, разломать его по кускам или заставить мучаться всю жизнь.

У неё не было колдовского дара. Конечно, Чарген могла бы попросить силы исполнить одно-единственное желание, но что с неё возьмут взамен? Плата должна быть равноценной. Но что может предложить бывшая невольница? Вряд ли духов интересовала меховая шаль, яшмовые бусины или серьги с аметистами и бубенцами.

Она вертелась в постели, представляя, что с ней сделают. Вдруг Мирчу заберут? Или – что хуже – удача перестанет ему улыбаться, и тогда его наверняка поймают, отправят на каторгу или заставят жить в неволе, выполняя барские приказы. Нет, Чарген не желала ему подобной участи.

Лучше поступить по-иному. Она признаётся Мирче во всём, а если тот начнёт её высмеивать или распускать слухи, то Чарген обвинит его во лжи. Поверят ли бывшей невольнице – вопрос. Но ведь она всегда находилась при таборе, при муже, хоть Зурал и не был с ней по-настоящему близок.

Чарген выскользнула из шатра. Барон крепко спал, как и остальные цыгане. До рассвета было ещё далеко. Воспользовавшись темнотой, она пробежала через табор, спустилась с холма на песчаный берег и вдохнула сырой, хоть и по-прежнему тёплый воздух. Чарген уж было расслабила плечи, как увидела, что она не одна. Этого цыгана она узнала бы даже в темноте.

Мирча повернулся к Чарген и вздрогнул так, будто перед ним предстала нежичка. Зелёное пламя горело в его очах. Цыганка поневоле протянула руку, чтобы коснуться его лица, но вовремя одёрнула себя.

- Какая-то нечистая сила тянет нас к друг другу, - Мирча нахмурился. – Любовь… Она не бывает такой.

- Нет, - печально улыбнулась Чарген. – Только такой она и бывает.

Больше они не произнесли ни слова – так стояли у берега, слишком близко друг от друга и слишком далеко. В тот миг Чарген осознала всё: Мирча чувствует то же, что и она, мучается так же, как и она, и не может иначе. Они словно были единым целым и дышали в унисон, не хватало только одного-единственного прикосновения, чтобы по-настоящему слиться.

Мирча не осмелился, Чарген тоже. Речка шумела и переливалась в свете луны, полной и удивительно волшебной. Чёрные воды отливали серебром. Чарген на миг показалось, будто то не волны, а вороной конь с пепельными прядями нёсся сквозь звёздные пути к кому-то. Может, его ждали в вышине?

Мирча всхлипнул. Чарген вздрогнула, осознав, что цыган плакал и не хотел, чтобы она это заметила. Пришлось прикусить губу и сделать вид, будто и впрямь не поняла. Хорошо хоть сама выплакалась недавно, иначе бы тоже заливалась слезами и умоляла Мирчу забрать её невесть куда.

- Не бывает так, - выдавил он из себя. – Не может так быть…

- Прости, - она коснулась его руки и тут же отскочила. Чарген как будто ударило молнией.

Что ей делать? Что им делать? Испугавшись переизбытка чувств, она поспешила уйти прочь. Они оба знали, что ничего хорошего из этой связи не выйдет, но не могли сдержаться. Когда настанет тот день, Чарген не знала, но чувствовала: он уже близок. Скоро Мирча смирится, пожертвует уважением к отцу и заберёт её из табора. Могло быть и иначе, но тогда Чарген сама рано или поздно бросится в воду, не выдержав мучений.

5.

Мирча проснулся поздно, когда уже цыганки варили обед. Сегодня ему не хотелось ни высматривать новых лошадей, ни сбывать старых. Самое главное он уже узнал. Чарген любила его. Мирча никогда не забудет, как сливались смольные волосы с речной водой, как играл в её кудрях бледный свет луны и как она с трудом сдерживалась от того, чтобы не прильнуть к нему. Если бы не сдержалась, Мирча взорвался б и разлетелся на сотни искр.

- Чегой-то ты не особо весел, морэ? – окликнул его Луйко. – Что, торги не идут?

- Отцепись, - шикнул он. – Вечно вертишься под ногами, как степная гадюка.

- Ты кого гадюкой назвал?!

Мирча выхватил нож и развернулся. Удивительно вовремя, потому что в этот же миг Луйко налетел на него и хотел было ударить в нос, но цыган увернулся и резанул лезвием по руке.

- Мирча! Луйко! Дэвлалэ, вы чего творите?!

Их быстро разняли. Мирча вытер кровь, текшую с носа. Задел-таки, зараза. Никогда ему не нравился этот Луйко – вечно вертелся и что-то высматривал, не работал толком, семьи не имел, но всегда был при деньгах. Неужто и впрямь по кабакам с гитарой бегал?

Таборные не любили, когда свои дрались друг с другом. Зуралу это очень не нравилось, вплоть до того, что он обещался выпороть Мирчу за подобное. Впрочем, барон не станет позориться и бегать за взрослым сыном с ремнём наперевес.

А может, он впрямь был не в себе? Мирча тряхнул головой. Ну чайори! Ну Чарген! Заворожила его, не иначе. Он часто засматривался на таборных красавиц, думал даже посвататься к Годявир. А что? Красивая и статная цыганка, к тому же славная добытчица, с такой не пропадёшь. Но не судьба, видимо. Придётся бежать в Сибирь, туда их табор редко ездит. Не догонят, не найдут, а когда всё уляжется и успокоится, вернутся в родные края. Оставалось лишь перезимовать, а ещё сказать Чарген, чтоб не вздумала тяжелеть.

Мирче страшно было представить, что он сделает с собой, с отцом и с девкой, если та понесёт и не скинет вовремя. Наверняка кого-нибудь, да зарежет, но точно не Зурала, рука не поднимется. Хотя бы того же Луйко, такого плутоватого дурня и не жалко. Хватит, чтобы выплеснуть накопившееся и успокоиться на время.

- Мирча, Мирча, морэ! – а вот и Годявир объявилась. – Тебя баро зовёт к себе.

Ещё чего не хватало! Видеть отца хотелось меньше всего. Мирча попросил Годявир сделать вид, будто она его не нашла, и исчез, покинув пределы табора. Скандалить не было сил, как и смотреть в глаза Зуралу, мужу той, которая сводила его с ума в самом наихудшем смысле.

V. Пёстрая ткань

1.

Зурал редко говорил с сыном. Мирча избегал его, предпочитая проводить время с лошадьми. Сам барон считал, что в этом была частичка его вины. Он упустил момент, когда мальчик стал совсем взрослым, а до того Мирча кружился среди цыганок или бегал за Радой с криком «Биби![1]»

Теперь перед ним стоял высокий юноша со смольными кудрями и огромными зелёными глазищами. Смотрел Мирча то ли насмешливо, то ли злобно – с виду не разобрать.

- Чего сразу не явился? – хмуро спросил Зурал. – Тебя весь табор полдня искал.

- У меня были свои дела, - он пожал плечами. – Зачем звал, баро?

- Говорят, ты хотел посылать сватов к Годявир. Не самое ли время?

Мирча вздрогнул, как от пощёчины. Зурал раскуривал трубку и внимательно смотрел на сына. Иной раз язык Луйко мог сослужить службу. Барон давно думал о том, чтобы женить сына, но разве ж тот согласится? А попробуешь против воли, сбежит. Уж кто-кто, а Мирча подобного терпеть не станет.

- И кто же это у нас такой языкастый? – фыркнул он в ответ. – Ты только скажи, я мигом решу эту проблему. Луйко наболтал, да?

- Ты не ответил на вопрос, - прищурился Зурал. – Девятнадцатый год идёт. Пора бы уже жену выбрать.

- Успеется, - буркнул Мирча. – Мне нет дела до Годявир, если хочешь знать. Буду рад погулять на её свадьбе.

Во взгляде, в жестах, в словах сына Зурал уловил скрытность. Было у Мирчи на сердце что-то такое, чем он очень не хотел делиться с отцом. Неужели влюбился в какую-нибудь девчонку не из их табора? Кто знает, может, Мирча давно уже сох по какой-нибудь городской цыганке или, чего хуже, гаджихе с белыми руками и румяным лицом. Впрочем, дело молодое, пусть гуляет. Времени у него было предостаточно, особенно теперь.

- Ладно, ступай, - вздохнул Зурал. – И будь здоров.

- Наис[2], - ответил Мирча и с явным облегчением покинул шатёр.

И вот что прикажете с ним делать? Зурал знал, что сын вряд ли оценит его старания, по крайней мере, сейчас. В молодости голова думала не о процветании табора, а о собственных прихотях. Барон понимал, каково оно, потому не думал призывать Мирчу к ответственности раньше срока. Всё, что было необходимо, он уже сделал.

Жена в углу зашивала юбку, ставя новую латку. Может, дать ей денег и отправить на ярмарку, чтобы купила хорошую ткань? Нет, девчонку сразу обманут. Вряд ли бывшая невольница знала, чем лён отличался от мешковины. Лучше отправить Розу или Годявир.

- Чарген, - негромко позвал Зурал.

- Да? – она тут же отвлеклась от шитья и подскочила к нему.

- Завтра сходишь с Мирчей на рынок, пусть подберёт тебе хорошую ткань.

- Хорошо, - кивнула жена. – Спасибо, баро.

Раньше Зурал не понимал, как честные цыгане могли позволить себя пленить. Теперь догадывался, что дело было в долгах и в том, что родители девчонки не смогли вовремя сорваться с места и сбежать. А может, она и вовсе родилась от крепостной и жила вместе с матерью, пока их не разлучили. Всё же редко случалось, чтобы вольный человек становился чьей-то собственностью, а пленить цыгана… Нет, то было почти невозможно, если цыган удалой, конечно, а не какой-нибудь пьяница или игрок, продавший всё на свете.

Потому Зурал не любил, когда другие много пили или перекидывались в карты, пусть и в шутку. Он слишком хорошо знал, куда могло привести подобное. Скольких цыган сгубила водка и скольких ещё сгубит – страшно представить.

Зурал не спрашивал Чарген о её прошлом и считал, что поступал правильно. Вряд ли у девчонки были хорошие воспоминания. С какой стороны ни глянь – жуткий позор, что пленённые цыгане, что мать-крепостная, что попытки откупиться дитём из-за огромных долгов. Что бы там ни было, всё ужасно и отвратно. И ведь умом-то понимаешь, что девчонка не виновата, но клеймо бывшей невольницы останется с его женой до конца жизни. Вряд ли та будет долгой и счастливой, конечно, но всяко лучше, чем неволя.

2.

Любая другая на её месте плясала бы от счастья. Чарген несказанно повезло с мужем. Шутка ли – цыганский барон, а не какой-нибудь бедняк. К тому же Зурал не обижал её, не укорял, а лишь одобрительно кивал, когда Чарген подавала ему чай или приносила тарелку горячей похлёбки. Сегодня он ещё и предложил ей выбрать ткань для юбок, пообещав дать денег.

Чарген улыбалась, но не от того, что ей придётся идти на рынок, а потому, что она отправится туда вместе с Мирчей и будет красоваться перед ним. И даже Луйко не сможет сказать ни слова, ведь Зурал сам попросил её взять с собой Мирчу. Оно и верно, ведь цыганку при людях всегда должен сопровождать мужчин – муж, брат, отец или хотя бы рой сыновей, чтобы никому не пришло в голову сотворить с девкой неладное.

- Мирча! – Чарген едва ли не вприпрыжку подбежала к нему. – Баро сказал, чтобы ты мне помог завтра выбрать ткани для юбок. Сходишь со мной на рынок, а?

Кажется, у него брови чуть не полезли на лоб. Цыган изумлённо уставился на Чарген, хмыкнул, затем отвернулся, продолжая осматривать очередную лошадь.

- И охота мне в ваши бабьи дела впутываться, - недовольно пробурчал Мирча. – Ладно, схожу, так и быть.

Чарген усмехнулась ещё шире и с трудом удержалась – уж больно хотелось поцеловать его в щёку. Но везде были глаза. Конечно, она по-прежнему старалась не только не вызывать поводов для слухов, но и задабривать самых суровых цыганок угощениями. Правда, не всегда удавалось – самые гордые вертели носы, а за шатрами осуждающе шипели, мол, негоже бывшей невольнице ходить в жёнах баро.

Поэтому Чарген предпочитала находиться на виду или в шатре возле Зурала, чтобы никто не мог упрекнуть её в недостойном поведении. За ней следили и будут следить до тех пор, пока она не оступится. Впрочем, Чарген знала, что это всё ненадолго – через месяц-другой Мирча примет решение, и тогда не станет ни табора, ни сплетен.

- И с чего он вдруг согласился, а? – с ехидством спросил Луйко.

- Приказ баро, - злорадно хмыкнула Чарген.

Против слова старшего не пойдёшь, хоть Мирча иногда и нарушал это правило. А может, Зурал о чём-то догадывался? Но чем они могли выдать себя? Той ночью на берегу никого не было, таборные спали. Да и кто различит в темноте цыган? Нет, если бы муж что-то подозревал, он не отправил бы с ней Мирчу, а ещё женил сына как можно скорее.

Когда Зурал заговорил с ним о Годявир, у Чарген замерло сердце. Она даже думала кинуться мужу в ноги и попросить подождать, назвав любую глупую причину, хоть неприятную погоду. Но Мирча отказался, и тогда Чарген убедилась в своих догадках. Да, он не собирался соглашаться на меньшее.

Весь день она носилась по табору окрылённая и предвкушала завтрашний день. Цыганки снисходительно хмыкали, мол, бывшей невольнице никогда не покупали украшений и дорогих тканей, оттого и радуется. Чарген не опровергала этого – пусть лучше так, и врать не придётся.

Они столкнулись возле Золотка. Рыжий конь ел овёс вместе с остальными. Мирча гладил вороного и проверял, насколько крепки поводья.

- Что думаешь делать? – Чарген взглянула на цыгана и в очередной раз восхитилась его красотой. Высокий, ловкий, а кудри – кудри-то! – какие!

- Для начала – перезимовать в Приморье, - отозвался Мирча. – А потом уедем. У тебя есть родня?

Чарген отрицательно покачала головой.

- Тогда поедем в Сибирь к моим, - подытожил он. – Была там когда-нибудь?

- Не приходилось, - улыбнулась цыганка. – Но интересно.

Мирча усмехнулся в ответ и, кивнув Чарген, ушёл в другую сторону. Оно и понятно: негоже замужней девке вертеться возле чужого. Пока чужого, по крайней мере. Говорили негромко, поэтому на них никто не обратил внимания. Чарген от радости насыпала Золотку побольше овса, потрепала коня по гриве и понеслась на другой конец табора. На месте ей совсем не сиделось.

В мыслях она уже гуляла по сибирским лесам вместе с Мирчей, не боясь чужих глаз и упрёков. Скорей бы пролетела эта зима! Она ещё не настала, но так успела надоесть! И Приморье – город, пропахший рыбой, резко стал противным, хоть Чарген не была там ни разу.

Куда угодно, лишь бы – с Мирчей и подальше от осуждающих взглядов.

3.

Желание выть волком усиливалось с каждым днём. Ещё и отец что-то подозревал. Иначе зачем бы он спрашивал про женитьбу? Мирча хмурился, пытаясь понять, какие черти сидели в голове Зурала. Зачем он отправил его и Чарген на рынок? Неужели не нашлось другого цыгана?

Да, он по-прежнему был единственным сыном и, как это ни странно, ближайшим родственником для Чарген, но это всё подливало шипящего масла в пламя. Мирча прочищал вороного и невольно косился на Золотка. Рыжий конь прогуливался неподалёку. Богатый подарок для невесты, слишком богатый. Конечно, таборные понимали, что то было из уважения к отцу.

Мирча поморщился. В последнее время ему даже шорохи казались подозрительными. Он то и дело оглядывался вокруг себя, ища то Чарген, то Луйко, то Годявир. И все они – мерещилось цыгану – вот-вот донесут отцу, расскажут Зуралу про его мысли. Что будет тогда? Выпорет, изгонит, проклянёт? Да что угодно, но в первую очередь достанется Чарген – та затяжелеет и родит отцу нового сына, потому что табор не мог остаться без наследника.

Мирча зашипел на себя. Морэ-морэ, да он ведь так головой тронется ещё до того, как цыгане осядут в Приморье! Надо было головой думать, а он погрузился в чувства и никак не хотел вылезать из этого вихря. А ветер всё нёс и нёс его невесть куда, и только чутьё подсказывало – к погибели ты скачешь, Мирча, к позору и скорой погибели.

Каждую ночь он ворочался с бока на бок, переносясь к речному берегу. Там стояла Чарген, маленькая чайори с огромными угольными глазами. Она даже не смела коснуться его руки, и от этого у Мирчи всё взрывалось внутри. До жути хотелось подхватить её, закружить и нарядить в шёлковые юбки, каких никогда не носили в таборе. Он видел, как одевались хоровые цыганки в городах, и втайне завидовал. Эти никогда не ходили босиком, не толкали телег, не пытались влезть в кибитку – ну прямо-таки настоящие барыни в дорогих каменьях, туфлях с узорами и совершенно чистыми руками.

Жаль, Чарген почти не пела. Голос у неё был хороший, но отчего-то бывшая невольница не любила это дело. Мирче тоже не приходилось выступать – куда больше ему нравились кони и торги. Он уже предвкушал осеннюю ярмарку в Приморье, куда съедутся лучшие кофари и будут переторговывать друг друга.

При мысли о торгах всё внутри зазвенело, а сам Мирча лихо усмехнулся, вспоминая, что недавно увёл хорошенькую объезженную кобылу у одного барина. Правду говорили – не было у цыгана ничего, кроме воли, но она была ему дороже всего золота и приносила много хорошего. Не господские брульянты, конечно, но и голодать не приходилось.

Денег, скопленных за последние месяцы, хватило бы на весёлую зиму. Раньше Мирча ездил бы на тройках, кружил головы девкам, пил, гулял, пару раз посещал увеселительные дома – теперь кутить хотелось лишь для отвода глаз, чтобы таборные не болтали, будто сын барона не смог разжиться деньгами. В остальное время Мирча собирался торговать – скупать негодных кляч за бесценок, возиться с ними до раннего утра, а потом выдавать на рынке за породистых лошадок. Впрочем, так делали многие, главное – не примелькаться.

Всё же Приморье – не такой большой городок. На главной улице уже все давно друг друга знали. Мирча цокнул языком. Придётся время от времени исчезать, выезжать за пределы Приморья, не жалея вороного, и искать, высматривать лошадок, подобрать хоть где-то что-то, а потом продавать подороже, лишь бы разжиться ещё большими деньгами к началу весны, чтобы можно было нарядить Чарген в лучшие одежды и отправиться в Сибирь не с пустыми руками.

«А что, если девка передумает?» - промелькнула в голове страшная мысль. Что ж, если так, Мирча спустит все деньги на водку, прожжёт себе все горло, но вытравит из рёбер это поганое чувство, заставлявшее его задумывать безумное, идти против отца и всего табора.

Это могли бы спустить с рук простому цыгану, но только не ему. Кровь против крови. Кощунство. Даже тётка Рада не одобрила бы. Его всю жизнь приучали к мысли: Мирча – будущее табора, вожак, за спиной которого находятся все остальные. Потому Зурал много раз кричал на сына и говорил, что тому непозволительно вот так сбегать, возиться с лошадьми и подвергать себя опасности.

Конечно, оставалась крохотная надежда, что его-таки простят, но прощение… Было бы позором для отца. Мирча горько усмехнулся и оглядел табор. Сейчас его уважали, но скоро возненавидят. Он не сможет вернуться к ним. Да, никто не мешал ему бывать на родной земле, среди рек и бескрайних полей, но только не в таборе.

Может, прибиться к румынам? Помнится, конокрадство было у них в большом почёте. С таким ремеслом точно нигде не пропадёшь. До тех пор, пока на свете есть кони, до тех пор, пока цыгане будут кочевать, Мирча не останется без дела.

- Тэ явэс бахтало, чаворо! – дразняще позвала его Годявир.

- Я тебе покажу чаворо! – оскалился он и тут же потянулся за кнутом.

Но цыганки уже и след простыл. Мирча сплюнул на землю и подошёл к костру, где варилась похлёбка, в этот раз не мясная, но зато с сальными шкварками. Полуголые дети, словно маленькие чертята, вертелись рядом и не забывали подкидывать хвороста, чтобы пламя продолжало ровно гореть.

Цыганки не забывали посматривать внутрь. Мирча вспомнил, что пропустил обед – всё вертелся у коней и думал о треклятой девке. Пустой желудок заурчал. Он облизнулся, предвкушая ужин.

- О, Мирча явился, - хмыкнула тётка. – Я уж думала, ты и заночуешь возле своих лошадей.

Цыгане захохотали. Мирча не обиделся.

- Мои кони стоят дороже, чем ваши шатры, - хмыкнул он.

Со стороны потянуло полынью и табачным дымом. Этот запах был знаком Мирче с детства. Тётка Рада вечно замешивала разные травяные смеси, а потом раскуривала их у костра, вынимая трубку лишь для того, чтобы поесть. Кому-кому, а таборной шувани накладывали еду в первую очередь. Рада щурилась, пробовала немного, затем кивала, одобряя, и начинала есть. Иной раз могла вернуть миску цыганке и уйти. Такое случалось редко. Тётка говорила, что та еды не была приготовлена с любовью и заботой, а значит, не стоила ни гроша, по крайней мере, в её глазах.

Мирчу колдовские заморочки не волновали – он ел всё, что давали, заедал хлебом и уходил довольный в шатёр или к своим лошадям, чтобы избежать расспросов. Таборные ждали его женитьбы. Как-никак, девятнадцатый год, пора бы уже. Потому некоторые отцы не торопились выдавать своих дочерей замуж, а те вертелись неподалёку от Мирчи. Взять ту же Годявир. К ней сватались, кажется, три раза, и всем троим она отказывала. Тяжело было притворяться, что ты ничего не понимаешь, поэтому Мирча держался подальше от цыганок и их отцов. Может, раньше бы он посватался, но только не теперь.

Завтра они с Чарген поедут на рынок. В соседней деревне шли неплохие торги. Лошадей там, правда, не водилось – в основном продавали глиняные горшки, ткани и украшения. Хотелось бы верить, что там не будет лишних глаз, но Мирча сомневался. Таборные могли подвернуться на каждом шагу. Придётся связать свою волю и держаться холодно. Мирча цокнул языком. Жаль, безумно жаль, но надо вести себя так, чтобы никто не мог ничего заподозрить.

4.

Объездить Золотка – дело нехитрое. Чарген думала, они поскачут на вороном, но Мирча окинул её снисходительным взглядом и ответил:

- Стану я таскаться по бабьим делам с вороным.

Проходившие мимо цыгане улыбнулись. Чарген тяжело вздохнула, но ничего не ответила. Иной раз ей казалось, что Мирча издевается над ней, играется, прикидываясь то ласковым и серьёзным, то ироничным и злым. Она не знала, чему верить. Если бы не та ночь… О, сколько воспоминаний! Чарген помнила шум речных волн, а ещё – шёпот и слова про Сибирь. Но с тех пор Мирча не заговорил с ней ни разу – всё возился со своими лошадьми и обходил шатёр Зурала десятой дорогой. Может, оно и к лучшему. Чарген пыталась себя убедить, что Мирче несподручно видеть её рядом с отцом, но и на рынок он не стремился – надевал поводья на Золотка с заметной неохотой.

А потом они помчали через степь, и Чарген забыла обо всём. Запахи пыли, речной воды, ковыля и лошади вдарили в нос. От Мирчи несло кожей и конскими волосами. Цыган не забывал подгонять Золотка, а тот нёс их по-сумасшедшему. Их сердца – оба – бились ускоренно. Мирча ловил ветер и ухмылялся, Чарген хохотала, как маленькая девчушка. Спина цыгана казалась ей такой родной, что хотелось прижиматься до бесконечности, почти врасти и стать единым целым.

Она почти привыкла к этому сладкому ощущению, но всему приходит конец. Мирча остановил Золотка возле соседней деревни, спрыгнул на землю и повёл коня за поводья. Чарген осталась в седле. Она почувствовала себя невестой. Жаль, не додумалась надеть белую юбку.

Снизу мельтешили люди, носясь по делам. Чарген слышала от других цыганок, что в Оскольцах не столько работали на полях, сколько торговали – целый год сюда съезжались мелкие купцы и рукодельницы разных мастей. Мирча плавно вёл Золотка, и они потихоньку сливались с толпой. Пробегавшие мимо дети останавливались и смотрели на неё, кто с интересом, кто с жалостью, кто со злобой, кто с завистью. Но ничто не могло умалить радости Чарген – она улыбалась, поглаживая Золотка по гриве и рассматривая широкие торговые ряды с лотками. В какой-то момент Мирча остановился.

- Ну слезай, чайори, - обратился он к Чарген. – Будем выбирать тебе подарок.

- Сколько тебе дал Зурал? – она прикусила губу.

- Это тебя не касается, - хмыкнул Мирча. – Выбирай, что понравится, а уж о деньгах я позабочусь.

Чарген поджала губы, чтобы не разрыдаться. Впервые её приводили на рынок не как невольницу и говорили «Бери что хочешь». Ей до жути захотелось уткнуться носом в плечо Мирчи и заплакать от души, но нельзя, нельзя было поддаваться этому чувству на глазах у всех. Тем более, наверняка здесь же находится кто-то из таборных. Их обязательно узнают, а потом поползут слухи… Чарген стиснула руки в кулаки и пошла вперёд, присматриваясь к выстланным на лотках тканям.

В глазах зарябило. Всё казалось ей пёстрым, ярким, нежным наощупь. И как тут выбрать, когда от каждого прикосновения по коже пробегали мурашки? Мирча усмехался и внимательно следил за взглядом Чарген. Она смущалась и краснела, сердце внутри трепетало от радости и неожиданной близости. Золоток тыкался в плечо, напоминая о себе.

- Будет тебе сладость, - уверял коня Мирча. – Обязательно будет, драгоценный наш.

Чарген боялась выбирать. Она дотрагивалась то к одному свёртку, то к другому – и каждый был мягче предыдущего.

- Настоящий шёлк, барышня! – говорили торговцы. – Бери, не пожалешшь!

- Шёлк, как же, - хохотнул Мирча.

Он попросил Чарген подержать поводья Золотка, а сам прошёлся к соседнему лотку, поманил рукой их с конём и выудил из пёстрых свёртков самый нижний.

- Как тебе это? – Мирча протянул кусок ткани Чарген. – Хороший лён.

- Хороший, - она согласилась и с нежностью прикоснулась к свёртку. – Давай возьмём его.

- Слышал, милостивый, - цыган позвал торговца. – Берём! Сколько дашь, а?

Торговец назвал непомерную цену, на что Мирча выругался и ответил, что ткань того точно не стоит. Они препирались так, что на шум сбежалась половина ряда, одни ухмылялись, другие качали головами, мол, совсем цыгане обнаглели. Мирча фырчал, называл торговца вором и просил Христа ради уступить и продать вполовину дешевле. «Хороший лён» сразу превратился в «несчастный кусок ткани», «почти дырявый и негодный». Чарген улыбалась.

Наконец, продавец смачно сплюнул на землю и уступил, решив, что по-другому не отвяжется от проклятых цыган. Довольный собой, Мирча тут же назвал его красавцем, посулил много денег и протянул мешочек с серебрушками. Чарген с удовольствием забрала мягкий малиновый свёрток, и они пошли дальше.

День не спешил заканчиваться. Возвращаться в табор ни ей, ни Мирче не хотелось. Они долго гуляли по рынку, ели пирожки с вишнёвым вареньем, кормили Золотка яблоками и хохотали, наблюдая, как толстый гаджо пытался угнаться за мальчонком, который влез ему в карман и вытащил оттуда то ли часы, то ли кошель. Свои деньги Мирча всегда держал при себе, прекрасно зная, что могут срезать в любой момент.

Кажется, это был первый радостный день. Чарген не переставала улыбаться. Будь её воля, она бы заплясала вместе с Мирчей, но то было слишком. Да и с Золотка глаз не спустишь – уж в который раз к ним подходили и предлагали купить коня задорого, но Чарген отрицательно мотала головой. Она ни за что не расстанется с подарком Мирчи.

Когда пришло время возвращаться в табор, Чарген тяжело вздохнула. Снова дни потянутся мутной пеленой, и единственное, что будет скрашивать тоску – Золоток и малиновый лён. Она надеялась пошить из него прекрасную юбку, хоть и совсем не умела обращаться с иголкой. Но ничего, кто-нибудь из таборных цыганок ей обязательно поможет. Старики любили, когда к ним обращались за помощью, поэтому охотно брались за обучение.

Мирча и Чарген ехали на Золотке медленнее обычного, прекрасно понимая, что скоро расстанутся. Кто знает, когда они снова смогут вот так прокатиться на коне и пройтись по рынку, не боясь чужих глаз. Чарген прижималась к спине цыгана и надеялась, что однажды он унесёт её далеко-далеко, и никто из таборных не сможет их догнать.

Когда впереди показались знакомые шатры, Мирча спрыгнул с коня, помог встать Чарген и ушёл в сторону.

- Помни про Сибирь, - только и шепнул.

Надежда заиграла в сердце с новой силой. Цыганка улыбнулась и, прижимая к груди свёрток, пошла вперёд. Чарген не знала, каково жить в Сибири, но верила: рядом с Мирчей ей понравится всё.

[1] Тётя (с цыганск.)

[2] Спасибо (с цыганск.)

VI. У городских ворот

1.

В таборе над Мирчей посмеивались целую неделю, когда узнали, что цыган отдал за свёрток ткани серебрушки и не удосужился даже положить на дно мешочка камней. Конечно, он бы так и сделал, если бы им с Чарген не пришлось прогуливаться по рынку. Знамо дело, после подобного надо сразу сбегать, чтобы никто не нашёл и не признал, иначе быть беде. Да, расставаться с деньгами Мирча не любил, но, с другой стороны, как часто он радовал свою чайори? Как часто им с Чарген приходилось вот так прогуливаться весь день?

Вряд ли такая возможность выпадет снова, тем более, что в Приморье их знала каждая собака. Шаг влево, шаг вправо – и цыгане всё расскажут Зуралу. Когда Мирча пропадал в увеселительных домах, барон ухмылялся и ничуть не волновался, а если цыгана тянуло к карточным фокусам, то тут же хмурился и грозился выпороть, что неудивительно.

Мирча видел, до чего доводила любовь к картам. Пристрастившиеся цыгане проигрывали не то, что лошадь, но и собственных жён, дочерей. Как итог – невольничество. Наверняка и с родителями Чарген случилось что-то похожее.

К счастью, болтать об одном и том же подолгу цыгане не любили. Скоро главной темой для обсуждений стала малиновая юбка. По правде говоря, скроена она была плохонько, не без помощи старых цыганок, которые шили одежду давным-давно, но хорошая ткань скрашивала любые недостатки. Чарген красовалась в ней целый вечер, пока цыгане плясали и собирались в дорогу, а после переоделась в старую, латаную-перелатанную. Негоже было взбивать пыль льном. Мирча смотрел на неё не без гордости, ведь это он выбрал малиновую ткань.

- А славную жену всё же выбрал себе барон, - сказал Луйко.

- Ещё бы, в такой-то юбке, - отозвался Мирча. – Если тебя в лён вырядить, то и ты красавцем станешь.

Они не подрались лишь потому, что надо было собираться. Луйко хотел было схватить цыгана за руку, но тот запрыгнул на вороного и поскакал к своей телеге. Ещё лет пять назад он ездил вместе с отцом, но в какой-то момент им двоим стало тесно. То ли Зурал требовал от Мирчи слишком многого, то ли Мирче хотелось свободы, но ясно было одно: лучше сыну ездить отдельно от отца, хоть он ещё не женился.

Таборные болтали об этом целый месяц, но Зурал не требовал от сына вернуться, скорее наоборот – наблюдал с интересом, как тот возводил свой первый шатёр, затем складывал его в тогдашнюю кибитку и гнал коней, стараясь выглядеть гордо.

Позади послышался всхлип. Краем глаза Мирча заметил, что Чарген надула губы и пытается сдержать слёзы. Ох уж эти бабьи повадки!

- И не стыдно тебе, а? – гаркнула на него Годявир. – Такую красавицу обижать! Нашёл с кем сравнивать!

- Тебя забыл спросить, - цокнул языком Мирча.

Годявир проводила его злобным взглядом. Цыган знал, что она затаила на него обиду. На Чарген ей, в общем-то, было всё равно, другое дело – несостоявшаяся свадьба. Все ожидали, что к концу осени Мирча пришлёт сватов к её родителям, но вот уже начинались первые заморозки, а он и вовсе перестал смотреть в сторону Годявир.

Может, и хорошо. Если бы Мирча женился и лишь потом влюбился в другую, вышло бы скверно. Цыган и без того недовольствовал, борясь с уважением к отцу. Конечно, Мирча никогда не считал себя достойным сыном, но такое… Такое заслуживало убийства, ни больше, ни меньше.

Мысленно он уже построил границу между собой и остальными. Оттого, наверное, в этот раз ехал в стороне, не стремился вырваться вперёд, а держался поодаль. Цыгане пели и делились последними слухами. Чарген, всхлипывая, вела телегу Зурала. Ей помогала Годявир. Мирча нахмурился ещё больше. Неспроста эта девка держалась возле барона. Наверняка хотела убедить Зурала, что лучшей пары ему не сыскать во всём таборе.

Впрочем, пёс с ней. Мирча перевёл взгляд на собственных коней. Им не нравилась медленная и размеренная езда. Снова выбрал себе буйных, но что поделать – вечно его глаза смотрели только на лихих скакунов, которые могли резвиться по чистому полю целыми днями и не даваться в руки ни одному честному цыгану. Зато таких не угонят. Захотят, да не смогут, уж в этом-то Мирча не сомневался.

Табор переполз через соседние деревни. Запах речки исчез, со стороны повеяло болотом. Видимо, здесь буйные синие воды застаивались и становились мутно-зелёными. Что-что, а топи Мирча не любил больше всего. В поле, в овраге или густом лесу всегда можно было схорониться или убежать куда угодно, но вязкие и коварные болота утаскивали людей каждый год. Любая кочка прикидывалась землёй, а через миг опускалась на дно и утаскивала за собой человека. Из топей не вырваться.

Зато – Мирча знал наверняка – за болотом покажется Приморье, но табор по традиции встанет чуть дальше от города и будет стоять до первых морозов, а после цыгане займут старую добрую Покрайную – улицу, где зимовали все приезжие.

На Покрайной каждую зиму пестрели юбки, бегали смуглые шумные дети, перекрикивались друг с другом цыганки. Там вечно пахло табаком, лошадьми, травами и потом. Если хорошо принюхаться, то несло ещё и бризом, совсем немного, ведь морской причал находился в центре городка.

Мирча вздохнул, вспоминая прошлую зиму. Тройки, торги, косые взгляды хоровых цыганок, похожих на настоящих гаджих… Кажется, в тот раз на площади даже торговали невольниками. Даже Зурал с тёткой Радой ходили смотреть. Рэя[1] по-разному относились к живому товару: кто приукрашивал и добавлял лоска, кто продавал как есть – в «потрёпанном» виде, кто требовал широко улыбаться и показывать свои таланты, чтобы привлечь покупателей.

Мерзкое зрелище, в общем.

Насмотревшись на невольников, Мирча понял: он никогда в жизни не будет играть в карты или занимать деньги. Чарген несказанно повезло, ведь её взяли в табор и сделали женой барона. Интересно, чего хочет отец от этой чайори? Вряд ли она сможет удачно выносить ребёнка, особенно первого, уж точно не с такими худыми бёдрами.

В том, что Зурал попытается, Мирча ничуть не сомневался. К счастью, Чарген не была дурой. Как только прибудут в город, он самолично узнает, где проживает хорошая лекарка – и всё, не будет у барона никаких детей. Только не от его чайори.

Мирча ухмыльнулся и посильнее натянул поводья. Кажется, жизнь потихоньку налаживалась. Дело оставалось за малым – скопить денег и сговориться с девкой.

2.

Зурал слушал тихое пение цыганок и курил трубку, раздумывая о дальнейшей судьбе табора. После обряда Рада не сказала ни слова. Действительно ли это поможет защитить Мирчу? Конечно, разумно было бы снова задуматься о рождении второго ребёнка, но, во-первых, старому барону не хотелось беспокоить Чарген, а во-вторых, он уже лет десять пытался, да всё никак не выходило.

Значит, придётся стоять Мирче во главе табора. Но что он даст? У мальчонки в голове – сплошные кони, даже на девок Мирча не смотрел. Зуралу безумно хотелось женить сына, чтобы успелось с внуками, если вдруг что. Это тоже он пытался сделать, только Мирча упорствовал, а после и вовсе перестал попадаться на глаза. И что с ним делать? Надавишь – умчится в чистое поле и не явится. Кровь Кхацы, как-никак.

Оставалось полагаться на ворожбу и верить в лучшее. Пока жена погоняла лошадей, Зурал смотрел на окружающих. Рядом с бароном ехала кибитка Луйко. Своей телегой он ещё не успел разжиться, а путешествовать вместе с родителями уже не хотелось. Как будто подражал Мирче. Но если у последнего были запряжены статные кони, то у Луйко – скакуны смешанной породы. Таких на ярмарке не продашь без хитростей.

Странный он, этот цыган. Вечно вертелся возле Зурала, хитро сверкал глазами, но ничего не просил. Честнее было бы, если бы Луйко сразу объявил, чего хочет. Наверное, поэтому барон заподозрил, что тот засматривается на Чарген. К счастью, жена находилась всегда при нём или среди других цыганок. Скрыть что-либо в таборе было невозможно – про любую встречу мужчины и женщины тут же узнавали, а потом история обрастала слухами.

Неожиданно Луйко повернулся к Чарген и хищно оскалился. Та сделала вид, что ничего не заметила. Зурал вынул изо рта трубку и красноречиво посмотрел на цыгана.

- Осторожнее с лошадьми, Луйко, - спокойно сказал барон. – Если не уследишь, то тут же понесут.

Тот понял намёк. Зурал не был дураком и прекрасно видел, что жена боялась этого цыгана, пожалуй, даже больше, чем собственного мужа. Столь пристальное внимание бывшей невольнице казалось чем-то жутким. Неудивительно, что она предпочитала всегда находиться на виду. Вполне разумно для безродной девки.

Осеннее солнце мягко пригревало. Вдали показались каменные стены. Запах рыбы ударил в нос. Зурал поморщился. Он не любил Приморье, кишащее разбойниками разных мастей. На окраинах города водилось немало ворья, а у берега можно было застать контрабандистов. Здесь почти никогда не вели честную торговлю, наверное, потому многие цыгане и выбирали Приморье для перезимовки.

Кочевая жизнь Зуралу была по душе, а вот лежать на печи, пить кисель и слушать рассказы, наблюдая, как за окном хмурятся небеса, ему хотелось меньше всего. К тому же город дурно влиял на цыган: одни пускались играть, другие пили, как проклятые, а третьих резали в подворотнях. Кого-нибудь, да непременно убьют. Сколько ни говорил Зурал своему табору сидеть тихо, а всё бесполезно. Цыгане ненавидели покой и пускались в пляс по морозным улицам.

«Вот поэтому и будем стоять у городских стен, пока не припечёт», - невесело хмыкнул про себя барон. Чем холоднее на улице, тем лучше – не всякий цыган высунет нос из дома в лютый холод.

Как ни странно, но про жену Зурал волновался меньше всего. Бывшая невольница должна была знать, что делают с девицами в городах, если те ходят поодиночке. Да и ни один уважающий себя цыган не отпустит бабу одну, даже на рынок. Другое дело – когда они сбиваются в толпы и идут попрошайничать. Чарген, скорее всего, видела много всякого, а значит, вряд ли ступит одна хоть на улицу, хоть в баню.

Зурал усмехнулся. Надо же, о бане задумался! Точно старость настала. Цыгане любили бурные реки и синющее море, в то время как натопленные мыльни и отталкивали, и были не по карману. Мылись только хоровые цыгане, но те как будто и не цыгане вовсе. Видел Зурал, как их девки вытирали носы кружевными платочками и морщились, когда на сапожках оставалась грязь. Жуть, в общем.

Размеренное поскрипывание телеги постепенно убаюкивало. Зурал осмотрелся в поисках Мирчи, но тот, видимо, плёлся в хвосте, не желая сталкиваться с отцом. Избегал, паршивец, как будто знал, что отец снова о женитьбе заговорит. Жаль, так и послал сватов к Годявир. Славная цыганка! А ведь она совсем недавно приходила к нему, падала чуть ли не в ноги и просила повенчать их с Мирчей. Но что делать-то? Если девку ещё можно было повести против воли, то мужика никак. Покивает головой, хмыкнет, а наутро пропадёт.

Можно было, конечно, приворожить, но Рада ненавидела любовную волшбу. Чёрные чары сковывали человеческую волю так сильно, что душа будто бы раздваивалась и рвалась напополам. Гиблое дело.

Зурал заснул, наказав Чарген разбудить его, когда табор подъедет к леску, совсем тощему, небольшом и отделявшему городские стены от посёлков. В нём охотились, собирали грибы и прятались. Не самое безопасное место, но их табор уже знали. Менять традиции Зурал не собирался.

3.

Чарген нарезала овощи и с опаской посматривала на городские стены, которые выглядывали из-за оранжевых деревьев. Она помнила, как её таскали по рыночным площадям и заставляли отплясывать раз за разом. Почему-то все вокруг были уверены, что цыганки умеют танцевать с рождения. Чарген повторяла за остальными, и у неё потихоньку получалось. Впрочем, хорошей плясуньей она так и не стала – вечно спотыкалась, путалась в юбках и стыдливо подносила смотрящим мешок для монет.

Наверняка в Приморье тоже есть невольничий рынок. Там продают и показывают «живой» товар. Опустив картошку в кипящую воду, Чарген прикрыла глаза и, сгорбившись, уселась возле казанка. Да, теперь она вольная, и ни один жандарм не станет трогать её. Наверное, Чарген стоило бы назвать Зурала своим благодетелем, но радости цыганка не чувствовала. Что в неволе среди гаджо, что здесь – всё одно.

Иногда она винила себя за свою неблагодарность, за желание сбежать с Мирчей, покрыв Зурала позором, за невозможность полюбить барона, хотя тот поступал с ней по-человечески, не требуя от неё ласк и ничего, кроме покорности. Но зачем ему понадобилась Чарген? В глазах барона она не видела любви. Муж оставался холоден и почти не обращал на неё внимания.

Чарген не раз задавалась этим вопросом и приходила к одному ответу: пожалел. Увидел её, тощую и невольную – и понял, что такую цыганку никто не выкупит и не возьмёт в жёны. Она ведь даже детей толком рожать не может, уж точно не с таким телом. Кожа да кости. Если затяжелеет, то вряд ли выносит. Иными словами, не девка, а горе луковое.

- О, славный суп будет, брульянтовая, - усмехнулась Годявир. – Сейчас поужинаем да кааак спляшем!

Цыганка вертелась возле неё, как орлица – у добычи. Если верить сплетням, Годявир страшно обиделась на Мирчу за то, что тот так и не посватался к ней. Чарген видела, как та выходила заплаканная из её шатра, но не стала спрашивать. Одно радовало – Мирча не даст надеть на себя хомут, он был не из той породы. Конечно, это не мешало Годявир находиться рядом с Зуралом и его женой, стараться сблизиться с семьёй возможного жениха.

- Спасибо, - отозвалась Чарген. – Да, хорошо, что встали за городом. Там слишком шумно и пахнет паршиво.

- Да уж, - поморщилась Годявир. – Удивительно, как люди привыкают к помоям.

- Боишься снова попасть в клетку, а? – усмехнулся Луйко. – Пта-ашка.

Чарген чуть не опрокинула на него казанок с варевом. Годявир невесело улыбнулась, подошла к цыгану и влепила ему смачную пощёчину. Луйко не стерпел – тут же хотел врезать в ответ, но на него мигом налетели цыганки и начали стыдить, мол, где это видано, чтобы мужик дрался с бабьём. Бить мог только муж или отец, но никак не посторонний.

- Договоришься ты у меня, яхонтовый, - шикнула Годявир прежде, чем закурить трубку.

- Это ты у меня запляшешь, - Луйко взъерошил волосы. – Вот как пошлю сватов к твоему отцу, так быстро запляшешь.

Цыганка побледнела. Все знали, что Годявир постепенно переходила в зрелый возраст, и ей давно пора было искать мужа. Шутка ли – девке уже восемнадцатый год шёл, а она до сих пор жила с родителями и не носила помолвочного оберега. Вряд ли её родители станут перебирать, тем более, когда стало очевидно, что Мирча не возьмёт её замуж.

- Присылай-присылай, - удивительно спокойно ответила Годявир. – Присылай, драгоценный, раз жизнь недорога. Уж я-то тебе веселье устрою!

Чарген изо всех сил пыталась не трястись. Если Луйко пошлёт сватов к Годявир, та наверняка приползёт к Зуралу или Мирче, потребует, чтобы её выдали замуж или хотя бы похитили. Что, если Мирча не выдержит и согласится? От этой мысли у Чарген стыла кровь в жилах, а самое худшее – то, что она не могла обсудить это с цыганом.

Чарген боялась их обоих. Узнай Годявир о них с Мирчей, то уже кинулась бы к Зуралу. То же самое сделал бы Луйко, да и любой другой цыган. Барона в таборе уважали все, а некоторые хотели занять его место, считая Мирчу недостойным вожаком.

«Его место и без того скоро освободится», - мрачно подумала Чарген. Зря таборные боялись, что конокрадство доведёт его до беды. Последняя нарастала прямиком у всех под носом. Удивительно, что никто ещё ничего не заподозрил. Чарген думала, что выдаст себя рано или поздно, кто-то где-то подслушает, прознает, увидит на картах, прочтёт в глазах… Видимо, ей удавалось слишком хорошо скрывать.

- Такому и отказать не грех, - фыркнула она ради поддержки.

- Да кто ж за него пойдёт-то? – удивилась Годявир. – Это ж не цыган, а черти что, вечно по табору ходит и вынюхивает свежие сплетни, прямо как баба.

- Скучно ему, наверное, - Чарген пожала плечами. – Аж завидно – уж больно много отдыхает.

Цыганка захохотала. Жаль, Годявир не назовёшь подругой – она помогала Чарген лишь потому, что та была женой барона, отца Мирчи. Если бы ходила в невольницах, такая цыганка на неё и не посмотрела бы – лишь гордо прошла мимо. Впрочем, и Годявир может пригодиться. Вот Луйко отгоняет очень даже неплохо, да и с ужином помогает. Главное – не доверять и держать язык за зубами.

- А славный суп всё-таки, - одобрительно цокнула Годявир. – Эй, ромалэ, есть-то будете?!

Они с Зуралом никогда не ели в одиночестве – вокруг вечно собиралась толпа. Сначала все ждали, пока Чарген наполнит миски мужа и шувани, затем – свою, а после начинали черпать еду остальные. Было ли это давней традицией7 Скорее всего. Чарген знала, что в других таборах барон мог есть сам, а мог разделять ужин с мужчинами. Каждый табор жил по-своему.

У них вон даже шувани была особенной. Старая Рада с виду казалась обычной ведьмой, с обережными украшениями и охапками трав. Однажды Чарген помогала складывать ей вещи и увидела колоду карт, расписных, удивительных и огромных. И рисунки на них казались удивительными6 одни восхищали, другие отпугивали.

Когда Чарген попросила Раду погадать, та отрицательно помотала головой и ответила, что не в силах предсказывать судьбу сейчас. Чуть позже она сама порадовалась отказу. Шувани с помощью карт наверняка узнала бы о её чувствах к Мирче и замыслах. И рассказала бы Зуралу. К счастью, обошлось.

Страх держал Чарген сильнее, чем что-либо. Она слишком хорошо знала, что делают с опозоренными девками. Среди невольниц таких хватало. Ей повезло – на худую цыганку почти никто не засматривался. И за что только Мирча полюбил её? Снова удача, как будто кто-то свыше помогал Чарген.

- Эх, соскучилась я по Приморью, - призналась Годявир. – В этих деревнях не разживёшься толком, а тут – ходи, гадай, пой сколько угодно, и подавать будут. Можно на бархат насобирать! – и захохотала.

- Чтоб ты – и в бархате? – усмехнулась Зара. – Эк чего выдумала! Может, тебе ещё брульянтов подать?

- А что, можно и брульянтов, - цыганка сверкнула жёлтыми зубами. – Буду ходить, как барыня, в шелках-бархатах да с изумрудной нагайкой за поясом.

В их смехе Чарген улавливала нотки зависти. Как ни крути, цыганки обожали золото, драгоценности и дорогие ткани. Но с кочевой жизнью эта роскошь никак не вязалась. Никто не согласится бегать в дорогой юбке среди трав, да и смысл, если тогда им перестанут подавать.

Цыгане не могли жить в неволе, томиться в каменных стенах годами. Самой Чарген было всё равно, где и как, главное – чтобы Мирча был рядом. К слову, о нём. Цыганка повертела головой – нет, нигде не было. То ли сбежал к своим лошадям, то ли отправился в деревню высматривать хорошеньких скакунов и кобылиц. А может, и вовсе сидел на другой стороне табора и ужинал, не желая видеться с отцом.

- Надо бы Золотка проведать, - Чарген обратилась к мужу. Зурал одобрительно кивнул.

Она не пошла – побежала, спрятав в подоле пару яблок. Пусть Луйко смеётся над ней сколько угодно. Чарген любила коня почти так же, как Мирчу. Пройдя мимо костров, кричащих полуголых детей и девок в залатанных юбках, она нашла своего любимца и тут же принялась гладить его по морде. Золоток довольно зафырчал и подставился.

Рядом паслись и другие кони. Мирчи среди них не было. Значит, ускользнул в деревню и наверняка вернётся с добычей к утру.

- Он хороший, сильный, - делилась с Золотком Чарген. – И всегда со всем справляется. Почему я должна переживать, а?

- С кем это ты разговариваешь? – из-за дерева выглянул Луйко. – С конём, что ли?

- А хоть бы с ним, тебе-то что? – фыркнула она, радуясь, что не додумалась назвать имени. – Если шёл мимо, то иди дальше и не мешай.

- Не указывай мне, женщина, - презрительно произнёс Луйко. – Ты всего лишь бывшая невольница, а я – истинный цыган.

- Мужу нажалуюсь, - отрезала Чарген. – Ступай, тебе говорю, по доброй воле.

Она ожидала новых нападок, но цыган ушёл. Побоялся барона, и правильно. Если оскорбить жену вожака, то… Да какая она жена?! Чарген присела на траву и тихонько заплакала. Правду сказал Луйко: не цыганка она, а так, бывшая невольница, которая даже не в состоянии выносить ребёнка. Зурал её защищает из жалости, дарит подарки, а Чарген что в ответ? Ничего – только улыбается через силу и вертится возле казанка.

Не-воль-ни-ца.

Что там, что здесь, и непонятно, где хуже. Прав будет Мирча, если раздумает и женится-таки на Годявир, тысячу раз прав. Никто не променяет красивую и гордую цыганку на безродную бесприданницу, разве что какой-нибудь дурак. Не зря на неё косились с презрением поначалу и перемывали кости за спиной.

Ещё раз осмотревшись и убедившись, что никого нет рядом, кроме лошадей, Чарген заревела во всё горло и уткнулась носом в колени. Будь она хоть немного смелее, то бросилась бы в речку ещё до свадьбы, но нет, струсила, решила пожить, посмотреть, как Мирча предаст её.

Мало того, что некрасивая, так ещё и жалкая. Чарген протёрла красные глаза и пошла к шатру. Скажет, мол, наступила ногой на гвоздь – и все поверят, покивают и успокоятся. Один только Луйко будет кривить губы и гордиться собой, но то ничего. Всё равно рано или поздно предстанет пред Богом – и вот тогда уже не посмеётся. Никогда.

[1] Господа (с цыганск.)

VII. Перо и полумесяц

1.

Ещё немного – и его бы увидели мужики. Но Мирче везло. Никто не заметил цыгана, затаившегося в овраге. Сами виноваты. Нельзя было оставлять без присмотра таких красавцев. Им бы на ярмарке красоваться, а не стоять посреди деревеньки. Доставая из кармана яблоко, Мирча с усмешкой зашагал вперёд. Крестьянских мужиков уже и след простыл. Может, наутро кто-нибудь что-нибудь вспомнит, но конец к тому времени не будет.

В табор Мирча вернулся с двумя белоснежными красавцами. Он напрочь отказывался говорить, где достал таких жеребцов, и немудрено – если ответит, что присмотрел в деревне, то ему никто не поверит. Белые – ну чистый мрамор! – кони обычно водились у помещиков или торговцев. Мирча и сам не понимал, как они оказались у крестьян. Может, тоже украли? Среди гаджо хватало воров, хотя брать приметных породистых лошадок…

- Мирча, иди есть!

Отказываться он не стал – оставил белых коней вместе с остальными и пошёл к костру. Запах варёной картошки вдарил в нос. Живот заурчал. Мирча присел на траву и покосился на городские стены. В Приморье табору бедствовать не придётся. Он с нетерпением ждал святочной недели, когда можно будет вывернуть кожух, вымазаться сажей и поторговать от души. И никто не узнает в нём «цыгана с Покрайной».

Мирча думал о колядной неделе ещё и потому, что за ней наступала Масленица, а после… А после Покрайная опустеет и табор покинет Приморье. Они с Чарген убегут раньше. Лучше сразу перед Масленицей, чтобы никто не пустился в погоню.

«Не пропасть бы с этой девкой», - Мирча раскурил трубку и задумался. Может, послать всё и рассказать тётке Раде? Уж слишком сильно их с Чарген тянуло друг к другу. Вдруг и впрямь приворожил кто-то?

От досады Мирча сплюнул на землю, вынул изо рта трубку, выхватил из тарелки остывшую картошину и начал есть. Нет, не было ничего зазорного в том, чтобы убежать с молодой девкой по весне. И что, что жена отца? Разве Зурал не видел, сколько ей лет, когда брал в жёны? Мирча не считал его дураком. Наверняка барон догадывался, что молодая жена рано или поздно сбежит с другим. А чем он, Мирча, хуже остальных цыган?

Жаль, от правды не сбежишь, как ни пытайся. И так слишком долго сопротивлялся, ворочался в своём шатре и не знал, куда прятаться. Мирча жевал картошку и смотрел на отца, сидящего в стороне. Рядом с Зуралом находилась Чарген. Приходилось делать вид, что ему всё равно и что отцовская жена не красивее самой обычной кобылы.

Мирча усмехнулся, вспомнив о городских торгах. В Приморье за лошадей давали хорошо, а если постараться, то можно было заработать на целый дом. Правда, цыгану он без надобности, но всё же. Не соваться ведь к дальней родне с пустыми руками? Чем щедрее подарок, тем меньше расспросов.

- Вот тебе и кони, - злобно усмехнулся Луйко, завидев толпу крестьян у окраины табора.

Деревенские голосили не хуже цыганок, требуя справедливости и настаивая, что именно их табор выкрал лошадей. Мирча хохотнул. Девки тут же облепили крестьян и начали вопить на разные лады: кто кричал о невиновности, кто – цыганские проклятья, кто рассказывал о нелёгкой кочевой доле.

- Да что ж это делается, ромалэ?! – нашлась Годявир. – Может, ваших коней соседи увели, а? А потом решили честных цыган обвинить!

- Не надо было красть рядом с городом, - едва слышно шикнул Зурал на сына.

- Разберёмся, - Мирча пожал плечами.

Разумеется, он не собирался отдавать коней, как и признавать собственную вину. Не нашлось ещё такого мужика, который заставил бы цыгана вернуть награбленное, скорее наоборот – цыганки со своими многочисленными детьми так облепили деревенских, что те, выплевывая проклятья, начали отступать. Воспользовавшись шумом, Мирча ушёл в свой шатёр. Ужин всё равно был испорчен – теперь оставалось только крепко заснуть, а завтрашним утром сбыть с рук белых коней, да поскорее. Будет забавно, если продаст людям из соседней деревни. Наверняка передерутся, а когда задумаются и сопоставят произошедшее, то цыгане уже растворятся за городом.

Мирча заснул крепко. Впервые за долгое время ему удалось поспать спокойно. Он увидел не Чарген, а целый табун породистых коней, которые мчались сквозь жаркую степь к холодной воде.

2.

Дурное предчувствие не покидало Зурала с тех пор, как они подошли к Приморью. Он хотел бы обмануться и поверить, что дело было в деревенских, которые требовали назад коней, но нет, гаджо ушли ни с чём и всё обошлось. Что же тогда творилось? Эта мысль привела его к шатру сестры. Рада раскладывала потёртые карты и шевелила губами, бормоча что-то себе под нос.

Впервые Зурал задумался о том, как повезло их табору. У некоторых не было не то, что собственной шувани – даже самой обычной знахарки, которая могла бы набрать нужных трав и сделать заговор на возрастающую луну. Однажды ему довелось увидеть польский табор с шувано – ворожеем, видевшим дальше остальных. Хотя, по словам Рады, мужчины сильно уступали женщинам в колдовском ремесле.

- Дурные головы, - фыркнула цыганка и сложила карты.

- Чьи же? – осведомился Зурал.

Рада не ответила – она обвела обвешенный оберегами шатёр взглядом, затем покачала головой, выдохнула и, повернувшись к брату спиной, наконец сказала:

- Я бы посоветовала развязать наш с тобой узел, но вряд ли ты станешь меня слушать, морэ.

- Не стану, - нахмурился Зурал. – Лучше позаботься о том, чтобы последствия сошли на нет. Ты ведь таборная ведьма.

Совет Рады он расценил по-своему, решив, что стоит получше следить за женой и не оставлять её одну, иначе девка надумает чего-то дурного. Много ли умных мыслей бывает в молодой голове, особенно когда рядом вьются другие цыгане? Запугивать девочку Зурал, конечно, не собирался – хватит одного сурового взгляда, чтобы Чарген слушалась его и не допускала мыслей о побеге. Впрочем, своё главное предназначение она уже выполнила. Если бы не строгие таборные обычаи, Зурал бы, наверное, отпустил её на все четыре стороны. Но что тогда скажут другие?

Рада не стала спорить с братом. Она прекрасно знала – бесполезно: послушает, покивает и поступит по-своему. Может, и права была, что обозвала его дурной головой. Зурал не сомневался, речь шла о нём, иначе Рада не стала бы ходить кругами и сказала всё напрямую.

И всё же чутьё подсказывало, что в Приморье их не ждало ничего хорошего. Вести табор в другой город Зурал не собирался, мол, пусть будет как будет. Не впервой зимовали.

Поневоле перед ним предстало лицо Мирчи. Вот с кем может статься лихое. К счастью, Зурал защитил сына, подобрав удачный «сосуд» для обряда. По словам Рады, не каждая девка могла выдержать подобный ритуал, потому-то они и таскались по невольничьим рынкам в поисках подходящей, пока в один момент не повезло.

Вряд ли Чарген подозревала о своём крепком духе. Зурал знавал людей, которые после обрядов лежали в постели и не могли ходить, а некоторые становились безумцами на всю жизнь. Эта же продолжала жить, словно ничего и не было. Не зря искали, в общем.

Теперь главное – женить сына на какой-нибудь цыганке, чтобы появились внуки. Сам Зурал был уверен, что где-то на свете уже бегает выводок Мирчи, какие-нибудь полукровки, рождённые от гаджихи. Но то – не чёрная кровь, не родня почти. Если бы Мирча привёл их в табор и взялся обучать, может, выгорело бы, но нет, поганец бегал по борделям, кутил, тратил деньги, как все остальные цыгане, и возвращался на Покрайную улицу довольный и с пустыми карманами.

Зурал прошёлся к своему шатру и с удивлением осознал, что уже давно не покидал табор. Да, они кочевали с места на место. Цыганки ходили добывать еду, а мужчины разживались лошадьми и торговали разным добром. Сам Зурал всегда находился в таборе и не носился с остальными, как раньше. В молодости, когда он ещё не был бароном, конечно, приходилось вылезать каждый день. Однажды Зуралу удалось увести вороную кобылицу у казачьего атамана, чем он гордился довольно долго, а Кхаца смеялась, мол, лёгкое дельце, особенно когда табор отправляется в путь и никто тебя уже не догонит.

- Старина, - выдохнул Зурал, присев у костра.

Он мельком взглянул на шатёр сестры и с удивлением заметил, как под его полог зашла Годявир. Не нужно быть шувано, чтобы понимать: цыганка пошла молить ведьму о привороте, только вряд ли Рада ей поможет. Ну раскинет карты, скажет несколько мудрых слов, даст с собой мяты и отправит заваривать самовар. Зурал знал, как сестра отваживала влюблённых девок, поэтому не волновался. А если Годявир осмелится и наложит приворот сама… Вынув трубку изо рта, он хохотнул. Придётся несчастной виться возле его жены и не осознавать происходящего! К счастью, Рада умела и снимать привороты, остужая горячие сердца.

Судя по рыданиям, которые доносились из глубин шатра, шувани-таки отказала Годявир. Ещё бы – никто не станет создавать приворот просто так, иначе бы табор уже давно перевёлся. Зурал знал, что силы, связывавшие две души, всегда требовали платы. В их случае сестра откупилась кровью петуха, зарезанного накануне, да и то был не приворот, а защитная волшба.

Что, если духи сочли плату недостойной? Эту мысль Зурал гнал подальше от себя, но она раз за разом закрадывалась в голову и не давала покоя. Как понять, что чары действуют и Мирча находится под защитой? Способ был всего один, но подвергать сына серьёзной опасности Зурал не собирался. Поэтому пришлось довериться словам Рады.

А что, если в Приморье Чарген влюбится в какого-нибудь гаджо и сбежит с ним? Что ж, это не пугало Зурала. Бывшую невольницу всё равно потянет к Мирче, и ей придётся находиться рядом с цыганом. Эх, жаль, сын не взял в жёны Годявир – последняя как раз подружилась с Чарген. Вышло бы замечательно, но.

Заплаканная цыганка вышла из шатра Рады и пошла в сторону, туда, где паслись кони. Зурал смотрел, как Годявир бросает им под копыта мяту, чуть ли не рвёт на себе волосы, но не мог ничего сделать. Несчастная любовь жалила многих, у кого-то она проходила, а кто-то мучился целую жизнь.

Старые цыгане говорили, что море могло вылечить тяжёлые недуги. Потому их табор и останавливался не абы где, а в Приморье, там, где волны бились о берег даже лютой зимой. Впрочем, Зуралу куда больше нравилось то, что цыгане не останутся голодными – и в городе, и в солёных водах хватало рыбы. В былые времена он пробовал рыбачить. Выходило скверно. Стащить уже добытое из чужой корзины было намного проще.

Теперь эти воспоминания вызывали улыбку. Его время потихоньку подходило к концу. Зурал давно смирился и не упорствовал. Надо будет – смерть найдёт его, а пока можно и пожить немного ради себя и табора.

3.

Предрассветные лучи окрашивали замерзающую землю в багровые и жёлтые оттенки. Чарген привычно попрошайничала под избой вместе с другими цыганками. Удача сопутствовала им далеко не всегда – иной раз назойливых девок гнали с вилами, но тут повезло, видимо, их табор уже знали. Конечно, по-богатому не разживёшься, зато дали картошки, лука и немного муки. Чарген в ответ нагадала одной молодице хорошего мужа и дом, полный детей. Ей самой хотелось бы верить, что оно сбудется, хотя вряд ли её можно было назвать хорошей ворожеей.

- Чем ты раньше зарабатывала на хлеб? – спросила её Годявир на обратном пути.

Чарген невесело усмехнулась. Многие цыгане думали, будто рэя[1] развлекались со всеми девками, лишали их чести, а после бросали. Потому-то таборные вились вокруг её простыни целый день, рассматривали удивительно придирчиво и не могли поверить, что невольница оказалась чистой. На деле господа выбирали только самых красивых, да и то – не всегда. Зачем им, богатым и статным, возиться с грязными дворовыми девками, когда вокруг хватало всевозможных молодиц в каменьях и дорогих платьях?

- Отплясывала на подмостках, - Чарген пожала плечами.

- И как? – продолжила Годявир.

Она скривилась. Почему-то гаджо думали, что все цыганки сроду должны хорошо плясать. Чарген приходилось притворяться, кому-то даже нравилось то, как она взмахивала подолом.

- В таборе лучше, - и даже не соврала.

Не зря говорили, мол, стерпится – слюбится. Чарген привыкла к тому, что под боком сопит старый муж, а за шатром ржут кони. Она больше не боялась проспать – сама вставала на рассвете, чтобы пойти к деревне с другими цыганками. Держалась Чарген ради Мирчи, прекрасно помня его слова про Сибирь. Удивительно, что её сердце дрогнуло только после свадьбы – дни «до» вспоминались словно в молочном тумане.

- Ещё бы, - хмыкнула Годявир.

Знала бы она, что скрашивает тоску Чарген! К счастью, время, проведённое среди таборных, научило её держать сердце в узде и тщательно скрывать настоящие чувства. Как бы сильно Годявир не набивалась в подруги, она ни за что не узнает тайн Чарген.

К их возвращению начали просыпаться мужчины. Удивительно вовремя, ведь весь хворост уже прогорел, а нового ещё никто не натаскал. Пока девки суетились, очищая овощи затупившимися ножами, цыгане мигом натаскали сухих веток и начали разжигать костры. Мирча притащил для них с Зуралом едва ли не целое деревце. Оставив его возле отцовского шатра, он мигом удалился и сделал вид, будто не услышал вскрика Годявир.

Чарген усмехнулась. Ей нравилось, что Мирча избегал других женщин. Да, он и к ней не проявлял особой ласки на людях, но стоило им пересечься в укромном уголке, как Мирча хватал её за запястье и говорил, что всё помнит, надо только дождаться конца зимы, ибо сибирские холода были слишком беспощадными. Чарген слушала его с замершим сердцем и не верила своему счастью.

- Найдётся минутка, чайори? – к ней подошла Рада. – Извини, баро, придётся украсть твою жену на лучину.

Зурал кивнул и продолжил курить трубку. Шувани взяла тонкое девичье запястье и повела Чарген в сторону, туда, где стоял ведьминский шатёр, самый пёстрый среди остальных. А внутри было ещё веселее: птичьи перья, кристаллы дивных цветов, талисманы с непонятными знаками, бубенцы, монеты разных мастей и гвозди от подковы – всё это причудливо переплеталось с травяным запахом. Чарген уловила смесь из полыни и мяты. Горько, странно, но успокаивающе.

Рада тем временем достала из резной шкатулки причудливый оберег на тонком кожаном шнурке. То было красное перо и медная монета с вырезанным полумесяцем.

- Вот, - сказала шувани, - надень и носи. Тогда будет полегче.

- Благодарствую, - задумчиво произнесла Чарген.

- А теперь ступай, - Рада присела на ковёр. – Мне нужно отдохнуть.

Вот уж точно – ведьма. Оберег пришлось надеть, чтобы не обидеть старую ворожею. Сама Чарген Раде не доверяла и не собиралась, особенно теперь. Сестра Зурала что-то знала или догадывалась, но явных доказательств у неё не было. Шувани не могла взять и просто оклеветать жену барона.

А вот оберег… Чарген дотронулась до полумесяца. Резкий холод кольнул сердце. На миг ей показалось, будто Мирча ничем не отличается от обычного цыгана и все её чувства – один сплошной морок. Уж не это ли пыталась сделать с ней Рада? Отвадить от… пасынка, разубедить и заставить сомневаться в собственном сердце. Это походило на правду, только Чарген не собиралась сдаваться. Она дождётся конца зимы и уедет с Мирчей, даже если им попытается помешать Зурал.

- Что она тебе дала? – последний подошёл к Чарген и взглянул на оберег.

- Защитный амулет, - сказала она. – Вроде как притягивает удачу и помогает… Ну, в целом.

Муж только задумчиво хмыкнул. Чарген попыталась скрыть волнение и пошла готовить. Что, если Рада проболтается и расскажет обо всём брату? Да, она не может ничего доказать, но Зурал наверняка станет следить за Чарген ещё больше или – чего хуже – приставит к ней Луйко, а за этим уж точно не заржавеет. Он найдёт все признаки вины и изобличит её перед всем табором.

Оставалось одно – молиться и надеяться, что Рада не выдаст её.

4.

Проснулся Мирча с лёгкостью на душе. Казалось, всё идёт удивительно ладно и – чего греха таить – ему до жути захотелось пойти за городские стены и потратить несколько серебрушек в увеселительном домике. Мирча усмехнулся. Как ни крути, он до жути соскучился по продажным девкам. В деревнях их не было, а развлекаться с чужими жёнами ему не хотелось. Мирча надел сапоги, откинул полог и бодро зашагал к пастбищу, собираясь оседлать вороного и проехаться до знакомых ворот.

- И куда это ты собрался спозаранку, а? – тётка хитро ухмыльнулась и погрозила пальцем.

- Не твои заботы, биби, - ответил Мирча. – Прокачусь до Приморья, посмотрю, может, поменялось у них чего.

- Не спешил бы ты женихаться, - хмыкнула Рада. – Дело молодое, но я бы не советовала.

- Спасибо, - отозвался он и поманил вороного к себе.

Грубить шувани не стоило, даже если та вмешивалась не в свои дела и давала советы, о которых её не просили. Мирча уважал тётку, прекрасно зная, что та может легко выплюнуть проклятье со зла – и попробуй только избавиться! Конечно, слушать её он не станет. Рада не сказала ничего нового. Как и любая женщина, она не любила, когда цыгане бегали по продажным девкам или пропадали в какой-нибудь корчме, обнимаясь с бутылкой. Мирча же считал, что без этого ни одна зимовка не обходится. Да, он собирался потратить намного меньше обычного, но только не в ущерб основным удовольствиям.

Убедившись, что седло надежно закреплено, а в кошеле достаточно монет, Мирча улыбнулся и натянул поводья. Вороной понёс его сквозь захудалый лесок. Деревья постепенно редели, сменяясь полем и домами. Запах рыбы усилился. Ворота вырастали перед ним и увеличивались на глазах, шатры – наоборот. Чем дольше скакал вороной, тем мельче казался табор. Вскоре он и вовсе исчез с виду. Когда Мирча обернулся в очередной раз, то осознал, что очутился уже на большаке, широком и полным народу.

Купцы с телегами, попрошайки, одинокие путешественники и мелкие баре – все стекались к Приморью. Мирча смешался с этой разношёрстной толпой и спокойно проехал через городские стены, заплатив фальшивыми монетами стражникам. Обычай брать с каждого доброго человека мешочек монет за въезд в город казался ему диким и вопиющим. Платить за разрешение пересечь Приморье Мирча не собирался, как и всякий порядочный цыган.

Город почти не изменился, разве что у ворот появилась пара новых домов. Та же мостовая вела к привозу, где торговали всякой всячиной, а чуть поодаль – один к одному – стояли разные трактиры. С другой стороны виднелась часовня с облупленной краской. Мирча вдохнул морской воздух и свернул на знакомую улочку. За трактирным рядом, между кузницей и началом Покрайной улицы, стояло «заведение госпожи Некрасовой», пользующееся известной славой. Мирча радостно хмыкнул и спешился, оставив коня во внутреннем дворе.

К счастью, на Покрайной водилось немало цыган, поэтому тамошние девки привыкли к смуглым мужикам в ярких рубахах. Они налетели на Мирчу, пытаясь выяснить, чего хочется «столь статному господину», на что тот улыбнулся, предвкушая пару славных часов.

Закончив развлекаться, он расплатился и вскочил на коня, потрёпанный, обедневший, но довольный. Вкус свободы дурманил голову сильнее любого вина. Мирча чувствовал, что его воля снова принадлежит только ему – не то, что раньше, когда какая-то неведомая хворь словно связывала его по рукам и ногам, вынуждая корчиться в глубинах шатра. А теперь как будто каменная глыба с души свалилась.

Совершенно некстати вспомнилась Чарген. Отцовская жена уже не казалась Мирче красивой – он видел перед собой самую обычную молодую девку. И чем она только привязала его? Та же Годявир с орлиным носом была куда красивее, и Мирча даже задумался о том, чтобы послать сватов. А что? Свободный цыган, в конце концов, да и Зурал будет доволен.

- Тпрру!

Вороной застыл. Мирча всматривался в дорогу и думал. О Сибири, о Чарген и о том, что делать дальше. Если совсем честно, то покидать табор ему хотелось меньше всего. Здесь его знали и уважали как будущего вожака. Ещё вчера казалось, что Мирча готов свернуть горы ради Чарген, а теперь он и сам не знал, чего хотелось. Больше всего, пожалуй, свободы, когда никто не давил и не стоял над душой. И не было дурацкого непонятного притяжения.

И весь свет сразу показался удивительно милым. Поля сверкали, как чистое золото, редкие деревья сбрасывали листву и всюду пахло прелостью и сыростью. Даже охолодевшая земля – и та вызывала улыбку. Мирча вдохнул полной грудью и поскакал к табору изо всех сил.

Воля! Свобода! Какое счастье! А ведь он мог и вовсе не вернуться в табор, остаться где-нибудь в поле, развести костёр, и никто на целом свете не возразил бы Мирче. Его сердце и голова принадлежали только ему одному, не какой-то девке и даже не отцу.

Мирча хохотал, как мальчишка, сотворивший большую пакость. Он ни за что не расстанется с этим ощущением, не обменяет его ни на всё золото мира, ни на табун самых статных коней. Радость бурлила в крови, заставляла смеяться громче, сильнее, чтобы все-все слышали и давились от зависти.

Нет, не женится Мирча ни на ком, про Сибирь ещё подумает хорошенько, хотя решение он уже принял. Ни одна девка не стоила целого табора и уж тем более – свободы, столь любой его сердцу.

[1] Господа (с цыганск.)

VIII. Николаев день

1.

В день Николая Чудотворца вся Покрайная гудела. Цыгане, пользуясь праздником, ходили по купеческим дворам и широким улицам, одни пели, другие просто попрошайничали, а третьи гадали. Зурад, как и все остальные, предвкушал щедрый обед. Вернуться в избу с пустыми руками не мог даже самый неудачливый цыган, дети – и те приносили к столу пироги, хлеб, сладости. Были и такие, которые разжились перстнями и тканями. Какой-то пацанёнок притащил колесо для телеги, видимо, ошивался возле кузницы.

- Наконец-то не рыба, - всплеснула руками Годявир, доставая из-под подола добрый шмат сала.

Да, вот уж чего в Приморье хватало с избытком. Рыба была везде – и крупная, и мелкая. Рыбаки охотно делились с цыганами уловом, который не удавалось распродать, а иной раз и вовсе выбрасывали, чем и пользовалась ребятня, подбирая добротную селёдку. Из рыбных костей же постоянно варили уху, перемешивая останки с луком и морковью.

Но в честь великого праздника на столе впервые за долгое время появилось нормальное мясо, чему все очень обрадовались. Куски сала, суп со шкварками, картошка и, конечно, куски рыбы, куда ведь без неё.

- Что, ромалэ, празднуем? – в комнату выглянула Мири, старая цыганка в багряном платке. Говорили, когда-то она ездила по кабакам да ресторанам с хоровыми, но потом разжилась своим домом и начала сдавать его приезжим, а пение забросила. В её-то избе и зимовал Зурал вместе с семьёй, остальные расселились по Покрайной. Самые бедные ночевали в сенях или хлеву.

- В церкву сходить бы, - вздохнула Годявир.

- Уже Зара ускакала к заутренней, - напомнил Зурад. – Чую, там нынче не протолкнёшься.

- Сходи, чайори, - одобрительно хмыкнула Рада. – Помолись Чудотворцу за нас, да и свечку за покойных поставь.

- Ай да со мной, Чарген? – обратилась Годявил к жене Зурала.

Та кивнула и улыбнулась. Сама она редко ходила по Приморью, разве что иной раз могла завернуть к дорожке, ведущей на берег. Нехорошее чувство, преследовавшее Зурала в самом конце осени, исчезло, поэтому он почти не следил за женой, да и поводов для сплетен Чарген не давала.

Цыганки нарядились в платки и со звонким хохотом выпорхнули наружу. Одинокая часовня на Покрайной смотрелась смешно, но даже в ней было людно. Когда-то давно её выстроили в честь Варвары Великомученицы, чья статуя находилась во внутреннем дворе. Белоснежная и мраморная святая сурово смотрела на прихожан и напоминала о тяготах смертной жизни. Впрочем, цыгане не сильно переживали. Взгляд Варвары Великомученицы не внушал им благоговейного трепета.

- Опять трезвонят, - фыркнула Рада, услышав звон колоколов. – С самого утра звонят и звонят.

- Оно того стоит, - сказал Зурал, глядя на накрытый стол.

- Всё бы вам, таборным, поживиться, - беззлобно усмехнулась Мири.

С полатей выглянули дети. Видимо, почувствовали запах мяса. Маленькие цыганята встали и тут же принялись наворачивать круги у стола. Зурал не был жадным – он охотно делился с ними едой, хотя ни один из них не приходился ему родственником. Живя у Мири, Зурал селил у себя ещё и таборных детей, разумеется, если те ничего не воровали. Красть у своих считалось дуростью, но иной раз Чарген всё равно не досчитывалась посуды и овощей.

Цыганята подлизывались к Зуралу, а тот улыбался, угощал их и следил, чтобы не растащили всё. Рада сидела в стороне и мастерила какой-то оберег, а Мири пила чай и смотрела в окно. Зимний холод добрался до Приморья. Шли дожди, море волновалось, недаром ведь рыбаки жаловались на ледяную воду и неохотно плавали на своих шаландах.

- Ты чего погрустнела, сестра? – Зурал взглянул на Раду.

В последнее время шувани и впрямь хмурилась сильнее прежнего, но ничего не говорила. Что-то тревожило Раду, грызло и не давало покоя по ночам. Может, какие-то ведьминские тайны, а может, что-то стряслось.

- Чарген не носит оберег, - цокнула цыганка языком. – Не к добру это.

- Вернётся – спрошу, - он пожал плечами.

Да, Зурал помнил: Рада подарила жене оберег, вроде как притягивающий удачу. Чарген носила его какое-то время, а потом сняла. То ли потеряла, то ли забыла, то ли нашла украшение получше – в подробности никто не вдавался. Зурал не видел в том большой беды, потому смолчал. Рада же думала иначе. Конечно, сестру обижать не хотелось, хотя порой казалось, что она перебарщивает и придаёт мелочам огромного значения.

- Ты бы ей подарил чего, - сказала Мири. – А то девчушка бегает грустная да бледная.

- Может, и подарю, - ответил Зурал. Спорить с бабами ему хотелось меньше всего. Пусть будет по-ихнему, а там разберутся.

Тем временем в сенях послышался хохот. Довольные цыганки ворвались в избу и принялись кружить возле самовара. Мири, посмеиваясь, начала разливать чай по глиняным кружкам. Раскрасневшиеся девки благодарили хозяйку и хватали горячий напиток. В доме стало шумно. Зурал улыбнулся и выхватил со стола большой кусок сала. Добротное, солёное, с чесноком и чёрным хлебом. Славно!

Обедали весело, с шутками-прибаутками, смехом, гомоном и песнями. Казалось, в избу набился весь табор, сбежавшись на шум. Мирча сидел по правую руку от Зурала и охотно уплетал похлёбку, закусывая пирогами. Раскрасневшаяся от мороза Чарген находилась рядом с Радой и Годявир. Последняя то и дело зыркала на Мирчу, но цыган не обращал внимания. Кажется, его чувства, если они вообще были, и впрямь остыли. Как ни печально, придётся девке поискать себе другого жениха. Впрочем, не пропадёт, таких берут в жёны и в позднем возрасте.

2.

Незадачливый оберег не притягивал удачу, а дарил необычайную лёгкость на душе, а ещё – тоску. Поначалу Чарген носила его для вида и старалась не показывать своих чувств. Да, она знала, куда бегал Мирча временами, и ей становилось горько. Цыган как будто бы не замечал её, смотрел как на пустое место, не показывался возле Золотка.

Поэтому-то Чарген избавилась от оберега, выкинув его в костёр. Пламя полыхнуло зелёным и погасло. Багровое перо сгорело дотла вместе с кожаным шнурком, полумесяц почернел и остался дотлевать среди углей. А на следующий день Мирча подошёл к ней и вложил в руку браслет с гранатами, дорогущий, но до жути красивый.

Чарген поняла: старая ведьма всё знала и всячески пыталась им помешать. Вот и теперь Рада косилась на неё, особенно внимательно рассматривая грудь, где раньше болтался подарок. Чарген старалась делать вид, что ничего не замечает. Пусть думает, что хочет. Жена барона – свободная цыганка, она может позволить себе носить любые украшения. И даже плакать по ночам.

Чарген поджала губы. Когда ей сказали, что Мирча ходит к… к «госпоже Некрасовой», она сперва не поняла, затем – не поверила, а после убедилась сама. Цыган отмахивался от неё, как от назойливой мухи, отчего Чарген и плакала ночами, зажимая рот рукой, чтобы муж ничего не услышал. А потом в порыве злости сожгла подарок Рады. Хорошо, что никто из таборных не увидел.

Как только земля стала совсем мёрзлой, табор въехал в Приморье, заболтав караульных. За городской стеной их ждали бесконечные улицы, деревянные дома вперемешку с землянками и каменные здания удивительной красоты. Последние находились далеко, в тройке кварталов. На Покрайной же стояла одна-единственная каменная часовня в честь Варвары Великомученицы. Туда-то и бегала Чарген, не столько помолиться, сколько побыть в одиночестве хоть немного.

Первое время за ней следил Луйко, но потом нужда отпала. Она всегда ходила вместе с другими цыганками, находилась на виду, а во время службы думала о Мирче и молила Бога, чтобы их замысел воплотился.

В начале месяца её позвали на ярмарку. Привоз пестрел разными диковинками, и другие цыганки охотно бегали меж рядов вместе с детьми. Чарген хватило одного раза. Стоило ей увидеть невольничий ряд с «живым» товаром, как она мигом сорвалась с места и долго бежала, стараясь унять волнение. Одна мысль о прежней жизни заставляла её дрожать. А ведь Чарген почти забыла, да и таборные перестали дразниться и перешёптываться.

Невольник мог ходить лишь туда, куда ему прикажут, и делать только то, что скажут. Конечно, бывали и те, кто пытался сбежать. Их вешали, продавали за бесценок, бросали в карцер или всячески издевались. Рэя могли делать что угодно со своим «имуществом». Чарген смирилась, хоть и выступала паршиво перед людьми. Она ожидала худшего – что над ней надругаются или продадут какому-нибудь сластолюбцу, а может, в бордель – там невольниц хватало с лихвой. Наверное, так и случилось бы, не выкупи её Зурал.

- Ты куда подевалась? – окликнула её Годявир. – Мы уж думали, случилось что…

- Нет, - замотала головой Чарген. – Просто стало душно в толпе, вот я и полетела. Знаешь, как оно бывает, когда ноги сами к дому приводят.

Теперь цыганка сидела рядом с ней, но не ела толком. Все мысли Годявир занимал Мирча – уж слишком хищно она на него смотрела. Чарген не знала: смеяться ей или плакать. Любовь Годявир была безответной и обречённой. Даже Рада – и та отказала цыганке в помощи, советуя пить мятную настойку по вечерам, мол, успокоит душу и уймёт буйное сердце.

Судя по всему, Годявир вылила напиток в землю вместе с помоями. Интересно, хватит ли у неё смелости обратиться к другой ведьме? Впрочем, если с Мирчей случится что-то неладное, Рада всегда поможет. Не станет же родная тётка бросать племянника в беде.

- Спасибо Николаю Чудотворцу, - усмехнулся Мирча. – Кабы не он, не было бы у нас такого прекрасного обеда.

Цыгане захохотали, кто-то перекрестился. В таборе были верующие, в основном женщины – остальные кривились и смеялись, считая, что силы природы куда роднее святых старцев. Чарген осеменила себя крестом, так, как её учили в детстве. Раз уж бегает в церкву, придётся изображать горячо верующую.

- День ещё не закончился, ромалэ, - сказал Зурал. – Кто знает, может, Николай Чудотворец пошлёт нам ужин ещё лучше.

Смех возобновился. Остальные охотно выпила по стопке за это дело и тут же принялись закусывать. Чарген улыбалась, радуясь всеобщему веселью. Казалось, не могло быть дня лучше. По крайней мере, пока.

3.

За время. проведённое с тёткой, Мирча научился чуять ворожбу. Как ни странно, но ею немного пахло от Чарген. Он не мог объяснить, из чего состоял этот запах, напоминавший смесь полыни и ладана, но отчётливо слышал его, что от тётки, что от будущей жены. Неудивительно, что вся его душа противилась их воссоединению, а чутьё подсказывало, что ничего хорошего не выйдет.

С чувствами у Мирчи вечно творилось что-то неладное: то его тянуло к этой девке, то воротило. Ещё недавно внутри ощущалась дикая свобода, такая сильная и пьянящая, что Мирча совсем забыл про своё обещание, как вдруг что-то вновь сковало рёбра, а Чарген показалась прекраснее всех на свете. Вот и гадай после такого, что творится: то ли ворожба, то ли его собственное сердце играется. Иной раз казалось, что он сходит с ума.

А потом Мирча понял всё. Достаточно было взглянуть в хитрые глаза Годявир, чтобы осознать: вот где главная тайна. Испробовав все ведомые способы, цыганка прибегла к ведьмовству и решила побаловаться волшбой втайне от всех. Неудивительно, что от неё пахло так же, как от Чарген и Рады.

- Спасибо за обед, хозяйки, - откланялся Мирча. – Мне пора, будьте здоровы, ромалэ.

Вернувшись к себе в комнату, он первым делом начал пересчитывать деньги, прикидывая, сколько монет надо, чтобы отправиться в Сибирь из южного городка, затем поездить какое-то время и осесть где-нибудь в дальней деревеньке, не северной и не слишком тёплой. Числа удивительно совпадали. Мирча цокнул языком: не зря отказался от кабаков и не выпивал больше одной стопки!

Значит, оставалось только переждать Рождество и крещенские морозы. Не потащит же он Чарген посреди зимы невесть куда! Ни один цыган не выдержит мёрзлой дороги без хорошей шубы и постоянных остановок, да и коней следовало бы пожалеть.

Но надо было что-то сделать с Годявир, иначе та совсем разойдётся и возомнит себя новой шувани. Дар у неё, может, и был, только все её чары исходили из злобы и лютого желания обладать им, Мирчей.

- Тьфу, бабы, - презрительно фыркнул он и вышел во двор.

Снаружи стояли кони, окружённые цыганятами в рваной одежде. Дети подкармливали лошадей, вплетали в их гриву причудливые украшения и пели на разные лады о нелёгкой доле и трудной кочевой жизни. Выходило заунывно. Неудивительно, что многие люди кидали монетки цыганятам, надеясь, что те умолкнут.

Мирча высунулся, собираясь пойти к морю. Кажется, он давно не купался. Эта мысль повеселила его. Да, цыгане нарочно находили самое «рыбное» место, а после начинали с шумом барахтаться в воде, из-за чего местные рыбаки жутко злились, но ничего не могли поделать с неуёмным табором. Приходилось делиться уловом, и тогда шум на берегу стихал. Не самый интересный заработок, конечно. Обычно Мирча предпочитал перекупать хороших коней и сбывать негодных кляч, но где же зимой ими разживёшься? В холодное время все прятались по тёплым домам, изредка выезжая на улицу. Даже в Приморье рынок знатно редел, оживая лишь по праздникам.

У спуска к берегу сидели рыбаки с удочками. Мирча мельком заглянул в вёдра – улов был мелкий, такой и брать стыдно, особенно в Николаев день. Пришлось найти более-менее укромное место, раздеться и со всей дури плюхнуться в солёную прохладную воду.

- Никогда не понимал энтой бесовщины, - прошептал какой-то рыбак. – Давеча Никиткин сын, Митька, свалился с пристани и сразу слёг с горячкой, а энтим хоть бы что!

Мирча усмехнулся и показал мужику шиш. Тот сплюнул и отвернулся. Конечно, простому человеку, привыкшему к теплу, будет тяжко, но только не цыганам. Многие таборные могли пробежаться босиком по снегу или ходить в рваной одежде до крещенских морозов. Да, некоторые болели, но большинство всякие хвори обходили стороной.

Стоило ему вылезти из волы, как все рыбаки повернули головы. Не обращая на них внимания, Мирча оделся, накинув поверх рубашки тёплый овчинный тулуп, натянул добротные потёртые сапоги и пошёл дальше. Мири ради приличия предлагала растопить баню, на что цыгане хохотали. Только Рада иногда соглашалась, говоря, что тело стоит поддерживать в чистоте и тепле, особенно к старости. С ведьмой никто не спорил.

Свернув в ближайшую корчму, Мирча занял столик в углу и попросил маленькую чайори принести ему стопку водки и немного сала для закуски. Будь у него чуть больше денег, взял бы куриную ногу или крылышко, но то раздразнило бы живот. Как и все, он любил вкусно поесть и ненавидел тратить деньги. Снедью всегда можно было разжиться и без кошелька, так зачем переплачивать? К тому же «чистейшая свинина», как уверял корчмарь, подозрительно напоминала собачатину. Мирча взглянул на соседний столик, где сидели местные барышники, и поморщился. Есть такое он не стал бы даже из рук Чарген.

К слову, цыганка готовила более сносно, по крайней мере, лучше, чем отплясывала. Более неуклюжих танцев Мирча ещё не встречал. Двигалась Чарген неохотно, спотыкалась, теряла ритм, краснела, как девица на выданье, размахивала руками невпопад и постепенно прекращала кружиться, пятясь к шатру. Зато похлёбки у неё выходили знатные, с мелко порезанным луком и разваренной картошкой. Твёрдое Мирча не любил. Наверное, выйдет славно, когда они заживут.

А может, и нет. Свои не простят, чужие рано или поздно узнают и тоже проклянут либо же будут коситься и шептаться в своих шатрах. Можно затеряться среди гаджо, но что ему делать в глухой деревеньке? А в городских стенах долго не проживёшь – примелькаешься, кто-то что-то прознает, а там и жандармы нагрянут. Мирче хотелось надеяться на лучшее – что они примкнут к восточному табору, их примут за сбежавших влюблённых и не ошибутся.

А что, если податься к болгарам или венграм? Нет уж, с ними Зурал давно водил дружбу. Тамошние бароны знали Мирчу, когда он ещё бегал мальчонкой. Если бежать, то как можно дальше, туда, куда не дойдут даже слухи. Примет ли их тётка Аглая, которая когда-то тоже сбежала с каким-то гаджо? Рада рассказывала, что та покрестилась в церкви, превратившись из безродной девчушки Зарры в Аглаю Чернородную. Интересно было бы взглянуть!

Всё же слухи по табору ходили разные. Одни считали, что вторая сестра Зурала сбежала с грузинским князем, другие – что связалась с сибирским ведуном, третьи усмехались и говорили, что муж Зарры не богат, но и не беден, служит в дальней губернии и держит свой дом в полном порядке.

На Покрайную Мирча вернулся вечером. Покрутившись на базаре, он понял, что ловить там и впрямь нечего, развернулся и медленно побрёл назад. Стоило свернуть в знакомую улочку, как его тут же окружили цыганята, выпрашивая «хотя бы ломаный медяк». Он усмехнулся. В кошеле тряслась пара серебрушек, но отдавать их Мирча не стал – сам когда-то был таким, рядился в рваные одежды и заунывно просил у каждого прохожего монетку или хлеба. Отец уверял его, что ему оно незачем, но Мирча упорствовал – уж больно не хотелось отличаться от остальных и ходить в целых рубахах и новых штанах, мозоля глаза ребятне.

У порога стояла Годявир с постиранными простынями наперевес. Мороза в Приморье не было, хотя воющий ветер иной раз сбивал с ног, потому цыганки охотно сушили одежду во дворе. Мирча сделал вид, что не заметил её. Заговаривать с обиженной и влюблённой девкой себе дороже. Ох, как ему хотелось слиться с домом хоть на миг и проскочить мимо! Но нет – Годявир заметила Мирчу и улыбнулась почти кровожадно. Будь её воля, наверняка бы впилась в него и не дала сдвинуться с места.

- Тэ авэс бахтало, морэ, - сказала цыганка.

- Ага, - буркнул он.

Пришлось ускорить шаг, чтобы поскорее пройти мимо назойливой девки. Хорошо, что не женился, такая жена – хуже любого врага. Наверняка бы заперла его где-нибудь и не выпускала.

Годявир с удивительной ловкостью подскочила к нему и ухватилась руками за края тулупа. Мирча не успел удивлённо вскрикнуть, как она тут же смачно поцеловала его в губы. Тело словно пронзило снопом искр. На миг он ослеп и заметался во мраке, почувствовав себя беспомощным. Это ощущение настолько не понравилось Мирче, что он тут же широко раскрыл глаза и оттолкнул Годявир. Та гневно взглянула на него и скрылась за поворотом.

Мирча выдохнул. Стоило поднять голову, как по спине пробежал морозец. Как назло, Чарген стояла возле окна и видела всё. Покачав головой, он прошёл в сени. Если не дура, то уже поняла, что к чему. Впрочем, зная этих баб… Ну поплачет немного, и что с того?

- Ай ладно, - фыркнул Мирча.

Да, неприятного разговора не избежать. Поэтому он разделся, повесив тулуп, и пошёл дальше. Неприятное чувство сжало грудь. Чарген усиленно намывала печь, стоя спиной к нему.

- И что я мог сделать? – он почесал затылок. – Сам бы рад от неё отвязаться, да всё никак не выходит.

Цыганка всхлипнула, но перестала с усердием грестись в копоти – выпрямилась, развернулась к Мирче и произнесла едва слышно:

- Хочу в Сибирь.

Повторять очевидное он не стал.

- Нам бы крещенские морозы пережить, а там будет полегче.

Для Чарген эти слова были слабым утешением.

- Вот дождёшься, что выловят меня из проруби, - невесело хмыкнула она и отвернулась.

Мирча пожал плечами и ушёл в другую комнату. Спорить с обиженной девкой – тоже бесполезное дело. Сама успокоится, поймёт его и будет ждать. Ничего другого ей не оставалось. Если не утопилась до свадьбы, то и теперь не убьётся. Зурал её вроде как не обижал и, похоже, даже не спал с ней. Как иначе объяснить, что муж и жена ложились в разных комнатах и в разное время?

- Змеюка плачет вовсю, - зевнул Луйко. – Голосит на весь двор так, как будто её обесчестили и бросили.

- Охрипнет однажды, - подметил Мирча.

- Там уже все наши сбежались, - добавил цыган. – Ходят слухи, что её и впрямь обесчестили.

Он поёжился. Старый трюк. Некоторые цыганки кричали вовсю, что их взяли силой и бросили, желая выйти замуж за… «обесчестившего». Но Мирче это не грозило – тётка Рада не даст его в обиду. Любая шувани, осмотрев цыганку, всё поймёт, и вот тогда-то наказание настигнет уже девку.

Луйко выудил из печи пироги. В сенях послышался шум. Видимо, цыгане решили собраться на ужин, а заодно и обсудить случившееся. Смотреть на них сил не было. Мирча схватил пару пирогов из миски и ушёл к себе в комнату, пообещав себе, что в следующий раз обязательно влепит глупой девке оплеуху, чтоб неповадно было.

Надо же – взять и испортить праздник! Мирча со злорадством подумал, что Николай Чудотворец мог бы расценить это как оскорбление и проучить Годявир. Славно вышло бы. Кто-то же должен поставить нахалку на место, раз её родители не в силах.

IX. Плата и молитва

1.

Чарген кусала губы. Щёки горели огнём, руки дрожали. Мерзко, отвратительно, гадко. Что-то чёрное бурлило внутри и сдерживалось с большим трудом. Она одёргивала себя, напоминая, что должна по-дружески относиться к Годявир и показывать своё безразличие.

- Он чуть не обесчестил меня! – голосила цыганка, промывая водой до жути красные глаза. Наверняка луком потёрла, не иначе.

- Ну хватит, - прервал её Зурал. – Я не позволю оскорблять моего сына в моём же доме. Что скажете, ромалэ?

Слёзный рассказ Годявир о том, как Мирча полез к ней под юбку и чуть ли не раздел прямиком на улице обрастал слухами и дополнялся новыми деталями. Чарген нарочито медленно жевала хлеб и искоса смотрела на цыганку. Конечно, остальные тут же начали призывать Мирчу к ответу, мол, если и впрямь полез, то пусть или женится, или поклянётся, что оставит девку в покое.

- А ты что думаешь? – неожиданно обратился к ней Зурал.

Чарген вздрогнула. За всё время, проведённое вместе, они с мужем почти не говорили, ограничиваясь общими словами вроде «Тэ авэс бахтало» и «Ужин готов». Уж не нашептала ли ему Рада? Вряд ли, иначе бы Чарген не сидела за столом.

Ссориться с Годявир и терять единственную, хоть и откровенно паршивую, подругу не хотелось, да и кто поверит бывшей невольнице?

- Я думаю, что Мирча пошутил, - удивительно холодно сказала она. – Хотел бы, уже б давно женился, а так… Конечно, ему стоит извиниться.

Годявир побледнела, но ничего не сказала. Цыгане продолжили совещаться. Чарген доела похлёбку и заварила чаю. Она-то знала: каким бы ни было решение, никто не заставит Мирчу воплотить его, даже Зурал. И все прекрасно понимали это, кроме Годявир и её матери. Последняя голосила не хуже дочки и требовала сыграть свадьбу немедля, но над ней потешались.

Впрочем, дело могло дойти и до суда шувани – старого гадального обряда: Рада раскладывала карты и смотрела по ним, кто прав на самом деле, а кто виноват. Такая ворожба помогала находить решение и наказывать по справедливости. Но колода могла показать не только ответ, но и ещё кое-что – чувства Мирчи к Чарген и её саму. Это не ускользнуло бы от прозорливых глаз таборной ведьмы. Одно дело – догадываться, другое – знать наверняка, и Чарген боялась, что Рада увидит то, о чём никто не должен узнать.

- Дело дряхлое, - фыркнула шувани, вынув изо рта трубку. – Пусть молодёжь сама разбирается, чай, не маленькие дети. Уж как-нибудь договорятся.

Годявир что-то хотела сказать, но Рада взглянула на неё так, будто всё поняла давным-давно, и молодая цыганка запнулась на полуслове. Обсуждение возможной свадьбы мало-помалу стихло, про Мирчу все забыли, а вот про Николаев день, наоборот, вспомнили, решив, что пришло время хвастаться уловом.

Улучив момент, дети начали вытряхивать карманы и показывать взрослым серебрушки и украшения. Один цыганёнок умудрился украсть позолоченный перстень со смарагдом, за что Зурал угостил его пирогом и потрепал по голове. Годявир решила не отставать от остальных и достала из рукава серебристый нож, стащенный с торгового прилавка у часовни. Наверное, воровать возле святого места было нелепо, но прилавок находился за воротами.

Цыгане хвастались, кто чем мог. Ткани, подвески, монеты, лошадиные подковы, платки, дивные ожерелья – всё мелькало на столе, но никто не давал свой скарб в чужие руки.

- И где только стащила, а? – Луйко, прищурившись, взглянул на Годявир.

- Мимо базара проходила, - невозмутимо соврала она. – Там и стащила, пока торговка товар расхваливала.

Чарген смолчала. Цыганка предлагала и ей разжиться серебристой вилкой или ложкой, но она не стала красть возле часовни – побоялась Божьего гнева. Ей, как никому другому, нужна была удача и помощь высших сил. Сама она прихватила рыбу и куриную ногу неподалёку от Покрайной. Тамошние рыбаки поделились с ней, услышав историю о пьющем муже и троих детях, которых надо было чем-то кормить. Чарген, как и все цыгане, прекрасно умела врать и жалобить людей. Видя её, тощую и уставшую, многие не сдерживались и делились хоть хлебом, хоть мукой, хоть любой другой снедью.

Зурал одобрительно кивал. Чарген засмотрелась на мужа и неожиданно для себя поняла, что он отдалённо похож на Мирчу. Она тряхнула головой, прогоняя пугающие мысли. Да, барон был статным и одевался лучше других, но не более. Не было в нём той искры, которой полыхали глаза Мирчи, не было дикого взгляда, полного страсти и желания запрыгнуть на коня и скакать по полю изо всех сил. От Зурала веяло усталостью и покоем. Обычное дело для старого цыгана.

Временами Чарген чувствовала, что задыхается рядом с ним. В такие мгновения выручал Золоток, а ещё глубоко внутри теплилась надежда, что её муки скоро закончатся. Дожила ведь как-то до зимы, значит, и до весны доживёт.

К ночи шум стих. Цыгане разошлись по своим домам, остались только дети и Годявир, которая помогала убирать со стола. Она вела себя так, будто уже приходилась роднёй Зуралу.

- Ступай, чайори, - сказал барон. – Тебе спать пора.

- Да мне не сложно, - ответила Годявир.

- Ступай, - твёрже произнёс Зурал, и цыганка поневоле подчинилась.

Чарген продолжила убирать со стола и складывать посуду у тазов с водой под присмотром Мири. Муж, выкурив трубку, отправился спать, к её же счастью. Взгляд у Зурала был тяжёлый, вечно прожигал спину, заставлял горбиться и неуклюже передвигаться. Иной раз хотелось спрятаться как можно дальше, накрыться тканью с головы до пят и не вылезать.

- Тяжко тебе с ним, да? – спросила Мири.

- Всем тяжко, - Чарген пожала плечами и начала вымывать миски.

Больше хозяйка ни о чём не спрашивала. Может, поняла, что она не скажет ни слова? Не здесь, не сейчас, да и… Ей ли осуждать того, кто выкупил безродную девку из плена, а потом сделал законной женой? Чарген много раз думала об этом – и до сих пор не понимала, как относится к Зуралу. Как она должна к нему относиться? С уважением и почётом, каждый день рыдая в подушку от чувства вины? Или с отвращением?

Какое счастье, что теперь не оставалось сил лежать в постели и думать. Оставив посуду сушиться, Чарген отправилась к себе в комнату и рухнула на кровать. Зурал выделил жене отдельную спальню, о чём цыгане болтали без умолку поначалу, а потом как-то привыкли, мол, всё же барон. И это-то тогда, когда целые семьи ютились в одной комнатушке!

Чарген заснула быстро. В Приморье не надо было вставать к рассвету – рынок оживал только в обед, когда рыбаки возвращались с утренней добычей. Большинство цыган покидали Покрайную к этому времени и сливались с толпой, пытаясь перепродать совсем уж плохонькие вещи, украсть или выпросить что-нибудь. Но сперва – ночной покой, яркая луна и удивительные звёзды. Чарген взглянула в окно и улыбнулась. Да, за такой удивительной красотой просто не может не быть Бога и райских кущ.

2.

Мирча лежал в постели, не желая вставать и идти объясняться к цыганам. Он слышал, какой шум подняла Годявир, и прекрасно понимал, что ему мало кто поверит. Одно бабье слово могло погубить далеко не одного честного мужика. Оно, конечно, работало и в обратную сторону, но скандала и сплетен не избежать.

Собравшись с силами, Мирча вышел за порог и тут же наткнулся на любопытный взгляд Мири. Отец, квартирная хозяйка, тётка Рада и Чарген завтракали, доедая остатки вчерашнего пиршества.

- Тэ явэньти бахтало, - он невесело усмехнулся, предвкушая тяжёлый разговор, и сел за стол.

Чарген метнулась к печи и принесла миску с похлёбкой.

- Спасибо, чайори, - Мирча ласково посмотрел на неё, но тут же снова стал хмурым, боясь, что отец заподозрит неладное.

Завтракали молча. Напряжение витало в воздухе, но никто так и не решился заговорить. Только Рада оставалась спокойной, что неудивительно – уж она-то знала правду. Мирча не сомневался, что тётка разложила карты или взглянула в ясные глаза Годявир, чтобы распознать ложь. Чарген казалась смущённой, смотрела только в свою миску. Видимо, тоже боялась выдать себя лишним взглядом или словом.

- Не пошлёшь сватов к девке? – нарушил застоявшуюся тишину Зурал.

- Мне не нужна жена, которая врёт на каждом шагу, - Мирча стиснул зубы. – Пусть хоть поросёнком визжит.

Рада усмехнулась и закурила трубку. Чарген тоже улыбнулась. Отец… отец не сказал ничего, но вроде бы успокоился. Мирча не слыл любителем девок – его даже ни разу не видели с какой-либо цыганкой вместе, а сказать можно было что угодно. Видимо, Зурал и сам не очень-то верил в эту историю.

- Он прав, - наконец-то сказала Рада. – Годявир врала.

- И что ж ты вчера-то молчала?! – взвинтился Зурал.

Тётка прищурилась, выпустила кольцо дыма и спокойно ответила:

- Я сказала правду её родителям. Иначе бы здесь с утра уже была бы толпа недовольных.

Мирча гаденько улыбнулся. Рамиро, отец Годявир, никогда не простит дочери подобного позора – наверняка изобьёт до крови и прикажет не приближаться к семье барона до самой смерти. Значит, опасаться взбалмошной девки ему не стоило. По крайней мере, пока.

Нет, если бы Годявир и впрямь изнасильничали, то Рамиро наказал бы виновника по всей строгости и заставил бы его жениться на дочери, но вот так… Да уж, заварила цыганка нехорошую кашу – теперь будет всю зиму расхлёбывать, а к весне Мирчи в таборе уже не будет.

- Спасибо, биби, - он подмигнул Раде. – Выручила.

Рада улыбнулась и в шутку погрозила пальцем, мол, в этот раз я, конечно, тебе помогла, но ты тоже голову на плечах имей. Теперь завтрак потёк по-иному. Напряжение исчезло, никто не хмурился – все ели с аппетитом, пока Чарген и Мири не начали потихоньку убирать опустевшие миски со стола.

Мирча поневоле залюбовался будущей женой. Тонкая, хрупкая, она умудрялась таскать тяжёлую глиняную посуду и совсем не уставала. Было в её движениях что-то болезненное, почти лихорадочное, как будто Чарген в хлопотах пыталась забыться, но то было видно лишь ему одному. Ни Зурал, ни Рада не замечали ничего подобного.

Конечно, его смущал и пугал колдовской запах, такой тонкий и почти неуловимый. То Мирчу тянуло к нему со страшной силой, то, наоборот, смесь полыни и ещё каких-то трав отталкивала и заставляла бежать в чистое поле, за городские стены. Он дал девке обещание, но временами до жути хотелось отступиться от своих слов и сбежать самому. Но куда? Да и та же сила снова потащит его к Чарген.

Что творилось с ним? Что творилось с его чайори? Мирча хотел стать её плотью и кровью и одновременно пугался этого, как пекла. Тётка проследила за его взглядом и цокнула. Он отвернулся и посмотрел в окно. Голые ветви, холодный ветер, солёный воздух. Где-то вдали пели цыгане на малознакомом языке. Наверное, поляки или болгары. Мирча не вслушивался.

Надев старый, изъеденный молью, полушубок, он вышел из дома и пошагал к ближайшему базару высматривать что-нибудь интересное. Прежде всего, Мирчу интересовали кони, но где же их сейчас возьмёшь? Если не лошади, то хотя бы подковы или достойные уздечки. К его разочарованию, базар был полупустой. Часть народа толпилась у кузницы, ещё часть разбрелась по кабакам и харчевням. Неизменно хорошо торги шли только у рыбаков и мясников. Мирча сощурился и усмехнулся. В голове созрел прекрасная задумка.

Выхватив из толпы маленького ушлого цыганёнка, он вложил в его руки серебрушку и прошептал на ухо несколько слов. Ребятёнок усмехнулся и побежал к мясному ряду, выбрал огромнейший кусок возле одного прилавка и выхватил его. Злой торговец понёсся следом, но куда ему успеть – цыганёнок нёсся по улицам, оббегая разношёрстную толпу и вызывая многочисленные крики. Закончилось всё предсказуемо: ребятёнок скрылся, а продавец вернулся и в ярости ударил кулаком по прилавку.

Мирча тем временем смешался с толпой и выхватил у одной тётки пирожок с яблоками, судя по всему, второй свежести. Как же хотелось смеяться и плясать! О, а ведь ещё десяток лет назад он, сын Зурала, гонял по улицам вместе с остальными детьми и воровал всякую всячину, а заодно высматривал лошадей получше краем глаза.

Радуясь, Мирча совсем забыл, что за мясным рядом шёл невольничий, где торговали живыми людьми. Перезвон цепей, жалобные стоны, причитания, крики и торговцы, желающие показать «товар» с лучших сторон. Нет уж, туда ни один честный цыган не сунется без нужды. Табору не нужны бывшие невольники. Многие из них не были способны думать своим умом – сказывались годы, проведённые в плену. Некоторые отличались своеволием, но те долго не жили.

Жалость и отторжение зашевелились глубоко внутри. Мирча зашагал как можно дальше, чтобы не видеть, не слышать, не понимать. Как так выходило, что одни люди продавали других? При этом первые – он был уверен – посещали церкви по праздникам, постились и поздравляли друг друга с рождением Христа. Мирча видел золотистые крестики на работорговцах, и вместе с осознанием в нём закипала ярость. Ох как он желал схватить одного такого и разорвать на нём цепочку!

А самое паршивое, что в Приморье считают нечистыми не этих паршивцев, а приезжих цыган, которые всю зиму шумят, кутят и воруют. Шутка ли? Мирча горько усмехнулся и свернул в харчевню, надеясь пропустить стакан-другой водки. Нехорошие чувства ютились в его душе, вынуждали зло сверкать глазами по сторонам и, может, затеять какую-нибудь драку с местным ворьём.

- Два по сто, - сказал он хмурой подавальщице. Та сразу убежала.

Внутри сам нечистый ногу сломал бы. Мужики в тулупах и полушубках толпились, сидели чуть ли не на столах и обсуждали последние новости. Кажется, кто-то нахваливал хоровых цыган, живших неподалёку от Покрайной. Мирча скривил губы. Хоровыыые. Разодетые и позабывшие свои обычаи.

После водки его и вовсе понесло. Ну разве будет приличный цыган сидеть на месте по весне, да что там по весне – всю жизнь задыхаться в одном-единственном городе, когда за его стенами – целая жизнь: лиственные леса, ветреные поля и множество трав. А сколько коней бродит по белому свету! Разве сыщешь белоснежных северных красавиц в Приморье?

- Не жизнь это, - бурчал Мирча. – Без коней, без дороги. Не жизнь, а так, какое-то болото, и тянет оно их на дно, а те задыхаются, а почему – сами не ведают.

- Эк разошёлся, - хмыкнул кто-то. – Ты, мужик, хоровых-то не трогай. Они дело своё знают.

Дело могло бы дойти до драки, но сейчас больше всего Мирче хотелось покоя. Он махнул рукой, оставил подавальщице две серебрушки и вышел, закутавшись посильнее в тулуп.

Стоило ли завидовать цыганам, которые жили в разы богаче и сытнее? Наверное, но ведь их доля мало чем отличалась от невольничьей: всю ночь – в кабаках да ресторанах, а потом что? Потом сон и такая же ночь. То ли дело – вольные цыгане: поют и пляшут, когда хотят, едут туда, куда хотят и берут то, что хотят, и неважно, есть в кармане деньги или нет.

Правда, в сибирские дали его не тянуло. Заест же доска по родному табору! Говорили, там даже после масленичных гуляний не наступала весна – только ближе к лету начинали пробиваться первые цветы. Значит, и торгов будет меньше, и лошадей, и навара… Мирча тяжело вздохнул. Мало выпил. Хотелось ещё. Ничего, дойдёт до дома – попросит у Мири вишнёвой настойки.

… А может, и впрямь изнасильничать эту дуру Годявир? Чтобы знала, как клеветать на простого честного цыгана, как ловить его за руку и целовать силком. Сделать бабой перед самым побегом, а если понесёт ещё, то вообще будет смех! Мирча заулыбался. Мысль казалась ему забавной, жаль, воплотить не получится – спать с чужой девкой самому было противно и гадко. Лучше измазать дёгтем все её наряды, чтобы стирала, не зная отдыха, пока остальные спят и готовят.

- Мири! – вскричал Мирча, заходя в предбанник.

- Чего шумишь? – проворчала она. – Время обеднее, все делами занимаются.

- Я тоже занимаюсь, - хохотнул. – Мири, мне бы настойки твоей, вишнёвой.

Старуха покачала головой и ушла в погреб. Мирча тем временем скинул кожух и уселся возле жаркой печи. В доме и впрямь было пусто – ни отца, ни Чарген, ни тётки. Все разбрелись. Ну и ладно, сам выпьет, порадует душу, а потом отдохнёт. Зря, что ли, целый год возился с лошадьми и кофарями без продыху?

3.

Звонили к обедне. Рада потащила Зурала в часовню неведомо зачем. Сказала – надо очистить грешную душу и помолиться. Сама она в храмы не ходила – нельзя было шувани находиться в святом месте. Зато Чарген пошла, причём охотно. Вряд ли за девочкой водились какие-то страшные грехи. Видимо, не хотела сидеть в доме целыми днями.

Они подошли к часовне, взяли пару свечек и вошли, чувствуя запах ладана. Иконы с суровыми лицами глядели со всех сторон. Поп рассказывал о том, насколько грешен их город, и толпа охотно внимала ему. Зурал едва заметно помотал головой, мол, надо же, кто-то верит. В молодости он тоже, может, поверил бы, только теперь прекрасно помнил, как помогал одному святому старцу уносить всякое добро из храма и продавать его на базарах. Пожалуй, это был единственный раз, когда Зурал отказался от денег – лишь брезгливо посмотрел на кошель с монетами.

Был ли это грех? Или, если человек с собой честен, ему не нужно ничьё благословение? Он задумался и взглянул на Чарген. Жена страстно молилась и падала чуть ли не в ноги попу. А она… она была его грехом? Зурал выкупил её из неволи и дал всё, о чём могла мечтать любая цыганка, забрав взамен душу. Нечестно, но единственный сын ему был дороже.

Вот о чём стоило бы попросить небеса! Зурал поднял глаза к иконам и перекрестился, прося всех святых сохранить жизнь Мирче и позволить ему дожить до старости, удачно жениться, наплодить много внуков и стать достойным бароном. Большего ни один отец не мог желать. Будущее табора и Мирча были для Зурала всем.

- Я посмотрю на Варвару, - шепнула Чарген и пошла за часовню. Там находилась белоснежная статуя святой.

- Буду ждать у ворот, - Зурал пожал плечами.

У входа в церквушку стояла Рада с трубкой в зубах. Она осматривала бродяжек, просящих милостыню, и ехидно ухмылялась.

- Эти нищие будут побогаче нас с тобой, - шёпотом хмыкнула сестра.

- Всем надо жить, - ответил Зурал.

Вскоре вернулась Чарген, и они пошли домой, попутно прогуливаясь по улицам Приморья. Зурал знал, что чайори чувствовала скуку. Ещё бы – ей, молодой девке, приходится почти всё время проводить со старшими. Поэтому он был рад, когда к ним стала наведываться Годявир, но теперь эта цыганка и близко не подойдёт к их дому. Рамиро высек дочь кнутом так, что на её спине не осталось живого места. Таборные посмеивались, мол, поделом нечестной девке, пусть знает, как клеветать на сына баро.

- Разве мы не пойдём на базар? – с удивлением спросила Чарген.

Рада искоса взглянула на неё, как будто девка не понимала самого простого.

- Мы не так молоды, чайори, - ответила сестра. – Мы с братом уже не в том возрасте, чтобы красть добро из прилавков и убегать.

Чарген покраснела и опустила голову. Зурал представил, как они пытаются ухватить здоровенный кусок свинины, а после умчаться по улицам на уставших ногах, и улыбнулся.

- А было бы забавно, - произнёс он. – Какие времена!

- Дэвлалэ-дэвлалэ, ох уж эти мужчины, - цокнула языком Рада.

Девка плелась позади, с интересом рассматривая каждую улочку. Зурал не обращал на неё внимания и с наслаждением вдыхал морской воздух. Хорошо всё-таки в Приморье! Шум волн, обилие рыбы и никаких сугробов даже на Крещение. А летом и вовсе ярмарки, кутежи до ночи и много богатых рэев, на которых можно неплохо навариться.

Мысль засесть вызвала усмешку. Да, постарел Зурал – раньше первый отправлялся в путь и звал за собой весь табор, не желая сидеть на одном месте дольше необходимого. А теперь его душу обнимал какой-то неясный покой вместе с жаждой тишины. Недаром говорилось: в молодости мечтаешь о добротных конях, в старости – о мягкой кровати.

Когда они свернули на Покрайную, послышалась цыганская ругань. Одни кричали на других, кто-то кого-то бил, а в стороне бегали дети с радостным хохотом. Раньше Зурал сам полез бы в драку, а теперь просто прошёл мимо и махнул рукой, мол, взрослые люди, сами разберутся. Ему же больше всего хотелось выпить чаю и подремать возле печки. Рада и Чарген тоже не стали вмешиваться.

А в доме – наоборот – царили тишина и умиротворение. Жена тут же принялась возиться с самоваром и накрывать на стол, сестра ушла к себе, а Зурал ел вчерашние пироги и думал, что никогда ещё его жизнь не была такой размеренной и гладкой, как замёрзшая река. Пока Чарген заваривала самовар, он провалился в дремоту и позабыл про все хлопоты. Сквозь сон Зурал услышал запах водки, чьё-то бормотание и женские вскрики, но не придал этому значения.

X. Рождество

1.

Вечерело. Медленно надвигалось Рождество Христово. Чарген впервые пожалела о том, что в Приморье никогда не шёл снег. Девки-невольницы часто колядовали, бегая по соседям среди сверкающих сугробов. А какая тогда светила луна! Круглая, как блюдце. И Чарген первой приходилось заводить старую песню, хотя голоса у неё толком не было. А тут – холодный ветер да запах рыбы, который успел уже надоесть.

В предбаннике послышались голоса Мирчи и Луйко. Да, парубки сегодня тоже гуляли, надевая вывернутые кожухи и смазывая лицо сажей. Чарген вздрогнула и поджала губы. Около месяца назад пьяный до жути Мирча чуть не накинулся на неё, собираясь сделать то, что делают настоящие мужья с жёнами. Она не была против, но… Не сейчас, не раньше, чем оба покинут табор и отправятся в Сибирь.

Тогда Чарген оттолкнула цыгана и пригрозила, что ударит его кочергой. Мирча выругался и ушёл к себе в спальню. К счастью, спавший неподалёку Зурал не проснулся от шума. Повезло. С тех пор Мирча не приближался к ней, и Чарген невесело думала о том, что они никуда не поедут и что быть ей женой Зурала до конца своих дней.

- Поколядуем? – дёрнула её за плечо Годявир.

Эту не брал ни отцовский кнут, ни косые взгляды. Не прошло и двух седмиц с той ссоры, как Годявир снова вертелась в доме Зурала, как лиса – в курятнике.

- Можно? – спросила Чарген у мужа.

- Иди, чайори, - ответил тот.

Иной раз казалось, что Зурал относился к ней, как отец – к дочери. Странное чувство. Только вот их повенчали по-цыгански. Приходилось вечно утешать себя, мол, бывшая невольница не могла мечтать о большем. Чарген повторяла это, как верный своему дело священник – молитву.

Наряжаться она всё ещё боялась, но временами надевала красный платок, расшитый золотистыми нитками, и бусы. Юбок зимой было побольше, чтобы ноги не замерзали. Чарген поправила выбившуюся из-под платка прядь и посмотрела в зеркало. Синяки под глазами, грустная усмешка – в остальном такая же нарядная цыганка.

- Эй, хлопцы, ай да плясать! – послышался голос со двора.

Чарген вышла вместе с Годявир и другими девками. Что там началось! И песни, и пляски. Цыганки хохотали, и каждая пыталась найти своего жениха среди измазанных рож, а те как будто нарочно кривлялись, делались ещё страшнее и хватали то одну, то другую за рукав. Девки визжали, Чарген улыбалась и краснела.

- Тьфу на вас, - в пёстрой толпе мелькнула Годявир. – Мы так ничего не наколядуем, если тут будем вертеться.

Вереница цыган пустилась по улицам Приморья. Кто-то умудрился ухватить с собой гитару и теперь перебирал струны, кто-то тащил пока ещё пустой мешок, а остальные пели так громко и звучно, как только могли. Чарген присоединилась к общему хору, завывая старый и всем знакомый «Щедрий вечір» - песню, которую особенно любили в Приморье и ближайших деревнях.

Мешок тут же раскрыли, чтобы прохожие могли делиться с цыганами добром. Как только на дно опустился первый медяк, девки принялись отплясывать и шелестеть юбками так, что собралась толпа. Отчего-то Чарген вспомнилось, как она танцевала по приказу барина, стирая ноги и не жалея себя. Но тут было другое – цыганки хохотали, звенели бусами и подмигивали толпе, мол, не скупитесь, оставайтесь щедрыми в ночь перед Рождеством.

В этой суматохе Чарген не сразу заметила, как кто-то ухватил её за руку и потащил куда-то в угол. Нечистый в вывернутом кожухе и с чёрной рожей усмехнулся и прошептал на ухо:

- Долго ещё будешь упрямиться, а?

Конечно же, она узнала его. Её чувства к Мирче не поддавались никакому объяснению. Чарген была готова простить ему всё, даже самый страшный грех.

- Как поедем в Сибирь – не буду, - ответила она.

Цыган улыбнулся и полушутя приобнял её.

- Скоро, чайори, скоро, - произнёс Мирча. – Весна не за горами.

- Точно уедем? – она не поверила своему счастью.

- Точно, - кивнул цыган. – Даю тебе слово.

Чарген как будто дали вздохнуть свободно впервые за долгое время. Она крепко сжала руку Мирчи, а после унеслась в толпу и начала танцевать так, как будто хотела переплясать всех цыганок. И яркая песня полилась с новой силой, не плавно, не заунывно – обрывисто, весело, шутливо. Так не пели в церквях, так горланили среди полей и лесов, показывая всем, насколько хороша жизнь.

Некоторые цыганки вертелись вокруг гаджо, пытаясь заставить их станцевать вместе, некоторые сбивались в кучи. Мирча кружил, кажется, Рубину, Чарген слилась с толпой цыганок, иногда поправляя сбивавшийся платок. А потом они перешли на другую улицу, заголосив сильнее прежнего. Базар, ряды купеческих домиков, церкви, площади – всё сливалось перед глазами под гитарные струны.

Не обошлось и без бед. Слуги особенно богатых купцов гнали толпу прочь, грозя жандармами. Мирча не сдержался и обругал одного мужика так, что у того аж покраснели уши. Девки захохотали.

- Ну погодите у меня! – пригрозил тот кулаком. – Всю вашу Покрайную сожгу, рваньё! И как только таких дикарей в города пускают?!

Ругань ещё слышалась далеко, но цыган на прежнем месте уже не было. Они ушли за угол, туда, где заканчивались расписные дома и начинался солёный берег, удивительно пустой. В самый разгар зимы не клевало толком даже у самых удачливых рыбаков. За цыганами шла огромная толпа – всем хотелось посмотреть на веселье.

Ощутив под ногами прохладный песок, Чарген вздрогнула. Непривычно, зябко, ноги вязнут. И как тут попляшешь? Она взглянула на других цыганок, но им было всё равно – девки ровно шли по берегу, продолжая танцевать. Гаджо просили ещё и не забывали подкидывать в мешок побольше монет. Мирча следил, чтобы никто из чужих не стащил серебрушку-другую.

Чарген попробовала повторить за Годявир, которая почти плыла, ровно, ладно и с улыбкой. Вышло неуклюже. Она сбилась, пошатнулась, но никто не заметил – всех охватило веселье. Смольная коса совсем растрепалась и выглядывала из-под платка. Как же Чарген завидовала незамужним девкам, которые могли спокойно ходить с распущенными волосами! Ей приходилось заплетаться и прятать голову под тканью. Будто настоящая жена.

А море, необъятное, волнующееся, не замирающее посреди зимы, холодное, но такое свободное, манило к себе. Чарген вспомнила ту ночь, когда они с Мирчей сидели у берега, и улыбнулась. Прошла половина срока! За Рождеством последует Крещение, а за ним – Масленица. Когда в Приморье сожгут соломенное чучело, настанет весна и никто не помешает Чарген и Мирче быть вместе.

Она плясала, стараясь не касаться песка, и с каждым разом получалось всё лучше. Шаг, ещё шаг, поворот – и снова шаг. Да, ей не сравниться с другими цыганками, но для Мирчи Чарген останется единственной и желанной. Она чувствовала это сердцем и надеялась, что цыган ощущал тоже самое… Её цыган, Боже!

От избытка чувств у Чарген закружилась голова. Она рухнула на песок с блаженной улыбкой. Если бы не косые взгляды, так бы и продолжила лежать, слушая шум волн, но нет, пришлось вставать, отряхивать одежду и рассеянно озираться по сторонам.

- Загулялись мы, ромалэ, - покачала головой Годявир. – Предлагаю потихоньку возвращаться домой.

«Потихоньку» означало с теми же песнями и плясками, выпрашивая по дороге ещё больше еды и монет. Согласились не все: кто-то пошёл в кабак дальше праздновать, кто-то отправился к другим улицам, надеясь поживиться ещё больше, остальные же покивали головами и пошли на Покрайную, голося вовсю.

Чарген увидела обеспокоенный взгляд Мирчи и кивнула ему, мол, всё в порядке. Годявир и Рубина тащили её, не позволяя отстать или снова упасть. В толпе начали шептаться, что жена барона понесла. Хоть бы Мирча не поверил! Никто ведь не знал, что Чарген и Зурал никогда не были близки по-настоящему, да и говорить об этом нельзя. С другой стороны, пусть так, пусть распускают пустые сплетни – правды всё равно не увидят.

2.

- Кааакие вести, - усмехнулась Рада, очищая трубку от пепла. – Слыхал, баро? Оказывается, у тебя скоро ребёнок появится.

Зурал зевнул. Вернувшиеся цыганки рассказали ему, что у Чарген на берегу закружилась голова и она упала на песок. Наверное, не привыкла долго отплясывать, а может, морской воздух не пришёлся по душе. Кто же там разберёт? Но таборные истолковали это по-своему и уже вовсю болтали о том, что скоро у Мирчи будет младший брат.

- Во бабы, а, - фыркнул он в ответ. – Лишь бы языком чесать, да ещё перед Рождеством.

- А девка и впрямь тает, - хмыкнула Рада. – Как будто дышать толком не может и постепенно становится всё меньше и меньше.

А вот это насторожило Зурала. Если девка помрёт, то выйдет, что всё было зря. Нет, нельзя было такого допустить. Мирча нуждался в сильной защите, живой и невредимой. Не зря ведь он взял в жёны невольницу.

- И что делать? – задумчиво спросил он сестру.

Рада цокнула языком и внюхалась в пепел. Прогоревшие травы могли рассказать ведьме о многом.

- Пусть не встаёт с постели до Крещения, - сказала наконец. – В церкву ходит почаще, гуляет. А работу поручи Мири или Годявир вон. Зря, что ли, девка трётся возле нас?

Тогда точно скажут: на сносях. Будут готовиться, перемывать кость за костью. Раньше Зурал бы не допустил подобного, но с возрастом на пустые слухи перестаёшь обращать внимания. Он кивнул Раде и заварил зелёного чаю. Всё равно жена из Чарген никудышняя. Готовит, убирает, стирает, моет – а всё не то, нет яркого пламени в очах, острых слов в речи. Не та кровь, не настоящая цыганская, а… Невольничья.

Впрочем, с основным делом Чарген справлялась хорошо, просто не знала этого. Зурал не заглядывал ей в душу, но думал, что там творилось нечто жуткое и ужасное. Такое бывало после каждого сильного обряда. Иной раз люди сходили с ума, а эта выдержала.

Мирча, к слову, избегал их с Радой. Приходил – и сразу к себе, пока не увидела Годявир. Оно и понятно: цыганка не давала ему прохода и не слушала даже родителей, угрожая отцу, что пойдёт и убьётся, если её не пустят в дом баро. Что с ней делать – Зурал не знал. Выругать прилюдно и выставить за порог? Тогда будут бабьи слёзы, причитания, да и не отстанет Годявир просто так – будет ходить за Мирчей по улице, как привороженная.

- А может, остуду сделать? – поинтересовался он у Рады. – Чтобы Годявир отстала от Мирчи.

- Можно, - задумчиво хмыкнула сестра. – Но только не в Рождество. Не стану я брать грех на душу.

С Рождества до Крещения Рада не ворожила – лишь давала советы и принимала роды у цыганок, иногда ещё заваривала сухие травы. То же самое происходило на Пасху, когда все пели о воскресении Христа и прославляли жизнь. А вот на Масленицу и на Купалу все колдовали, и ещё как! Заговаривали молоко, огонь в печи, ругали зиму и гнали её прочь, требуя уступить место весне.

- После Крещения сделаю, - подвела итог Рада. – Остуда, может, поможет. А если нет, то плохо дело.

И чего она так помешалась на Мирче? Шла бы замуж за кого другого, так ведь нет! Уже и девичество к концу подходило, и мужики боялись сватов слать, а Годявир всё бегала в дом Зурала, возилась рядом с Чарген и Мири так, будто уже стала им роднёй.

Был, конечно, способ отвадить девку раз и навсегда – прийти к Рамиро и сказать, что изгонит его дочь, если та продолжит приходить, но тогда цыган не оставит на девке ни единого живого места, а потом выдаст насильно замуж. Если стерпит, хорошо, если не стерпит – повесится или утопится.

Меньше всего Зуралу хотелось доводить до крайности. Он не любил ругань и шум. В молодости ещё нравилось, а теперь кричать, топать ногами было не сподручно. Старость превращала его в тихого и спокойного, охлаждала кровь. Казалось, ещё немного – и он залежится в постели, пока другие будут возиться с лошадьми, галдеть, хвастаясь добычей, и петь. С этого и начиналась смерть.

Зурал не боялся своей погибели – куда больше его пугало предсказание Рады. Горе, когда родители хоронят своих детей, особенно если это баро. Кто поведёт табор, если не Мирча? Не дальней сибирской родне ведь доверять судьбу его цыган!

- Размягчал, - фыркнула Рада.

Зурал прикрыл глаза и ощутил, как на плечи валится жуткая усталость. Сестра была права. С возрастом не только понимаешь многое, но и начинаешь прощать то, за что убил бы в молодости, а ещё закрывать глаза на сплетни и косые взгляды.

- Оно и к лучшему, - Зурал пригладил седые волосы. – Горячая кровь долго не живёт.

Мирча со временем тоже успокоится и перестанет гоняться за лошадьми по всему свету. Женится, обзаведётся детьми и будет ездить в яркой кибитке, останавливаясь то тут, то там вместе с табором. И так со всеми, кто доживает до зрелости.

3.

Девка на сносях – большая беда, особенно для цыгана без табора. Мирча прекрасно понимал это, но его желание уехать усиливалось с каждым днём и больше не отпускало ни на миг. Он даже перестал посещать увеселительный дом.

В каждом углу болтали о том, что скоро у Зурала появится сын. Луйко обмолвился, что видел, как Чарген прячет здоровенное пузо под просторными кофтами. Мирча поверил бы слухом, только вот он сам жил в доме отца и прекрасно знал: никакого живота у девки не было. Хотя кто их знает, этих баб?

Поэтому выход оставался один. Несмотря на риск, он дождался ночи и бесшумно прокрался к спальне Чарген. Отварить дверь ничего не стоило. Бледный свет освещал комнату через маленькое окошко, и спящая цыганка казалась невесомой и хрупкой. Она безмятежно спала, зарывшись в покрывало. Густые смольные волосы разметались во все стороны. Мирча улыбнулся и прикрыл рукой её губы, чтобы девка не закричала от неожиданности. Чарген тут же открыла глаза.

- Тссс, это я, - едва слышно сказал он. – Не бойся.

- Мирча! – она удивлённо вскрикнула. – Ты чего тут делаешь?!

- Поговорить пришёл, не дрожи так, - Мирча попытался её успокоить.

Чарген посильнее натянула покрывало и села в постели. Он готов был поклясться, что раньше к этой девке никто не заявлялся в спальню посреди ночи. На её щеках выступил сильный румянец, а дрожь в тонких руках никак не унималась. Чарген боялась, но не поднимала шума.

- Чего тебе? – спросила она.

- Правду говорят цыгане? – Мирча решил не выжидать, мучаясь от неопределённости. – Слухи ходят, что ты понесла.

Чарген сперва взглянула на него, словно задавая немой вопрос, затем зарделась и ещё сильнее зарылась в покрывало, оставив на виду лишь глаза и лоб.

- Дурак, что ли? – шикнула цыганка. – Как я могу, я ведь мужа не знала!

Тут настал его черёд удивляться.

- Как это? – прищурился Мирча. – А простыня? Простыня-то...

- То Рада наворожила, - более спокойно ответила Чарген. – Мы в тот день просто уснули, и всё.

- Ну дела, - он задумчиво почесал затылок. – Хорошо, знаешь! Очень хорошо!

Мирча хотел приобнять её, но Чарген пятилась, как будто думала, что через миг-другой он сделает с ней дурное. Скрепя сердце пришлось оставить девку в покое и, пожелав ей спокойной ночи, уйти.

Не понесла, не знала мужа! От этих мыслей Мирча улыбался аж до ушей. Значит, он возьмёт в жёны не порченную девку. Оставалось только найти свидетелей, готовых подтвердить, что до свадьбы Чарген была невинной. Славная задача, хоть и трудная!

Мирча сам не заметил, как свернул в сени. Очнулся уже на крыльце, когда в лицо ударил холодный солёный ветер. Вдалеке шумело море. В южных городах оно не замерзало, в то время как на севере все воды замирали и покрывались льдом до поздней весны.

Как они выживут в Сибири, среди холодных бескрайних лесов и недоверчивых людей, которые привыкли в каждом чужаке видеть нечистых духов. В эти дикие места христианская вера дошла лишь отчасти – большинство всё так же верило в леших и домовых, всевозможных русалок и водяниц, которыми матери пугали детей с колыбели. Надо бы послать тётке Зарре весточку, но Мирча боялся: послушают, перехватят – и всё пропадёт. И свидетели ещё эти… Где их достать-то? Не Раду же просить!

Значит, придётся потерпеть до Сибири, а там можно будет прибиться к местным цыганам и позвать кого-нибудь, чтобы взглянули на загрязнённую простыню и убедились: невеста до свадьбы была невинной. Иначе очередные слухи поползут.

Луна словно бы насмехалась над Мирчей, мелькая среди тёмных дымчатых облаков, мол, вот ты какой стал, всё о бабах своих думаешь и ни мысли – о лошадях. Мирча взглянул на звёзды и призадумался. Интересно, а какие кони у сибирских цыган? Наверняка жуткие и необузданные, ведь только такие могли проезжать сквозь заросли из деревьев и кустарников, не боясь ни волков, ни медведей. Впрочем, Мирча не знал, водились ли там медведи. По слухам – расхаживали по чаще на пару с кикиморами, но кто ж будет верить пустой болтовне?

Нееет, не собирался он сидеть долго в глуши. Весну и лето они худо-бедно переживут, а после можно и махнуть в родные края, чуть ближе, южнее, но не под самым носом у отца. Цыгане – народ болтливый, тут же прознают, донесут… Нет, мозолить глаза Зуралу Мирча не собирался. Сказал бы ему кто год назад, что он будет затевать, - посмеялся и плюнул в лицо. А теперь и самому хохотать хотелось, надрывисто и печально.

Не его это участь, ой не его, не он должен сбегать с отцовской женой и прятаться по лесам. Не та дорога, не та судьба, как будто какой-то подлец спутал нити. Каждый раз, когда Мирча думал об этом, мысли ускользали и разлетались. Боги не хотели, чтобы он о чём-то знал.

- Мирча? – послышался хриплый голос тётки.

Он повернулся и чуть не обомлел. Старая ведьма в свете луны казалась жуткой: бледная кожа, сверкающие сединой волосы, багряный платок сверху и множество разных отблёскивающих ожерелий на шее. Многие цыганки с возрастом надевали юбки потеплее и кутались в тулупы, но к Раде это не относилось – она могла носить выцветшую летнюю кофту посреди зимы.

- Да вот вышел, - Мирча пожал плечами.

Пахнуло гарью и полынью. Тётка закурила трубку. От неё несло ворожбой, жуткой и мрачной. Возможно, Чарген могла бы стать её ученицей, но этому не суждено сбыться. Мирча наконец-то понял, почему его жена пахла колдовством – видимо, врождённый дар сказывался, не зря ведь Рада выбрала именно её среди остальных невольниц. Наверняка почуяла что-то.

Тяжело вздохнув, Мирча пошёл в дом. В его спину словно впивались колья. По этому ощущению он понял: тётка внимательно наблюдала за ним. Пожалуй, Рады стоило побаиваться. Не будь Чарген связана с отцом, Мирча первым делом побежал бы к ней за советом и помощью. Обращаться к другой ведьме он не осмеливался, да и зачем? Уже разобрались без колдовского вмешательства.

4.

Ночь перед Рождеством выдалась беспокойной. В тесной каморке плакала Годявир, на которую кричал Рамиро, а в доме Зурала вертелась Чарген, мучимая мыслями о будущем. Мирче уже мерещилась далёкая Сибирь. Рада же курила трубку на крыльце и хмурилась, чувствуя надвигающуюся беду. Она пыталась не замечать, как у ворот вертелся Луйко. У того были свои мысли: уж кто-кто, а он знал, что однажды Зурал изгонит Мирчу, и табору придётся выбирать нового будущего вожака. Луйко надеялся занять это место. Его желание можно было сравнить со стремлением Годявир – той хотелось вырваться из бедности и носить аметистовые серьги вместе с атласными юбками. И чтобы ни одна девка не могла посмотреть на неё с презрением.

Зурала же больше пугала неопределённость. Не нравилось барону, что между им и Мирчей выросла огромная стена. Что ни скажи – слышит, но не слушает, словно у него в голове гулял степной ветер.

Город тоже не спал – люди собирались у храмов, зажигали свечи и молились, веря, что родился Иисус Христос. Весёлые колядки сменились долгими песнопениями о славе Божьей. Народ поздравлял друг друга и кутался в тёплую одежду. Попы читали отрывки из Библии.

Наверное, это был один из немногих дней, когда люди не косились друг на друга, как на злейших врагов, а радовались и чуть ли не обнимались. Много раз звонили колокола. Городская стража то и дело оборачивалась, чтобы посмотреть на вереницу сияющих куполов с высоты ворот. Даже невольники – и те крестились, веря, что Бог воздаст им за их мучения. Впрочем, среди них были и те, кто проклинал небеса за ниспосланную участь.

В толпе верующих затесались и цыганские дети. Они не думали о Боге и высших благах – их интересовали кошельки и карманы. Ещё бы: полумрак, шум, гомон – грех не утащить что-нибудь. Особо ушлые выхватывали монеты из жертвенника и тут же терялись среди растерянной толпы. Море мелких краж означало, что завтра цыгане будут праздновать намного лучше. Вся ребятня вернётся на Покрайную с полными карманами и навеселе. Счастливые дети лягут отсыпаться, а взрослые начнут праздновать до самого вечера. Так, как это бывало уже много раз.

XI. Верба в ладонях

1.

Пролетевший месяц сливался в какой-то блинный ком. Вроде бы недавно Чарген готовила рождественский ужин и жалась поближе к печке – а сегодня уже Мири замешивала тесто для масленичных блинов. После Рождества хозяйничали старуха и Годявир. Они справлялись, а цыгане болтали, будто Чарген скоро разродится – не зря ведь слегла надолго.

Её лихорадило, воротило от еды и выворачивало наизнанку. Она мечтала поскорее уснуть, но и там Чарген преследовали кошмары: то за ней гнались неведомые чудовища, то Мирча исчезал, растворяясь в чёрном болоте, то весь табор забивал их обоих камнями. Просыпаясь в холодном поту, она сгибалась от нового приступа боли и кашляла.

Рада вертелась вокруг неё и по-лисьи щурилась, давая очередной отвар. Чарген морщилась, но пила. Горько. Зато через лучину становилось легче, жар отступал. Стоило прикрыть глаза, как перед ней представал образ раздвоенной измученной души. Последняя пульсировала, просила достать нож, воткнутый посередине, но Чарген не могла даже протянуть рук.

- Зря оберег сняла, - фыркала Рада. – Я ведь не зря тебе его давала, чайори.

Оберег притягивал неудачу. Стоило снять его с шеи, как Мирча тут же перестал пропадать за городскими стенами и занялся лошадьми, а после больше никогда не заворачивал на ту улицу, к нечестивым гаджихам. Конечно, Чарген не сказала о своих догадках Раде. Она была уверена: шувани обо всём знает, поэтому пытается разлучить их с Мирчей.

Когда он переступал порог спальни, с души словно валился камень. Мирча обнимал её и шептал ласковые слова, но находиться рядом подолгу ему нельзя было. Он уходил и возвращался по ночам, когда угасали огарки свеч. Чарген улыбалась и хохотала по-девичьи, а цыган рассказывал ей старые сказки, о которых слышал от тётки, когда был ребёнком. Тогда – ей казалось – хворь отступала.

Днём лихорадка возвращалась. Чарген лежала, не помня себя. Перед ней расстилались непроходимые сибирские леса и городок, где их с Мирчей никто не знал. Цыган обнимал её, а после… После снова наступали кошмары.

Она пролежала до Крещения. Потом хворь пошла на спад. Рада давала ей не только отвар, но и травяную настойку, а ещё солёную воду, настоянную в свете луны. Чарген не знала, что именно помогло, но туман в голове начал исчезать. После крещенских морозов она могла сидеть в постели и смотреть в окно.

В Приморье жутко дождило. Завеса холодной воды покрывала всё. Настоящих холодов здесь не бывало, даром что цыгане называли зиму морозной. Зато дул сильный ветер, а капли били в лицо. В те дни все сидели по домам.

Когда Чарген набралась сил и впервые вышла к кухне, минули крещенские холода и Мири готовилась к Масленице. На улице веяло весенней свежестью, ещё седмица-другая – и пробьются небесные первоцветы.

- Ожила-таки! – всплеснула руками Мири. – А мы уж думали, что всё.

Чарген слабо улыбнулась. Она сама иногда мечтала о скорой смерти и звала её, когда становилось совсем нестерпимо. Но погибель так и не пришла.

- Тэ явэньти бахтало, - поджав ноги, Чарген уселась за стол.

Мири положила ей мясной похлёбки, причём не пожалела. В животе заурчало. Ослабевший и голодный, он требовал пищи. Чарген вдохнула горячий пар и начала есть.

Рада сидела в стороне и перебирала янтарные камни, Зурал курил трубку. Интересно, что о ней говорили таборные? Очень хотелось узнать, но барону этот вопрос не понравится. Оставалось лишь строить догадки.

- Что происходило в последние дни? – Чарген обратилась к Мири.

- Ой, - та махнула рукой, - всякое бывало. Годявир чуть не сосватали за Луйко, представляешь? Девка чуть не угробила себя, напившись керосина. Грозилась сбежать и опозорить Рамиро на весь свет, а тот... Ой, батюшки! – она всплеснула руками. – В общем, страшное дело было, чайори, ой страшное. Пришлось отцу отступиться от дочери, а она сбежала. Два дня ходила возле наших ворот, видимо, Мирчу высматривала, а потом пропала. Уж не знаю, куда её черти понесли.

Чарген нахмурилась. Ей бы радоваться, что Годявир исчезла, но от этого рассказала на душе стало так гадко, что аж захотелось уйти в натопленную баню. Смешить цыган она не собиралась – наверняка и так болтают всякое нехорошее.

- А как там, - она замялась, - Золоток?

- Да что ему сделается-то? - удивилась Мири. – В стойле с остальными, ест яблоки, сахар, овёс. Мирча присматривает, будь он неладен. Вечно всё кони да кони, нет бы об отце подумать!

Рада хмыкнула, но не сказала ни слова. Значит, точно знала. Чарген продолжила есть. Если ведьма их не выдала, то всё хорошо. На носу была масленичная седмица, а дальше… Она улыбнулась. Дальше закончатся её муки навсегда.

2.

Череда бед здорово перепугала Мирчу. Сначала слегла Чарген, потом понеслась возня с Годявир, ещё и лошади фырчали – жаловались на то, что слишком долго стоят на месте. Жуткие времена настали: даже в родной конюшне не забудешься, не подремлешь спокойно – липнут вороной с рыжим на пару и нетерпеливо топчутся в стойлах.

- Потерпите, милые, - ласково обращался к ним Мирча. – Рано ещё.

Золоток за зиму подрос. Раньше был совсем жеребец, а теперь славный конь – бери и объезжай. Чарген наверняка захочет забрать его с собой. Мирче подобная затея не нравилась, но да ладно, кони лишними не бывают.

Время от времени он навещал Чарген, веря, что девка победит болезнь. У него самого в душе творилось что-то необъяснимое, как будто несколько вихрей носились и кружили всё, что было внутри, оттого он в один час радовался, а в другой – злился ни с того, ни с сего.

Тётка Рада советовала пить мятные чаи, но Мирча чувствовал жуткое отвращение. Стоило вдохнуть горьковатый запах, как он тут же начинал чихать. Не нравились ему эти бабьи отвары да зелья. Другое дело – стакан водки. Вот палёная вода и впрямь быстро успокаивала, позволяя крепко заснуть.

К Масленице полегчало. И Чарген начала выздоравливать, и в воздухе весной запахло, и девки на улицу повалили, готовя одежду для соломенного чучела. Тут грех не порадоваться. Единственное, что смущало Мирчу – дикий волчий взгляд. Он ощущал его, когда покидал Покрайную и ходил по базару. Кто-то смотрел ненавистно и жарко, так, что спину пробирал озноб. Мирча чувствовал это, но не мог обнаружить чужака.

Впрочем, он прекрасно знал, что за ним следила Годявир. Отвергнутая цыганка никак не могла смириться. Мирче было её жаль. Доведённая до отчаяния и безумия, она шла за ним по пятам и страшилась правды. В затуманенных глазах девки мелькало что-то нечистое. Такой взгляд бывал у одержимых зверей или бешеных коней, которых приходилось убивать.

Мирча покачал головой. Всем станет легче, если они с Чарген сбегут немного раньше. Годявир придёт в себя, Луйко не будет вертеться рядом, а его, Мирчи, жена и вовсе вздохнёт спокойно, перестанет врать Зуралу… Сколько бед решится-то, а!

- Сразу видно, что весна настаёт, - с улыбкой заметила Мири. – Ты сразу повеселел. То ходил смурной, а теперь уплетаешь блины так, что аж щёки трещат.

- Как тут не радоваться, когда жизнь приближается! – радостно воскликнул Мирча.

Да, по весне у всех цыган кружилась голова от счастья. Целых три месяца сидели у печи, тосковали по кочевой жизни и пыльным дорогам, а потом начинало теплеть – и все разом оживали, стирали одежду, проверяли лошадей, запасались овсом и готовились уезжать.

Обычно табор Зурала покидал Приморье в середине весны, когда размытые ливнями дороги высыхали. Мирча думал пуститься в путь раньше. Сперва он притворится пьяницей и исчезнет с виду, а поздней ночью заберёт Чарген. Никто их не хватится день-другой, а если и так, то будут искать по всему городу. Когда таборные поймут, что к чему, их кони проедут через соседние города и окажутся вдали от знакомых мест.

Закончив завтракать, Мирча собрался и вышел на улицу. Волна шума тут же поглотила его. Ещё бы! Ведь в Приморье начинались гуляния. Люди не жалели соломы для огроменного чучела. Девки вплетали в него бубенцы и ленты, наматывали на голову платок, чтобы Зима-Матушка казалась смешной и красивой одновременно. Любопытные цыганки тоже вились вокруг простого люда и выпрашивали еду, желая всем скорейшей весны.

Среди цветастых юбок мелькнула знакомая. Мирча увидел бледную, но весёлую Чарген. Она с любопытством смотрела на соломенное чучело и переговаривалась с другими цыганками. Вот ведь напасть: не успела толком поправиться, как уже бегает по улицам! Это не нравилось Мирче.

- И толку с той девки? – спросил он себя. – Такая хилая даже коня не остановит.

Сердце, конечно, не слушалось рассудка. Иначе бы он не собирался оставлять табор. Что станет с отцом, когда единственный сын исчезнет? А что дальше, когда Зурал умрёт? Мирча надеялся, что однажды сможет вернуться к своим, но вдруг цыгане не простят его? Кто поведёт табор дальше? Уж не прохвост Луйко ли?

Если подумать, Чарген того не стоила. Чем сильнее Мирча понимал это, тем больше тосковал. Поменять что-либо он тоже не мог и утешал себя двумя словами: «Такова доля». Даже самые строптивые цыгане редко спорят с судьбой.

3.

Ярмарка на площади едва не сводила с ума. Здесь пели, плясали, шутили, разыгрывали представления и зазывали, приглашая то к подмосткам, то к лоткам со снедью и всевозможными украшениями. На цыган горожане косились с недовольством, ведь те часто воровали товар или прорезали чужие карманы в поисках кошеля.

Чарген уплетала украденный блин, горячий, смазанный маслом и румяный. Он таял во рту. Жаль, нельзя было вернуться и посмотреть, как готовили. Зато она оказалась неподалёку от соломенного чучела. Размалёванная голова из репы находилась посреди площади и свысока смотрела на гуляющую толпу.

- Эка красавица! – усмехались мужики. – Хоть сейчас в жонки бери!

- Да вы что? – слышалось в ответ. – Такая, чуть что, сразу заморозит – и поминай, как звали!

Чучело удалось на славу: из простыни, служащей платьем, торчали ленты и бубенцы. Чарген помнила, как кто-то добавлял ещё бусы, но те успел кто-то стащить. В стороне играли на гуслях и развлекали толпу шутливыми песнями про зиму, про то, насколько она слаба, ведь вечно проигрывает молодой весне.

Находились и недовольные – старые матроны на пару с проповедниками кричали, что праздновать «иритический» праздник – большой грех, но кому до них было дело? Чарген не видела ничего дурного в простой радости и не понимала, почему набожные старухи трясут маленькими иконками и ругаются с торговцами.

Её бывший хозяин тоже участвовал в похожих гуляниях и неплохо наживался, заставляя невольников веселить толпу. Но в Приморье не было пленников. По крайней мере, Чарген видела их лишь мельком на торгах. Сами по себе они не прогуливались – за «вещами» господ всегда приглядывали жандармы, которые предотвращали любые попытки сбежать.

От вида жандармов Чарген трясло до сих пор. Она выискивала их на площади, но не находила, а после облегчённо вздыхала.

… А что, если Зурал натравит на них… этих? Пожалуется властям и скажет, будто Мирча украл его «вещь», и тогда за ними будут гнаться не таборные цыгане, а свора псов. Он ведь купил Чарген на торгах, значит, она принадлежала ему. Что тут делать?

- Эй, девка! – кажется, её окликнули. – С тобой всё хорошо?...

Ноги сами понесли как можно дальше. Посоветоваться бы с Мирчей, рассказать ему о своих опасениях, но то будет позже – сейчас Чарген бежала, спасаясь от нехватки воздуха и от невидимых преследователей. Ей казалось, что каждый гуляка узнал их с Мирчей тайну и решил рассказать обо всём Зуралу.

Пролетев сквозь цветастые торговые ряды, она свернула в улочку и скрылась от любопытных глаз. Ветхий дом с покосившейся крышей, ещё один такой же, снова, снова и снова, пока впереди не показался скалистый берег. Чарген выдохнула, вырвавшись из тесных улочек навстречу морским волнам. Она спустилась по маленькой лесенке к воде и рухнула на песок.

То, что они с Мирчей собирались сделать, - большой грех. Такой не отмолить за целую жизнь, даже если каждый день ходить в церкву и кланяться образам. На душе стало горько. Ком боли заколол горло, и Чарген, не выдержав, заплакала.

С самого детства её жизнь принадлежала кому-то. Зурал обошёлся с ней мягко и пощадил в первую ночь, но что он сделает, когда узнает про её любовь к Мирче? Прикажет вернуть назад или убить. Сына-то он наверняка пощадит, а ей, невольнице, что? Ничего, кроме смерти, ведь за такое женщин всегда забивали камнями или вешали.

Оставалось только одно – молиться и просить Бога о пощаде.

Чарген пролежала на песке лучину-другую, всхлипывая время от времени. Ей не хотелось ни идти на площадь, ни возвращаться в табор. Не волновало и то, что о ней могут подумать остальные цыгане. Крещенские морозы всё равно уже отступили. И болезнь прошла. Ещё седмица – и всё наладится.

Эта мысль помогла ей успокоиться и встать. Поднимаясь вверх по тропке, Чарген увидела большую вербу, ветвистую, с раздвоенным стволом. В иной раз она бы не обратила внимания на дерево, если бы оно не начинало расцветать. На ветвях появились первые ростки, едва заметные и совсем крохотные. Весна побеждала, природа потихоньку просыпалась. Не хороший ли знак?

- Спасибо, Дэвлалэ, - выдохнула Чарген, - спасибо!

Она побежала обратно на площадь, надеясь застать там Мирчу и рассказать ему о своих переживаниях, а заодно и спросить, как долго им оставалось.

4.

Мирча исчез для таборных сразу после масленичного пира. Он забрал накопленные деньги и остановился в харчевне у Покрайной. У него был день, чтобы придумать, как вывести Золотка с вороным вместе с Чарген. Дорога им предстояла тяжёлая – Мирча решил гнать коней аж до самого Омска, а там можно было и передохнуть. Через месяц они должны остановиться у тётки и решить, что делать дальше.

Его размышления прервал стук в дверь.

- Кого там принесло? – буркнул Мирча.

- Открой, - раздался голос Чарген.

Надо же – не побоялась людской молвы и сбежала поутру. А что, если через неё их выследят? Недолго думая, он распахнул дверь, впустил девку внутрь и, убедившись, что хвоста нет, тут же запер.

- Тебе нельзя сюда приходить, - Мирча нахмурился. – Никто не должен догадываться о том, что мы собираемся сделать.

- Никто и не догадывается, - сказала Чарген.

Она старалась выглядеть уверено, но её выдавали движения: цыганка то переминалась с ноги на ногу, то сжимала руки. Тревога не давала покоя и поедала их обоих изнутри.

- Я буду на конюшне ближе к полночи, - выдохнул, наконец. – Выведу коней и приготовлю кибитку. Ты пройдёшь через огород и подойдёшь снаружи к воротам. Там и встретимся.

Чарген улыбнулась и кивнула. Мирча хотел обнять её, но рассудок говорил: ещё не время, осталось потерпеть всего ничего.

- Спасибо, морэ, - она выскочила. – Я пойду, пока никто не хватился.

Он кивнул и открыл дверь. Девка выпорхнула наружу и затерялась в шумной толпе. С самого утра в харчевне было полно народу. Мужики торопились нагуляться, пока не началась посевная. Земля ещё не нагрелась толком, но весна беспощадно подползала. Вместе с ней прибавится работы – больше рыбы, да и поля в пригороде сами о себе не позаботятся.

Мирча, себя не помня, пролежал до позднего вечера, тщательно обдумывая действия. Вот он открывает ворота, идёт на конюшню, выводит лошадей вместе со старой кибиткой, дожидается Чарген, тихонько запирает ворота – и они вдвоём несутся прочь.

К счастью, дорогу к Омску Мирча знал. Ему приходилось бывать там. Один раз – чтобы скрыться от сотника, который гнался за ним и угрожал расправой, второй – чтобы продать слишком заметных коней. Со второй тёткой он, как ни странно, не пересекался, хотя цыгане обычно тянулись поближе к своим.

Интересно, может ли ведьма определить, куда они побегут, по картам? Мирча вырос бок о бок с Радой, но до сих пор не понимал её колдовства. Она исцеляла травами и выпускала «больную» кровь. Без неё в таборе мало кто выжил бы – детей вечно схватывала какая-нибудь болячка, а уж сколько приходилось возиться с роженицами…

Колокольный перезвон отвлёк Мирчу от мыслей о ворожбе. Он взглянул в окно – на небе светила луна, пока ещё не полная. Улицы опустели, в харчевне наступила тишина.

- Когда я ещё проваляюсь весь день, - покачал головой. – Больше, пожалуй, не придётся.

Ему не впервой бродить по ночам. Мирча тихонько, как мышь, проскочил наружу, не забыв захватить с собой накопленное добро. Хорошо, что додумался заранее подготовить кибитку! Не свою, конечно – стащил у родни Годявир, пока та была занята масленичными гуляниями. Вороной, узнав хозяина, зафырчал. Пришлось быстро натягивать поводья и седлать. Мирча выудил заранее приготовленную сбрую, надел на коня. То же самое он проделал и с Золотком. Правда, рыжий сперва упирался, но когда увидел кусочки сахара, сразу передумал.

- Вот так, мои хорошие, - успокаивал он шёпотом и коней, и себя. Всё шло гладко, но тревога никуда не девалась. Казалось, ещё немного – и сердце прорвёт рёбра и выпрыгнет из груди.

Мирча подвёл запряжённых коней к открытым воротам. Там никого не было.

- Баба! – с досадой фыркнул он. Наверняка собирает какие-нибудь побрякушки и не знает, чего побольше взять.

Ждать прямиком у ворот – всё равно что перебудить всех и показать, мол, вот они, беглецы несчастные. Мирча дёрнул поводья, колёса предательски скрипнули. Выругавшись, что не смазал вовремя, он понадеялся на удачу и медленно поехал в сторону.

Сбоку показалась знакомая фигура. Он замер. Цыганка осмотрелась, затем тихонько заперла ворота и подбежала к кибитке вместе с узелком.

- Немного же ты взяла с собой, - сказал Мирча.

- Поехали скорее, - прошептала Чарген и запрыгнула внутрь кибитки.

Бледная и взволнованная, она хотела оказаться подальше от Приморья, и это желание постепенно сбывалось. Кони понесли их за пределы города, хотя задумка была совершенно отчаянной, ведь с кибиткой быстро не поездишь. Верхом стоило бы, но Мирча переживал за Чарген, которая только-только оправилась после болезни. Она ведь никогда не ездила верхом, поэтому через день-другой пришлось бы искать телегу.

Тревога опутывала их своими сетями, но оба знали: как только городские стены растворятся, станет легче.

5.

Чарген сидела внутри кибитки и не верила своему счастью. Её сердце трепетало от радости. Неужели всё закончилось? Она до последнего сомневалась, посматривала на собранный узелок и весь день металась по хате, не зная, куда приткнуться.

- Что-то ты сегодня хлопотная, - говорила Мири.

- Слишком много дел после хвори, - врала ей Чарген.

Она то вычищала миски, то выгребала копоть из печи, то бралась за метлу, то бросала её и хватала тряпку, собираясь протереть лавку. Думалось только об одном: хоть бы получилось! Может же Бог проявить к ней милость и во второй раз?...

От сомнений и метаний сводило живот. Мири посоветовала ей прилечь, Зурал не стал возражать, только Рада косилась как-то странно. Её Чарген боялась больше всего. Вдруг узнала? Если так, то почему молчит?

Ведьма догадывалась – не зря ведь переменилась в лице, когда Зурал заметил, что Мирчи нет.

- Загулял где-то, - как можно безразличнее произнесла Чарген.

- На базар новых коней привезли, - вторила ей Мири. – Не удивлюсь, если он явится через день-другой с добычей.

- Кони мне не дороже сына, - нахмурился Зурал. – Давно хочу с ним поговорить об этом.

- Как будто он станет слушать, - покачала головой Рада.

Барон стукнул кулаком по столу. Наступила тишина. Все знали, что он не любил, когда Мирча пропадал, особенно, если это было связано с лошадьми. Да, таких конокрадов стоило ещё поискать, но ведь единственный сын!

Чарген опустила глаза. Зурал не подозревал, насколько она виновата перед мужем. Совсем скоро ей придётся украсть Мирчу у табора, увести его подальше от отца и друзей. Она не переставала винить себя, но разве можно было поступить иначе? Таборные обошлись бы с ней жестоко – за предательство резали косы и забивали камнями. Или изгоняли прочь. А тем временем безбожно приближался вечер…

В самый последний момент она перекрестилась, шёпотом попросила прощения у таборных и пошла прочь. В сенях сидела Рада. Чарген уж было перепугалась, но, присмотревшись, заметила, что ведьма дремлет с трубкой в руках. Повезло!

Шувани так и не пошевелилась, не открыла глаз и не остановила непокорную девку. Чарген с облегчением побежала через огород, позабыв обо всём. Получилось, слава Богу и Святому Духу! Хоть бы Мирча не подвёл!...

И не подвёл-таки. Пока она осматривала кибитку, цыган – её цыган! – подгонял коней. Они проехали городские ворота, и ровная дорога сменилась большаком. Запах рыбы исчезал, сменяясь степным. Свобода, долгожданная свобода, и ничего кроме! Это ли не счастье?

XII. Дорога дальняя

1.

Зурал не сразу понял, что произошло. Утром его встретила хмурая Рада и рассказала, что кто-то украл кибитку у Рамиро, о чём уже болтал весь табор. Цыгане обходили все конюшни и обнаружили, что лошадей Мирчи тоже не было на месте.

- Что за шутки? – Зурал насупился. – Зачем моему сыну красть чужую кибитку?!

Карты сошлись, когда не появилась Чарген. Мири предположила, что ей не здоровится и отправилась в комнату цыганки. Хозяйка дома очень удивилась, увидев заправленную кровать.

- Выходит, - Рада поджала губы, - они сбежали вместе?

- Думай, что говоришь! – воскликнул Зурал. – Мирчи не было со вчерашнего дня. Девка могла сбежать одна.

Ведьма покачала головой. Тут-то он и вспомнил: его сын и Чарген крепко связаны и не могут находиться вдали друг от друга. Куда шёл Мирча, туда и тянуло цыганку. Бросить всё и уехать в одиночку она не могла.

Зурал присел на лавку. Надо было что-то делать. Послать погоню и вернуть беглецов в табор? Но что тогда? Ему придётся изгнать Чарген и оставить Мирчу без защиты. Нет, так не годилось. Рада с трудом нашла подходящую девку, даже свадьбу пришлось сыграть, как того требовала ворожба.

- Что посоветуешь? – обратился Зурал к сестре.

- Оставь их, - хмыкнула Рада. – Если будешь преследовать, ничего хорошего не получится.

- Негоже барону прощать такое, - он печально усмехнулся.

- Ты сам пожелал связать их, - ведьма пожала плечами. – Я могла лишь догадываться о том, что получится.

Зурал не хотел признавать вины. Ничего дурного в желании защитить сына не было, да и с девкой он старался обходиться хорошо. И вот – нате, теперь он вынужден объявить на весь табор, что жены у него больше нет. И если вину Мирчи надо ещё доказать, то с Чарген всё было ясно. Девок всегда винили в первую очередь, и эту традицию Зурал не собирался нарушать.

Мири принесла блинов и масла. Ели молча. Рада раскуривала трубку и смотрела в окно. На улице играли дети. Как будто ничего не поменялось. У табора продолжалась размеренная жизнь. Ещё неделя-другая – и уедут из Приморья, походят по южным сёлам и сунутся в северные города к началу лета.

Жаль, не миновать сплетен. Будут целый месяц перемывать кости баронской семье, не достанется только Раде – и то потому, что её боялись. Сам Зурал чувствовал облегчение. Находиться рядом с молодой женой ему не нравилось. Теперь же можно было свободно выдохнуть. Как ни странно, но ни злости, ни гнева в душе не находилось. Наверное, постарел. Молодой цыган наверняка погнался бы следом, убил противника и истязал девку плетью, а ему – куда? Да и надо ли, если вспомнить про обряд?...

- Что-то слишком сильно ты их сблизила, - шикнул Зурал на сестру.

- Ты хотел связать посильнее, вот я и связала, - Рада прищурилась. – Уж не хочешь ли ты, баро, сказать, что это моя вина? Не я ли тебя спрашивала несколько раз прежде, чем сделать, - она покосилась на Мири, - задуманное?

- Что сделано, то сделано, - он махнул рукой.

В конце концов, Чарген может родить Мирче ребёнка, и тогда не придётся переживать, что род Зурала сгинет. А таборные поплетут сплетни, почешут языки – и умолкнут. Однажды сын вернётся к отцу, и тот простит его. По-другому никак. Лишь бы не пересеклись раньше.

- Куда они хоть поехали? – Зурал хлебнул чаю и задумчиво взглянул на Раду.

- Если Мирча не дурак, - она вздохнула. – Нет, он определённо не дурак. Значит, поехали подальше отсюда.

Будь его воля, он заставил бы весь табор забыть про Чарген, как будто девки и не бывало вовсе. Бывшая невольница принесла им немало хлопот, но это как раз можно было стерпеть. Главное – чтоб усилия не оказались напрасными.

2.

Вкус свободы опьянял. Мирча гнал лошадей изо всех сил и вскрикивал так, что Чарген высовывалась наружу и просила быть потише – боялась, что их услышит погоня. Они быстро проехали окрестности Приморья и под вечер оказались в соседней губернии. Там и решили остановиться, чтобы переночевать. Пока Мирча ходил за хворостом, Чарген выудила из запасов картошку с морковкой и луком.

- Обойдёмся сегодня без мяса? – с беспокойством спросила она.

- Да уж переживём, - и улыбнулся.

Завтра на рассвете чем-нибудь, да разживутся. Чарген умела добывать пищу, завывая жалобным голосом под деревенскими окнами, да у Мирчи находились кое-какие деньги, хотя тратить их на молоко и мясо он не собирался. Ни один уважающий себя цыган не станет отдавать монеты даже за кусок чистейшей свинины без единой кости.

- Я ещё муки прихватила, пока никто не видел, - Чарген хихикнула. – Так что точно не пропадём.

Ей нравилось резвиться и совершенно по-ребячески воровать. Неудивительно, ведь в таборе девок держали в строгости и вынуждали всё время работать. Но теперь можно было не бояться людской молвы. Мирча выдохнул и схватил Чарген за руку и закружил её. Она что-то защебетала про недоваренную картошку и костёр.

- Успеется! – воскликнул он и закружил цыганку в дикой пляске.

Девка смеялась, Мирча тоже. Согревающий костёр потрескивал неподалёку. На сырой земле росла первая трава, кое-где пробивались голубые первоцветы. Эти цветы показались ему особенно красивыми. Ни в Приморье, ни в перелеске, что рядом с городом, никогда не появлялись такие крупные лепестки. А почки на деревьях? Правда, в темноте ветки казались голыми, но при ясном свете Мирча видел, что на них вот-вот появятся маленькие листочки, клейкие и шёлковые наощупь.

Только сейчас он понял, насколько табор стеснял его и не давал дышать – в спину вечно кто-то глядел, плёл небылицы, навязывался, выслеживал, говорил, что было правильным, а чего следовало бы избегать. Его вечно поучали, боясь, что будущий вожак вырастет малодушным и недостойным, доходило до нелепицы, когда Зурал кричал на него за успешное дело. Подумаешь, увёл кобылицу у городничего! Как будто цыганам не всё равно!

А в чистом поле, пусть и прохладном, словно вырастали крылья, причём сразу же расправлялись и вынуждали кружиться. И Чарген, испуганная и молчаливая, смеялась и бежала рядом с ним. В её глазах зажглись огоньки. Да, они оба любили жизнь, настоящую и вольную, а не ту, которую вели таборные цыгане, связывая себя с ног до головы. Подумать только: одно неправильно сказанное слово могло сгубить целую семью и бросить тень на их друзей! Это ли не безумие?

- Чарген, - Мирча притянул её к себе, - ты сильно переживаешь из-за свидетелей?

Она недоумённо уставилась на него, а, осознав, покраснела и опустила голову. Без свидетелей у них не могло быть первой ночи, иначе кто потом скажет, что Мирча взял её невинной, а Зурал ни разу не прикоснулся к жене?

- Давай просто сохраним простыню, - отозвалась цыганка. – Всё равно сильнее уже не опозорюсь.

- На тебе нет позора, - вырвалось у него. – Я беру тебя чистой, а отец… Да что он вообще думал, когда пренебрегал тобой?! Разве так ведёт себя муж с женой?

Наверное, не следовало этого говорить. Мирча прикрыл рот и обнял Чарген. Он не мог не любить отца, родня всё же, да и табор не был ему безразличен. Но что же это за жизнь, когда нельзя находиться рядом с той, кого выбрало сердце?

В ту ночь они ели подгоревшую картошку, а после грелись у костра. Чарген вынесла белую простыню, заранее заготовленную.

- Вина бы, - усмехнулся Мирча. Красный хмельной напиток усиливал страсть и убавлял боль. Такой пугливой девке не помешала бы чарка, но бутылки не нашлось.

Он решил не томить ни себя, ни Чарген, поэтому скинул рубаху и прильнул к цыганке, желанной и наконец-то своей. Главным их свидетелем стала, как ни удивительно, луна, вечная покровительница влюблённых, воров и убийц.

3.

Если бы подобное сотворил Зурал, она бы не пережила. Жуткая боль в животе стихла лишь под утро, когда настало время отправляться в деревню. Чарген выдохнула и поднялась на ноги. А ведь это первая ночь! Замужние цыганки переживали подобное каждый раз, некоторые даже гордились. Что там хорошего, непонятно.

Они остановились неподалёку от Ольховки – небогатой деревеньки без постоялого двора. Чарген выбрала крайний дом и, протерев глаза, принялась выть так, как учили: про голод, пьющего и бьющего мужа и тяжкую кочевую жизнь. Да, верили не все, но в каждой деревеньке находилось несколько жалостливых баб, которые узнавали себя в заплаканной цыганке и подносили хлеба, муки, морковки, немного сала, картошки, пшена – в общем, всего того, что давным-давно лежало в амбарах.

К кибитке Чарген вернулась навеселе и с полным мешком овощей. Довольный Мирча обнял её и предложил не тратить время на завтрак, а сразу отправляться в путь.

- Перекусим в городке, тут рядом, - ответил цыган.

Она кивнула. Это было необычно, но вполне ожидаемо. Если за ними ехала погоня, то лучше не разводить лишний раз костёр, не варить похлёбку, а сняться с места пораньше и уехать. Вряд ли «хвост» будет преследовать их аж до Омска. Вот там и передохнут, а пока – дорога, дорога и ещё раз дорога.

Чарген запрыгнула в кибитку, и Мирча тут же погнал коней. Хорошо бы на постоялом дворе помыть их. Цыгане могли ходить грязными целый год, но с лошадей всегда сдували пылинки. Да и в кибитке висела подкова – оберег, притягивающий удачу.

Чарген покосилась в угол, где лежала скомканная простыня с красным пятном. Живот заныл. Если каждая ночь будет такой, придётся попросить Мирчу, чтобы взял вина или самогона, иначе она не выдержит. Жаль, не додумалась спросить таборных женщин, каково оно и бывает ли так, чтобы без боли. Хотя кто ж признается?

А может, это её Бог наказал за то, что сбежала от Зурала с его сыном? Чарген съёжилась в ком и перекрестилась, прося прощения. Она была бы честной женой, если бы непокорному сердцу не вздумалось полюбить другого, моложе и красивее. И всё же на душе лежал камень, он давил и не давал спокойно прикрыть глаза. В полумраке ей являлись Зурал и Рада, которые смотрели с укором и качали головами, мол, что же ты, девка, сделала.

Чарген вслушивалась в скрип колёс. Иногда казалось, что вслед за кибиткой несётся какой-нибудь цыган на лихом коне, но нет – то был весенний ветер, гоняющий пыль по тракту. Время от времени мимо проезжали торговцы на своих телегах.

- Не тревожься, - сказал Мирча, когда она высунулась в очередной раз. – К вечеру доедем до Михайловки, там и заночуем, а оттуда махнём аж в Сорочинск.

- Это где? – задумчиво спросила Чарген. Она слышала про Омск и про холодные сибирские леса от своего хозяина, но смутно представляла, как выглядели остальные города.

- Под Саратовом, - объяснил он. – Поездим по южным городам и подберёмся оттуда к Омску.

- Не там ли жуткая хворь[1] гуляла? – её затрясло. – Слухи ходили, будто на юге чума объявилась и косила всех подряд. Ещё когда я… Ну, танцевала…

- Было дело, - махнул рукой Мирча. – Но что нам до той хвори? Меня, знаешь ли, ни одна зараза не брала никогда!

- Повезло, - вздохнула Чарген.

Она часто болела с малолетства. Поначалу хозяин хотел продать ни на что негодную девку, а потом почему-то передумал – лишь изредка выставлял на торги и ломил цену, надеясь, что какой-нибудь купец щедро заплатит за плясунью. И неважно, что Чарген двигалась по подмосткам совсем неумело, спотыкаясь через шаг.

Интересно, как выглядели другие города? Её возили с остальными невольницами на разные ярмарки, но почти никогда не выпускали – боялись, что сбежит и затеряется среди пёстрой толпы. Чарген ходила только по деревне, оцеплённой жандармами со всех сторон, или терялась среди многочисленных хозяйских слуг, которые бегали по усадьбе и жутко гордились этим. А уж как они улыбались, когда приезжали гости!

Чарген выдохнула. Кажется, она никогда не забудет прежние времена. Её всю жизнь учили послушанию и приговаривали, что нет на свете ничего страшнее людской молвы. Молодую девку могли пристыдить за что угодно: не поздоровалась, не уважила, не так посмотрела, не пришла на воскресную службу, нарядилась слишком пёстро, не нарядилась к празднику, неправильно замесила тесто, не так сплясала… О, за последнее ей вечно доставалось.

Чарген прилегла на лавку. Да, не мягкая постель посреди натопленной избы, но и не невольничья клетка с соломой на полу. Она поймала себя на мысли, что охотно променяла бы кочевую жизнь на тихий дом в далёком посёлке. Жаль, Мирче не понравится – он живёт лошадьми. Конокрадам и кофарям нельзя долго засиживаться на одном месте. То будет цыганская неволя, даже если он согласится.

4.

Мирча довольно ухмылялся. Он получил всё, чего хотел. Погони, судя по всему, не было. Да и кто мог знать, куда они отправились? Тётка Рада, разве что. Чарген находилась рядом, хорошие кони – тоже. По дороге в Омск наверняка подвернутся статные лошадки. До весенней ярмарки было далековато, а вот побегать по усадьбам и купеческим домам никто не помешает.

Мирча надеялся подарить второй тётке пару породистых коней, а Чарген нарядить в шаль и атласную юбку, чтобы не казалась жутко бедной. Это здесь, в глуши, она бегала в порванном тряпье и выпрашивала жалобным голоском пищу, а при Аглае лучше нарядиться.

Михайловский базар встретил беглецов приветливо. Здесь продавали ягодное варенье, а в ближайшей корчме мужики закусывали рыбой и прятались от злых жён. Мирча, воспользовавшись гомоном, стащил пару пирожков у ближайшего прилавка, затем растворился среди пьяни и попросил корчмаря подать им картошки и сала.

- Переночуем в кибитке? – он вопросительно взглянул на Чарген.

Девка не казалась здоровой – от неё веяло какой-то болезненностью и травяными отварами. Обычно так выглядели бесноватые – бледные, с затуманенными глазами и вечно кашляющие, но если бы дело было нечистым, Рада наверняка бы это поняла. Значит, простая слабость, ничего большего.

- Да, - она кивнула.

Хорошо, что Мирча догадался прихватить шубы, толстые, мягкие и меховые. Редкостные вещи для цыган, но он знал, что без них в сибирских далях делать нечего. Чарген не замёрзнет без костра.

Корчмарь принёс им ужин. Расплатившись, Мирча вышел во двор. Горячая еда раздразнила голодный живот. Он быстро съел удивительно солёную и жирную картошку, закусил куском сала и, оставив посуду у ближайшей лавки, отправился за овсом и водой для коней. Чарген же ела возле кибитки и следила, чтобы никто не подкрался к их добру.

Неожиданно вся Михайловка затряслась от жуткого грохота. Кто-то вдарил в огромный медный колокол, извещая всех о начале вечерней службы. Некоторые покинули корчму и поспешили к церкви. Двор, прилегающий к ней, мигом опустел. Покачав головой, Мирча попросил освободившегося подавальщика заняться лошадьми.

- А вы не молитэс? – покосился на него подавальщик.

- Что ты! - усмехнулся Мирча. – Молимся, конечно, только нынче уж больно устали с дороги.

Тот понимающе кивнул. Сразу видно – не сталкивался ещё с цыганами. В таборе попадались набожные девки, которые не упускали случая поставить свечку в каком-нибудь храме. Мужики смеялись и считали, что то дело бабское – молить Бога о чём-то и верить в милосердие. И Мирча думал так же. Слишком много раз ему приходилось воровать, да и он не раскаивался. Всё равно ведь с господ не убудет, а у простого человека на хорошего коня денег нет.

Впрочем, был у них в таборе один чудной, Богданом звали. Этот цыган не упускал возможности поставить ворованную свечку за упокой родных, а заодно и полазать по карманам в толпе, повертеться около икон в поисках всякого добра и вернуться в табор. По вечерам Богдан хвастался своей набожностью и говорил, что чтит Бога хотя бы за то, что Тот позволил ему хорошо поживиться днём. Забавный цыган, в общем.

Мирче такое не нравилось. Ему казалось, что воровать в церквях могли только дети и голодные бабы, а не здоровые детины. Вот конокрадство – прекрасное ремесло: весёлое, прибыльное и радостное. Сколько огня и задора! Когда лежишь в овраге и предвкушаешь добычу или гонишь лошадей вдаль, надеясь, что никто не заметил, а сердце бьётся в груди бешеной птицей… О, от одного лишь воспоминания на душе становилось тепло.

- Мирча, - окликнула его Чарген, - ты останешься на улице ночевать?

Он помотал головой и полез в кибитку. Вечер наступал быстро. После церковной службы люди расходились по домам, окончательно опустела корчма, гомон стихал – лишь собаки брехали во дворах. Мирча забрался в кибитку. В углу стоял деревянный сундук с поломанным замком.

- Открой, - он зевнул.

Чарген откинула крышку и охнула. Вряд ли девке приходилось видеть настоящие шубы вблизи.

- Почти господское, - она ощупала мех. – Мирча, где ты их взял?!

- Где взял, там уже не найти, - и хитро усмехнулся. – Кутайся и засыпай. Завтра с утра отправимся в путь.

Чарген боязливо осматривала шубы. Интересно, что с ней будет, когда Мирча принесёт ей кучу разных бус, а вдобавок ещё и шаль? Зурал не баловал девку, даже на Рождество ничего не подарил. Мирча вообще не понимал, зачем отец женился. Одно дело – бес в ребро, а другое – когда жена вроде как есть, а вроде как и не нужна вовсе. Жаль, не спросил в своё время.

Эх, Чарген-Чарген… Он взглянул на цыганку. Бывшая невольница вызывала жалость и противоречивые желания. Постоянно хотелось то убежать подальше и не видеть её, то, наоборот, прижать к себе. Иногда Мирче казалось, что они – одно целое, как здоровенный дуб.

И всё же находиться рядом с Чарген было больно. Странные чувства скреблись в груди и не давали покоя. Как только они покинули Приморье, эти ощущения усилились. Мирча подавлял их изо всех сил и не понимал, что происходит. Не поселился же внутри степной вихрь, да и откуда ему взяться в самом начале весны?

Поэтому он ушёл, как только девка заснула. Накрыл её второй шубой, чтоб наверняка не замёрзла, и отправился к конюшне. Возле лошадей всегда спокойнее.

5.

Рада усмехнулась и тут же нахмурилась, изображая печаль. Глядя на это, Зурал и сам чуть было не засмеялся, но вовремя опомнился. Они с сестрой решили сделать большую хитрость, чтобы сохранить достоинство перед табором.

- Узнаёшь дурные вести с утра, - шувани вынула трубку изо рта, - и мигом заболеваешь, ложишься в постель с больным сердцем и лежишь так… Ну, десяток дней.

На том и порешили. Правда, цыгане всё равно болтали о неверной жене и неблагодарном сыне. Одни поражались лицемерию Чарген, другие заверяли, будто много раз видели их с Мирчей вместе, а третьи удивлялись, как эти двое умудрились сговориться под самым носом барона.

Первым в дом Зурала ворвался Луйко. Он топал ногами и жутко хотел отправиться в погоню за беглецами. Рада качала головой, отговаривая цыгана.

- Ты хоть знаешь, куда они поехали? – и прищурилась, всмотревшись в глаза Луйко.

- Нет, но я всех в окрестностях расспрошу!

Он чуть ли не рвал на себе рубаху, обещая разыскать Мирчу и Чарген, а затем привести их к барону для наказания.

- Мой брат болен, - строго сказала Рада. – Ему не нужны сейчас лишние потрясения. Поверь мне: пройдёт время – и они сами явятся, как миленькие.

Луйко ушёл, громко хлопнув дверью. Зурал, слышавший всё из соседней комнаты, тяжело вздохнул. Если он не накажет беглецов, то это сделают цыгане. Стоит Мирче показаться на глаза кому-нибудь из таборных – и всё. Конечно, первым делом пострадает Чарген, не зря же она появилась в их жизнях. Но до бывшей жены Зуралу не было дела.

- Стоило выбрать пострашнее цыганку, - фыркнул он. – Авось пронесло бы.

- У любой ворожбы есть свои последствия, - Рада пожала плечами. – Чем сильнее, тем тяжелее. Думаю, ты сам понимаешь.

Сестра не впервые напоминала об этом Зуралу, как будто хотела, чтобы он передумал и попросил её остановить влияние колдовства. Зря надеялась. Не будет Чарген покоя и свободы, особенно теперь. Пусть мучается, раз решилась бежать.

- А ведь я её недооценил, - усмехнулся Зурал. – Думал – бесхарактерная и бесталанная, а оказалось во как.

Смелый и дерзкий поступок девки напомнил ему о Кхаце. Возможно, Мирча не зря её выбрал и всё сложится так, как должно.

Во дворе поднялся шум. Зурал цокнул языком и выглянул в окно. Лишь бы не вернулись! Рада вышла в сени, чтобы разузнать, с чего вдруг цыгане загомонили. Не прошло и лучины, как сестра вернулась мрачнее грозовой тучи.

- Годявир повесилась в хлеву, - сообщила она.

Вот тебе и весть! От неожиданности Зурал перекрестился. На душу будто бы рухнул громадный камень. Уж что-что, а эту кашу придётся расхлёбывать самому. Наверняка Рамиро захочет поговорить, а ведь ещё поминки, и это в то время, когда надо собираться в дорогу и уходить из города.

- Одни беды в этом Приморье! - он рухнул на постель. – Одни беды…

[1] В 1830 и 1848 годах разразились эпидемии холеры. Продолжавшаяся более месяца эпидемия 1830 года унесла до 10 000 человек (с) материал взят из Википедии

XIII. Постоялые дворы и огненное поле

1.

В Сорочинске они пробыли недолго. Чарген страшилась неясной хвори, о которой болтали на каждом шагу. Иной раз девке мерещились больные, завёрнутые в грязное тряпьё, на что Мирча посмеивался и говорил, что то простые пьяницы, забывшие дорогу к собственному дому. Из Сорочинска они выехали к Оренбургу, где у Мирчи был знакомый кофарь Митька. Обычно они виделись на югах и вечно торговались. Митька, как и всякий цыган, желал продать подороже, а Мирча – купить получше да подешевле.

Чарген осталась у постоялого двора. Пока ехали, девка вечно высовывалась из кибитки и убегала к ближайшему посёлку. Возвращалась она всегда с добычей. В городах же ей приходилось сторожить кибитку и смотреть, чтобы мальчишки не трогали лошадей. Если поначалу Мирча переживал, то теперь оставался спокойным, веря, что его жена справится.

Церквушки, старые избы, купеческие домики и где-то вдали – богатые усадьбы, стоящие отдельно от всех остальных домов. Мирча полюбовался на удивительно белый камень, завистливо цокнул и побрёл к торговым рядам, где толпились люди. Всё как всегда: плохонькие меха, потёртые каменья, разная снедь, сбруя для коней у кузницы, девичьи тряпки, которые даже хорошенькая цыганка не станет носить. Неудивительно, ведь лучшие товары отправлялись в усадьбы, а хорошие остатки быстро раскупались. После обеда на лотках не лежало ничего толкового. Убедившись в этом, Мирча отправилась дальше, к страшным рядам, где плакали невольники и ржали лошади.

Коней в самом начале весны ещё не брали так охотно, как летом, чем и пользовались самые хитрые цыгане, желая взять за бесценок объезженного скакуна. За породистого и статного Мирча был готов торговаться до глубокой ночи. Совсем рядом послышалась ругань на родном языке. Он усмехнулся и ускорился.

- Тэ явэньти бахтало! – Мирча мимоходом осмотрел цыган и покосился на лошадей.

Вычищенные до блеска кони лишь на вид казались лихими. У одного – замазанные пятна, у другого – удивительно ровные зубы (интересно, сколько времени над ними трудились?), у третьего – дряблые ноги. У самых дальних Мирча заметил плохо очищенные копыта. Да уж, видать хороших уже раскупили или ещё не привезли.

- Выбирай, золотой, - улыбнулись в ответ торговцы. – Сильные кони, волевые, но сильные и быстрые, как ветер в поле.

«Прямо-таки чистые брульянты», - ехидно подумал он.

- Благодарствую, ромалэ, - отозвался Мирча. – Я похожу погляжу и подойду попозже.

Интересно, из какого они табора и знают ли отца? Да наверняка знали, они ведь с Чарген не так далеко отъехали. Прошло всего ничего – треть месяца. Временами Мирча оглядывался на обратную дорогу и думал: каково оно – однажды вернуться в табор? Он ведь не просто сбежал, а отказался от отца. Мог ли цыган после такого стать вожаком? Ходить в служках и выслушивать смешки от Луйко Мирча не собирался.

Цыгане вернулись к своему разговору, поняв, что гость не собирается ничего покупать. За лошадьми сидели несчастные невольники в своих клетках. Их продавали вместе с разным скотом, кого подороже, кого подешевле. Наверное, в Оренбурге это был самый оживлённый ряд. Мирча фыркнул и свернул в переулок. Нечего ему делать на таком базаре. Кони паршивые, а в плачущих и забытых Богом людях не было ничего прекрасного.

Пришлось вернуться на постоялый двор к родной кибитке, где его ждала Чарген. Девка стояла на улице и кормила Золотка морковкой. Вороной жевал овёс. Имя ему Мирча так и не дал. Сперва хотел придумать что-то дивное, а потом подзабыл. Конь подрос, оставшись безымянным. Наверное, это и было его особенностью.

- Куда дальше? – Чарген вопросительно взглянула на Мирчу.

- В Новокалиновый, - он зевнул. – Проедем мимо казачьей станицы, остановимся в деревне неподалёку, а оттуда махнём в Троицк.

За Оренбургом встречалось много казаков с хитрыми узкими глазами. Таких и в Троицке будет много. О, этот-то город Мирче был по сердцу! Там торговали и меняли всё, что угодно – от лучших невольниц до монет. На ярмарку в Троицке съезжались со всех окрестностей, других поглядеть да себя показать.

- Не люблю Троицк, - нахмурилась Чарген.

Ещё бы. Некоторых невольниц продавали казакам или узкоглазым иноземцам, не знавшим русской речи. Что те творили с девками, Мирча не хотел знать. Но пропускать большую ярмарку из-за бабы он не собирался. В конце концов, посидит в кибитке, с неё много не убудет.

- Мы недолго там пробудем, - пришлось тут же успокоить девку. – День-другой всего, а потом в Маслово.

Из Маслова – в Курган, из Кургана – в Казанское, из Казанского – в Москалёнки, что под Омском. Такая вот дальняя дорога. Правда, в Троицке Мирча надеялся задержаться подольше: смазать колёса, проверить, хорошо ли закреплены доски, прочистить копыта коням, а заодно и сторговать какую-нибудь лошадку. Или увести, если не дадут купить. Уж это-то ему никто не помешает сделать.

- Мне всё ещё не верится, - Чарген прижалась к нему и договорила шёпотом: – что мы сбежали.

- То ли ещё будет, - он усмехнулся. – Разживёмся лошадьми и создадим свой табор, а?

Девка засмеялась. Не поверила, а ведь зря. Мирча мог взять под своё крыло сибирских цыган и повезти их далеко на юг, где не было ни широких холодных лесов, ни журчащих речек, зато всегда грело солнце и никто не замерзал посреди зимы. Захотят ли люди покидать привычные места? Он не знал, но попробовать стоило.

2.

Никогда ещё Чарген не приходилось столько разъезжать. Табор Зурала кочевал, останавливаясь возле сёл и хуторов на четыре дня. Иной раз могли целую седмицу простоять, но не вот так, когда приходилось просыпаться в трясущейся кибитке и вспоминать: вы теперь в бегах. На душе становилось и радостно, и грустно.

Мирча ведь вырос в таборе. Каково ему было покидать родных, и не просто уезжать, а предавать? Чарген кусала губы, заламывала руки и молилась у церквей, когда они останавливались в какой-нибудь деревне. Вина вилась змейкой по шее и душила её ночами, не давая покоя. Не зря ей снились Зурал и Рада, которые смотрели с укором, мол, увела единственного сына, хороша же жёнушка!

И с Мирчей ладилось плохо. Их то тянуло друг к друга так, что сводило зубы, то, наоборот, не могли находиться рядом, смотрели по разным сторонам и старались не заговаривать лишний раз. Холод, дикий огонь и снова холод. Божья кара, не иначе. В общем-то, заслужили.

Чутьё подсказывало Чарген: они не будут счастливы. С каждым днём это становилось виднее, и она со страхом ждала момента, когда Мирча прогонит её или оставит где-нибудь в сибирской глуши, а сам отправится в родной табор и заживёт с какой-нибудь девкой.

Когда Мирча нарочно остановился возле кузницы и сказал, что им придётся задержаться в Троицке чуть дольше, Чарген не удивилась – лишь скрылась в кибитке и пожаловалась на недомогание. Она понимала: ему нужны лошади. А в Троицке как раз торговали, и притом хорошо. Даже у окраины слышались крики зазывал, ржание и плач невольников. Пришлось зажать уши и засунуть голову в шубу.

Мирча ушёл. Наверное, побежал высматривать добрых коней. У Чарген на лбу выступил холодный пот. Она не могла не слышать полностью – рынок гудел, словно пчелиный улей. Там звенели цепи и монеты, а ещё – колокола. Заслышав отзвуки последних, Чарген крестилась, умоляя Бога проявить милосердие и простить её, никчёмную девку, лишённую всего. У неё было лишь любящее сердце, да и то прогнивало потихоньку, перемалывалось с болью во что-то чёрное и совсем уж гадкое.

Но она будет любить Мирчу даже с огромной червоточиной внутри, даже если её глаза угаснут раз и навсегда. Чарген чувствовала себя его частью, и иначе быть не могло. Когда Мирча оставит её, она или будет жить ради их детей, или умрёт. Уж это-то она решила твёрдо.

Время тянулось медленно. Тело знобило. Зря забивалась под шубу – не согревало, да и от треклятого шума не спасало. И зачем ему сдался этот Троицк?! Одно горе от громадных ярмарок с кучей жандармом и больших базаров, где пьют, грабят друг друга и плачут!

Колокола зазвонили настойчивее, чем раньше. Видимо, вечерняя. Чарген высунулась из кибитки, чтобы взглянуть на отдалённую церкву из белого камня. До чего же красивая, с позолоченными куполами. А народу, народу-то сколько! Огромная толпа стекалась к кованым воротам, чтобы помолиться и воздать Богу хвалу за прожитый день. А вот и Мирча. В церкву он не ходил, да и Всевышнего не особо жаловал – постоянно шутил и говорил такие слова, что даже ей, верной жене, становилось не по себе.

- Смотри, каких красавцев достал, а! – он вёл под уздцы двух коней, снежных и сияющих. – Еле выторговал у этих кровопийц, чтоб им вечно дрянные монеты менять!

- Хорошиииии, - протянула Чарген. – Только вот с четырьмя лошадьми ехать несподручно.

- Завтра съезжу в одну деревушку и перепродам казакам, - усмехнулся Мирча. – У них таких брульянтовых сроду не бывало!

Наверняка ругался и торговался так, что весь базар слушал. Иначе бы не вернулся довольным. Если цыган платил по-честному, то оставался в дураках. Хотя Чарген считала, что каждый порядочный человек заслужил монет за собственный труд. Но разве ж с цыганскими обычаями поспоришь? До встречи с Зуралом она не жила в таборе, хоть много слышала про цыганскую кровь.

- А в Маслово когда поедем? – Чарген нахмурилась.

Мирча взглянул так, что стало страшно. Как будто перед ним находился Луйко или особо жадный торговец, а не собственная жена.

- Скоро, - сухо произнёс он.

Значит, задержатся ещё на пару дней. Когда речь заходила о лошадях, Мирче сносило голову. Он бегал туда-сюда, вопил от радости, сыпал монетами, ругался и целовал свою добычу так, что девкам становилось завидно.

Чарген молча ушла в кибитку и закуталась в шубу. Мирча зашёл следом, оставил на лавке хлеб с салом и отправился к выходу. Остановить бы, обнять, да только её сковала дикая слабость, ни подняться, ни произнести хоть слово. Так и осталась лежать, смотреть в потолок и ощущать, как постепенно подкрадывается погибель.

Одного ей было жаль – что не удастся свидеться с Зуралом и Радой, кинуться им в ноги и попросить прощения. Конечно, её бы отхлестали плетьми и прогнали прочь, но это гораздо лучше, чем вина-отрава, которая металась по телу вместе с кровью и вынуждала Чарген лежать без сил или молиться, крестясь трясущимися руками.

Так бы, наверное, и померла, но повезло – Мирча вернулся и неожиданно обнял за плечи. Что ж, ради такого стоило пожить ещё.

3.

Жаль, по картам нельзя было определить путь. Зурал смотрел, как Рада тасовала колоду и раскладывала потёртые картинки крестом, а после долго всматривалась и хмыкала, поднимая то одну карту, то другую.

- Дорога дальняя, - наконец, подала голос. – Вижу путь, который тянется долго-долго. Особых горестей у них нет, но и лада тоже. Живут как привязанные, разойтись не могут. Мирчу к свободе и коням тянет, а её – к земле, к дому.

- Но они ведь не расстанутся? – со страхом уточнил Зурал.

- Куда там, - махнула рукой Рада. – Не могут они по разные стороны разойтись, сам знаешь. Ворожба сильнее любви держит. Только плохо им вместе, - она покачала головой.

- Лишь бы Мирча жив был.

Остальное его не волновало. Для таборных Зурал только недавно встал с постели и ещё не оправился. Поэтому никто не решался говорить с ним о Мирче и Чарген – все делали вид, будто ничего не произошло. Правда, надо было решить вопрос с преемником, ведь Зурал был не молод. Кому вести табор, когда его не станет? Уж не Луйко ли?

Молодой цыган вертелся возле их дома, как лис – у курятника. Тут и слепой бы всё понял. Вот только Зурал не собирался уступать – надеялся, что дождётся возвращения Мирчи, а там уж как-нибудь сладятся.

Рада собрала карты, перетасовала и вышла из комнаты. Как и все остальные, она собиралась в дорогу, перенося вещи в старую добрую телегу. Зурал предлагал перебраться в его кибитку, новую, недавно купленную у болгар, но та лишь покачала головой, мол, свой дом есть – чужого не надо.

Мири приоткрыла окно, впуская весенний воздух. На улице шумели девки – вывешивали постиранное бельё и переговаривались друг с другом. Наверняка делились последними сплетнями и мечтали о предстоящем пути.

- Куда сперва отправитесь? – поинтересовалась Мири.

- Куда лошади понесут, - отозвался Зурал.

Он и сам не знал, куда вести табор. Может, проехаться по южным деревенькам, пока пахло весной? А то ведь придёт лето – и придётся им ездить по северным городишкам, барахтаться в речках, прячась от палящего солнца… С другой стороны, откуда ему знать, где находились Мирча и Чарген? Не хватало ещё столкнуться с беглецами нос к носу!

- Далеко они уехали, брат, - вздохнула Рада. – Дорога там неблизкая, целый месяц аж. Вряд ли ты их встретишь в наших краях.

Зурал тяжело вздохнул. Со стороны повеяло полынью. Сестра снова раскуривала трубку. Любила она это дело, хоть и без того все зубы были жёлто-чёрные, как будто дёгтем измазали. Впрочем, у него самого не лучше – один вот даже болел недавно, но Рада пошептала что-то, и сразу отпустило.

В Приморье зеленела трава, у окон летали птицы. Оттого цыганам не сиделось на месте. Не только Зуралу казалось, что южный город принёс им сплошные беды. Если так, то всё закончится через несколько дней. Уже послезавтра цыгане уедут из злосчастного места.

На столе закипал самовар. Мири разливала чай по кружкам. Где-то в стороне звенели колокола. Зурал взглянул в окно и припомнил, как Чарген отлучалась в церковь. Наверное, тогда-то они и сговорились. В доме оно никак не могло случиться, ведь девка всегда находилась при нём. Разве что… Зурал взглянул на Раду и прищурился. Знала ли что-то сестра-ведьма? А если знала, то почему не предупредила?

По случайности он задал последний вопрос вслух. Рада хмыкнула, пустила кольцо дыма и ответила:

- Я догадывалась, что так будет. Останавливать буйную любовь себе дороже, да ты и сам должен знать.

- Какая там любовь?! – вскричал Зурал. – Выпороть девку, да и только. Делов-то, подумаешь.

Рада цокнула языком и отвернулась, мол, как знаешь. Он-то знал: Мирчу и Чарген нельзя было разлучать. Что же тогда сделал бы? Разорвал ворожбу и связал сына с тем же Луйко, чтобы за него стояла горой не какая-то там невольница, а самый настоящий цыган.

Мири ела одну сушку за другой и не вмешивалась в дела таборных. Она слишком многое повидала на своём веку. Говорили даже, что старая цыганка ещё девчонкой пережила осаду, когда город почти взяли в кольцо и вот-вот сомкнули бы, да не успели – пришло подкрепление. До того Мири пела и плясала как могла, а потом влилась в жизнь хоровых цыган.

Зурал не знал, как хозяйка дома относилась ко всякой ворожбе – каждый раз, когда они с Радой говорили о колдовстве, Мири притворялась глухой или занималась своими делами.

- А ты что думаешь? – неожиданно он спросил её.

- Тебе честный ответ? – городская цыганка поджала губы.

- А давай, - махнул рукой Зурал. В конце концов, хуже не станет.

- Думаю, что ты старый дурак, которому на старости лет вздумалось потешиться, - Мири поднесла кружку чая к губам и сделала глоток.

Вспышка злости на мгновение ослепила его. Уж как захотелось накричать на глупую бабу! Но Рада нарочито громко кашлянула и так посмотрела на Зурала, что тот сразу пришёл в себя и понял: Мири-то ничего не знала про ворожбу. Да и никто не знал, кроме них двоих.

Со стороны всё выглядело так, будто Зурал женился на девке-невольнице, а та сбежала с его сыном, променяв старого мужа на более молодого. И многие девки, осуждавшие Чарген, на её месте поступили бы так же.

- А пёс с вами, с бабами, - он схватил жменю хрустящих сушек и ушёл к себе. Ему тоже надо было складывать добро и собираться в дорогу.

4.

Маковое поле горело огнём. Пламя с треском сжирало траву и тянулось к небу. А там, под синевой, каркали вороны. Мирча смотрел на пожар и понимал: там, внутри, он забыл что-то важное, что-то, без чего никак нельзя обойтись.

- Мирчаааааа! – Чарген потащила его за рукав. – Бежим же, родной, бежииим!

Но он стоял на месте, несмотря на вопли цыганки. Его волновало пламя и то, что пряталось внутри. Могло ли быть так, что огонь всего лишь хотел защитить? Надо было убедиться! С этой мыслью Мирча шагнул вперёд. Лицо тут же обдало жаром.

- Что ты творишь?! – всхлипнула Чарген. – Нам надо ходить!

- Нет, - он поднял голову и взглянул в небо. – Мне надо туда.

И ринулся. Последнее, что он услышал – дикий крик девки, переходящий в вороний хрип. Могло ли быть так, что цыганка всё это время пыталась его сгубить?...

Мирча проснулся в холодном поту. Кибитка тихонько поскрипывала. Чарген сидела снаружи и напевала что-то себе под нос. Они ехали из Троицка в Маслово. Тут-то он и вспомнил, как перепродал добрых коней на ярмарке. Поначалу было жалко. Эх, словами не передать, насколько сильно Мирча хотел их оставить. Но Чарген вперла руки в бока и сказала, что они никогда не доберутся к Омску с четырьмя лошадьми, да и погоня их в любой момент настигнуть может. И что тогда?

Пришлось махнуть рукой и смириться. Перепродал, получил деньги, отгулял и вернулся к родной кибитке пьяный, заверив Чарген в своей любви. Впрочем, сейчас он думал иначе – с цыганкой-беглянкой дел не сделаешь. Мирча надеялся оставить её у тётки в Омске, чтобы пожила, освоилась. А через год-другой можно будет и вдвоём спокойно ездить, бывать то тут, то там.

«Не нагулялся ещё?» - спросил он сам себя. Да нет, к бабам не сильно тянуло, скорее к свободе и лошадям. Как так вышло, что он ввязался в чужую женитьбу и больше не может жить без Чарген? Мирча много раз ломал себе голову, пытаясь понять, чего ему хочется больше: жены, оравы детей или господских усадеб без сторожей и с огромным лошадиным выводком? Сколько ни думал, а до сих пор не разобрался.

- Чарген, - он высунулся из кибитки.

Девка обернулась и чуть было не отвлеклась.

- С добрым утром, - она продолжила всматриваться в дорогу и держать коней в узде, чтобы не несли со всей дури.

- Пойди приляжь, - Мирча постарался произнести это ласково. – Я справлюсь. Вечером будем на месте, вот увидишь.

- Тпррруу! – Чарген остановила лошадей.

Они встали посреди дороги. Мирча протёр глаза, ушёл в кибитку за тулупом, наспех набросил его и вернулся. Девка мигом подлетела и обняла со спины. Её сердце билось так быстро и громко, что стало не по себе. Конечно, всякий цыган любил смущать девок, целовать их в румяные щёки и заботиться о хорошей жене, но у них с Чарген всё было как-то по-другому, криво и косо. И без неё Мирча своей жизни тоже не представлял.

- Я остановила нам пироги на лавке, - отозвалась Чарген. – Как захочешь есть, перекуси. Как переночуем, схожу в саму деревню.

- Спасибо, - ответил он.

Цыганка с облегчением ушла внутрь кибитки. Он услышал шуршание ткани. Скорее всего, укуталась в шубу и легла на лавку. Чарген нравилось заматываться в мягкий мех с головой и засыпать. Пожалуй, такой её Мирча любил больше всего – умиротворённой и не желающей ничего, кроме спокойного сна.

- Но! – крикнул Мирча, и снизу послышался стук копыт. Колёса кибитки заскрипели. Кони пошли ровным шагом. Где-то вдали замаячил редкий перелесок. За ним скрывался очередной хутор.

Что ж, подходящее время подумать о сне. Тётка говорила, что кошмары не появлялись так просто – то мог быть страх, терзающий людскую душу, а могла быть и порча, наведённая обиженным человеком или завистником. Если совсем честно, Мирча боялся, что Рада прокляла их с Чарген, послав вслед беды, лишения, горести и злые сны, где не будет покоя.

Он прикусил губу. Что тут поделаешь? В табор не вернёшься, прощения не вымолишь. Оставалось лишь сжать зубы и терпеть. Как подвернётся шувани, Мирча обязательно спросит и всё узнает, вот только… Стоило ли доверять чужому человеку свои тайны? Конокрад, который увёл жену отца и сбежал от родни! Шутка ли?

Изнутри кибитки послышались всхлипы. Чарген плакала. Мирче хотелось зло подстегнуть коней, чтобы понесли изо всех сил, но он сдержался, до боли сжав зубы. Всё этой девке не так, даром что бывшая невольница! Как будто не угодишь вообще, хоть бери и возвращай обратно отцу!

Он мог бы много чего сказать цыганке, но чуял, что то к добру не приведёт. Помолится и повесится где-нибудь в сарае. И зачем, зачем его глупое сердце полюбило? Одни беды от этой напасти – сплошные слёзы, попытки сбежать, напиться от души и отвращение, сменяющееся страстью.

Нет, ну точно проклятье! Тёткина рука, не иначе. Мирча узнавал её след. Видал он такое раньше, когда человеку становилось не холодно и не жарко, не хорошо, не плохо, а ноги постоянно несли невесть куда, и вся его душа вопила, требуя чего-то неизвестного. Вот ведь невидаль!

- Ну ничего, доберёмся до Омска – передам я тётке пару ласковых словечек, - едва слышно шикнул Мирча и, не удержавшись, дёрнул поводья так, что кони заржали от внезапной боли и побежали ещё быстрее.

XIV. Зёрна колдовства

1.

Цыгане покидали Приморье с облегчением. Радости не было – каждый второй мрачно смотрел на городские стены и вздыхал, вспоминая зиму дурными словами. Зурал повёл табор по Приморской губернии. Как и обычно, они ездили по югу, наслаждались морем до первой жары, а после стремились на север к лесам и степям.

За его кибиткой ехали телеги. Девки пели про волю и дорогу, ребятня играла, перекидываясь старыми подвесками и ржавыми гвоздями из-под лошадиных подков. Сбоку показалась Рада. Одним глазом она следила за конями, а другим – за Заррой, которая была на сносях. Зурал помнил последнюю ещё девчонкой, а теперь уже почти мать. Как же быстро пролетало время!

- Баро, - к нему подъехал Луйко.

- Будь здоров, - Зурал криво улыбнулся.

Он прекрасно понимал, что этот мальчишка однажды заговорит с ним и спросит про Мирчу, про то, кто будет преемником и поведёт табор дальше.

- Разрешишь вопрос, а, баро? – Луйко искоса взглянул на Зурала.

- Ну давай, чего уж там, - как можно спокойнее ответил тот.

- Ты уже выбрал преемника?

Зурал прищурился и осмотрел цыгана. Оборванец в дырявых штанах, четвёртый сын в семье, не умеющий даже коня увести у подслеповатого господаря. Можно ли было доверить такому табор? Вряд ли. Впрочем, лишать мальца надежды он не собирался – даже из Луйко мог вырасти достойный цыган.

- Нет пока, - Зурал пожал плечами. – Когда выберу, ты непременно узнаешь об этом.

Луйко понял это по-своему. Усмотрел намёк в словах барона и с радостным хохотом отъехал подальше. Если будет хвастаться и высоко задирать нос, то точно не станет следующим бароном.

Зурал нахмурился. Ему не нравились подобные мысли. Это означало, что он смирился с побегом Мирчи. А что, если так и не удастся повидать единственного сына до смерти? Хоть бы письмо написать, да только куда отправлять-то? Нет, тут лучше прибегнуть к помощи сестры. Рада погадает, подскажет, увидит ли он Мирчу и успокоит добрым словом.

Хмурое утро перетекло в день, такой же пасмурный. Тёмно-серые облака кружили вверху и сгущались всё сильнее. Казалось, ещё немного – и взорвутся тучи множеством капель, намокнет земля, лошади начнут ругаться и недовольно фырчать, топча копытами хлюпающую грязь.

Зурал решил не медлить и остановил табор возле Каменского, повелев собирать хворост и разжигать костры, пока не пошёл ливень. Девки мигом спрыгнули из телег и побежали к деревенским домам выпрашивать пищу, следом побежали дети. Цыгане загудели, переговариваясь друг с другом. Кто распрягал коней, кто таскал им овёс, кто таскал сухие ветки… Только Рада и Зарра сидели в стороне. Оно и понятно: ни ведьме, ни бабе на сносях не положено было работать.

Если совсем по-честному, то цыгане не отправлялись в путь потому, что ждали, пока Зарра разродится. Но дитя не торопилось вылезать, и девка махнула рукой и сказала, мол, лучше в дороге да в родной телеге, чем в чужом городе, который принёс столько горя. На том и порешили. Хотя Зурал вообще не думал ни про Зарру, ни про её ребёнка. Рожали и в худшие времена.

Сбоку замаячил Рамиро со своими девками. Его дочери сделались жутко молчаливыми и хмурыми после смерти Годявир. Сам Рамиро ничего не говорил – лишь иногда поглядывал на Зурала с укоризной. Да, Мирча свёл девку с ума и украл кибитку её отца. Вышло плохо – пришлось заплатить добрым конём, чтобы старик не обижался. Кто же знал, что Годявир наложит на себя руки? Она ведь была ладной, за словом в карман не лезла и торговалась едва ли не до смерти за каждую монету. Славная цыганка, в общем. Была.

- Не жалеешь? – Рада подошла к нему.

Сестра часто спрашивала Зурала, как будто ей самой хотелось повернуть время вспять и отказаться от обряда. Неужели она сочувствовала девке? Он не был уверен до конца, хоть и ясно видел, насколько Раде не нравилось их решение.

- Поздно жалеть, - хмыкнул Зурал. – Чего ты вечно вспоминаешь старое?

- Я думала, так будет лучше, - сестра вздохнула. – Но не получилось.

- Ты как будто не рада, что Мирча жив, - он сжал руки в кулаки. – Мой чаворо жив, а это главное, понимаешь?

Рада ничего не ответила и вернулась к Зарре. Вот ведь совестливая какая! Зурал со злостью подумал, что такой жалостливой бабе нечего делать в рядах шувани. И почему дар достался именно ей? Некоторые ведьмы и вовсе не перебирали средствами: наводили порчу, губили мужей или жён, заставляя тех сгорать за считанные дни, вытягивали всю душу из человека и пели так, что даже самого храброго цыгана передёргивало от страха.

Их Рада же собирала травы, настаивала, делала разные отвары, заговаривала хвори, принимала роды и крестила младенцев по-цыгански, протирая их солёной водой и полынным раствором. Иногда она плела обереги или давала девкам красные нити, советуя повязывать на правое запястье и носить, а если лучше не становилось – значит, надо было несколько раз сходить в церкву: в один – поставить свечку и пронести оберег над пламенем, а во второй – промыть его святой водой.

Она могла изгнать из бани анчуток и заставить любого гаджо впустить цыган, чтобы те могли спокойно принять роды у очередной бабы; могла связать оберег на удачу или заговорить гвозди от подковы на счастье или порчу. Но то всё баловство – Зуралу приходилось видеть других шувани, которые проводили жуткие обряды и приносили в жертву петуха или курицу.

Рада же шикала и говорила, что она хоть и ведьма, но всё-таки христианка, а потому не станет марать руки и раздавать почести злым и вечно голодным духам. Табору этого хватало. Зуралу хотелось бы большего, но требовать чего-либо от ведьмы он, к сожалению, не мог.

2.

Когда они приехали в Москалёнки, Чарген заволновалась. Мирча оставил её на постоялом дворе, а сам понёсся расспрашивать, где живёт Аглая Никифоровна Чернородная. Поначалу косились с недоверием. Пришлось признаться, мол, дальние родственники пожаловали.

- Тутоти они, в Москалёнках живут, - отозвался какой-то бородач, сидевший у порога. – Значиться, за церквой белокаменные дома, там и найдёте.

Мирча подал бородачу пару медяков и вернулся к кибитке. Он собирался переодеться – не показываться же на глаза тётке в дорожном лохмотье. Тогда Чарген чуть ли не падала без чувств от переживаний, но как оказалось – зря. Аглая Никифоровна обрадовалась родне из южного табора. Поначалу расспросила, как там Зурал и Рада, как кочуют, где бывают, а после, прищурившись, посмотрела на Мирчу и попросила рассказать правду и не юлить.

- Я ещё не лишилась головы, чтобы думать, будто ты притащился под Омск просто так, - сказала Аглая Никифоровна.

Признаться частно, Чарген боялась этой женщины побольше, чем Рады. Худощавая, с орлиным носом и огромными зеленющими глазами, она смотрела так, что всё внутри замирало. Вот и Мирча не выдержал – рассказал всё как было: про Чарген, про её свадьбу, про то, как они полюбили друг друга и долго мучались.

Аглая Никифоровна помолчала, подумала, а после приняла их как дальнюю родню и сказала не трепать языком в кабаках.

- Спасибо, биби! – на радостях воскликнул Мирча. – Век помнить буду!

Так началась новая жизнь. Чарген стала помогать Аглае Никифоровне по хозяйству, хоть у той была пара дворовых девок. Оказалось, муж её, купец, путешествовал по всей Сибири, а ещё иногда бывал в Москве. Торговля у них шла ладно. Тётка даже предложила Мирче вести дела, но тот отказался, мол, не лежит душа. Сам-то тоже не сидел на месте – уже на следующий день приволок во двор белоснежную кобылу и подарил Аглае Никифоровне.

Та поджала губы и повелела накормить и напоить лошадку, а сама подозвала Мирчу в сторону и сказала:

- Не принято у нас воровать. Тут за такое положена невольничья клетка, да ты и сам должен знать.

Но разве же он стал слушать? Мирча принялся воровать коней по всей окрестности, заезжая в соседние губернии и уводя норовистых лошадок прямиком из-под носа жандармов. Чарген старалась не думать о том, какой опасности он подвергал себя. Она изо всех сил прометала комнаты, колотила руками подушки, выскребала копоть из печи, а когда уставала, то садилась пить мятный чай, горький, но успокаивающий тревожное сердце.

Аглая Никифоровна не возражала, хоть и прилюдно называла Чарген гостьей. Дворовые девки пытались сказать, мол, нельзя так, но она возражала:

- Не привыкла я сидеть без дела.

В общем-то, отнеслись с пониманием. Да, шептались за спиной, иной раз косились странно, но ничего дурного ей сделать не могли. Чарген вместе с Аглаей Никифоровной посещала церкву и молилась за Мирчу, надеясь, что он вернётся с добычей, живой и невредимый.

Они шли по заросшим тропкам мимо хмурых людей. Кто-то просил милостыню, кто-то торговал, кто-то пил, кто-то ходил без дела. Бабы, как и всюду, молились и хвастались друг перед другом яркими платками.

- Надо же, - хмыкнула Аглая Никифоровна, - когда-то и я такой была. Всё о платьях, юбках да лентах.

- Вы красивая, - заметила Чарген. – Почему бы не наряжаться и теперь?

- Не то, что раньше, - она махнула рукой. – Иссохла. Девкой краше тебя была.

Мирча рассказывал, что за младшей сестрой Зурала мужики бегали толпами. Нравились им искорки в огромных очах и густые смольные пряди. А как плясала! Одно загляденье – даже Рада, по словам Мирчи, завидовала и кусала локти. Но что ей, Зарре, эти цыгане? Не любила она их, как и кочевую жизнь – вечно мечтала о своей избе. Потому и не стала кривиться, когда её выкрал сибирский купец, представившийся чиновником из Тобольска.

Он приметил юркую цыганку, когда та воровала платки и уносилась вдаль, а после пришёл в табор просить её руки. Барон, отец Зарры, конечно же, отказал, а вот сама Зарра согласилась бежать. С тех пор таборные о ней не вспоминали.

Теперь же – уже не Зарра из цыганского табора, а Чернородная Аглая Никифоровна, во как! Кому, как не ей, понимать их с Мирчей? Теперь Чарген прекрасно знала, отчего тот так стремился в Сибирь. Аглая Никифоровна нынче – их единственная опора, пока сами не окрепнут и не встанут на ноги.

- Целый век не слышала про цыган, - она тяжело вздохнула. – Пока этот остолоп бегает невесть где, расскажешь мне чуть больше про табор?

Нахлынувшие воспоминания отозвались болью в груди. Чарген поморщилась, но тут же улыбнулась и начала говорить про жизнь в Приморье и колядки. Купчиха внимательно слушала и кивала, затем улыбнулась и всхлипнула. И только тогда Чарген поняла, как сильно Аглая Никифоровна скучала по родне. Она ведь уехала совсем девочкой и никогда больше не видела ни сестры, ни брата, ни знакомых цыган.

И Мирча, если у них всё сложится, тоже не увидит ни отца, ни старых друзей. А всё из-за неё, бывшей невольницы и жены Зурала.

3.

Золоток радостно заржал и ткнулся в плечо. Мирча скривился и оттолкнул коня. Уж слишком сильно тот напоминал ему про Чарген – жену, без которой никак не обойтись. И всё бы ничего, да только стоило вернуться в Москалёнки, как его тут же тянуло прочь, словно какая-то неведомая сила выталкивала за порог и волокла аж до самого Омска.

Но и там ему не было покоя. Мирча метался между базарами и кабаками. С водкой, конечно, становилось легче, даром что голова после разрывалась и звенела, как тяжёлый медный колокол. Так и жил – дорогой и лошадьми. Не спасали и продажные девки. Да, пришлось заглянуть с горя, мол, вдруг помогут, сделают легче, но куда там!

Мирча взглянул в сторону дома. Ох, как хотелось повернуть назад, да только гостинцев тётке пообещал! Он быстро пересёк внутренний двор и зашёл через кухню, удивительно чистую и опрятную.

- О, вернулись, - хлопнула в ладоши дворовая девка. – А Аглая Никифоровна как раз в церкву пошли с женой-то Вашей!

- Церква – это хорошо, - Мирча пожал плечами.

А что ушли – ещё лучше, не придётся пересекаться с Чарген, смотреть в её глаза, полные обожания, и прижимать к себе. Тьфу, да ведь он только этого и хотел постоянно, когда жил в таборе! Что же теперь? Вот ведь досада!

Мирча пнул ларь, стоявший в углу, и прошёл к себе в комнату. Выбеленный купеческий дом претил и душил. Ему не нравились доски без капель грязи и жира, хрустящее постельное бельё, мягкая кровать и чистые рубашки, которые предоставила тётка. Он прекрасно понимал, что из него хотели вылепить самого обычного гаджо с честно заработанным рублём в кармане. И Чарген хотела того же, словно и не цыганка вовсе.

Снаружи послышался шум. Вернулись-таки. Аглая снова ругалась, мол, негоже её родственнице убирать в доме, а ещё было бы хорошо им с Мирчей обвенчаться по-людски, а то слухи ходили нехорошие, хоть и все видели, что Чарген посещает церкву.

- Ты ведь без мужа вечно ходишь, - говорила тётка. – Со мной, да, но без мужа, а это негоже. Надо, чтобы Мирча постоянно был рядом.

- Да разве он захочет? – спросила она. – Мирче лошади милее церквы.

- О, ну это-то мы исправим, - с уверенностью заявила Аглая. – Мой дорогой племянник остепенится, вот увидишь.

Мирча шикнул. Ишь чего удумали! Чтобы его – и под бабью юбку?! Да он скорее в табор вернётся или уедет кочевать сам! Может, примкнёт к сибирским цыганам, может, будет торговать лошадьми, но ходить в церкву на поклон с бабами?!... Ну уж нет!

Много раз Мирча успел пожалеть о своём решении. Всякий цыган мог прожить без девки. Правду говорили, что без юбки под боком жилось лучше и спокойней, но нет – попутал ведь какой-то бес и не отпускает. Э, не тут-то было. Либо они вернутся вместе и Чарген будет его слушаться, как всякая жена, либо Мирча её выкрадет и увезёт силой, а после заставит не перечить и не тащить его абы куда.

Казалось, они приехали в Москалёнки совсем недавно, а ведь на деле прошёл уже месяц. Целый месяц Мирча скитался по чужой губернии, прятался в лесах от злых мужиков, которые искали украденных коней, торговался на городском базаре до последней монеты и сбывал старых кляч. А самое паршивое – он ощущал, что в таборе отца был намного счастливее, чем теперь. Была мечта, а ещё – дом, друзья и свобода, ветер в поле, речные волны в перелесках и скрип колёс. Он мог ущипнуть за плечо Годявир и с хохотом убежать, а мог заиграться с другой цыганкой или вовсе потеряться среди продажных девок. И это его радовало.

Нынче же как будто невольник невольницы, пусть и бывшей. Мирча написал письмо Раде, как и задумывал, но вот задача: куда отправлять-то? Кусок жёлтой бумаги так и пролежал в углу весь месяц, а в один миг его озарило: долго они с Чарген так не протянут. Надо возвращаться в родные края. Не в табор, конечно, но и подальше от Аглаи, не признававшей ни цыганских свадеб, ни обычаев.

Когда вернутся, Мирча найдёт способ передать весточку Раде, может быть, даже встретится с ней и поговорит. Бесовщина, которая творилась с ними, не могла не быть колдовством. Зачем – непонятно, но это он выяснит, когда вернётся. Да и дорога – что греха таить? – была Мирче куда милее выбеленных домов.

Как забавно: мысль о возвращении грела душу так же, как мысль о Сибири когда-то. Умеет же доля шутить, иначе не скажешь!

4.

Чарген забилась в угол комнаты и долго лежала, не чувствуя толком собственного тела. В последнее время всё, что она делала – ходила в церкву вместе с Аглаей Никифоровной, и только. Мирча то пропадал где-то, то косился как-то недобро, то приходил пьяный, и тогда становилось очень больно. Он не жалел её – рвал одежду, целовал, а после засыпал. Наутро же – уходил.

Чарген не могла выйти на рынок – негоже без мужа соваться, иначе слухи пойдут и придётся Аглае Никифоровне краснеть за девку. С дворовыми ей тоже гулять не велели, мол, в доме делай что хочешь, хоть трубы прочищай, а на людях не смей приравнивать себя к служанкам. Вот и оставалось ей бродить по дому полумёртвой тенью, кормить Золотка на конюшне и помогать на кухне. Тяжёлой работы ей не давали, мол, тоже не положено.

А тут ещё Аглая Никифоровна вздумала повенчать их с Мирчей, чтобы жили по-людски. Она сама вызвалась поговорить с племянником, но куда там – как только тот услышал, тут же топнул ногой, закричал, выбежал во двор, вскочил на вороного и уехал восвояси. Чарген боялась, что не вернётся, и одновременно страшилась возвращения, чувствуя, что Мирча снова придёт пьяный и сделает ей больно.

Время ползло. Она таяла на глазах и постоянно смотрела на маленькую иконку, которую купила возле церквы. Дева Мария с маленьким Иисусом были её единственной отрадой. И Золоток, напоминавший о первой встрече с Мирчей. Каким славным он был тогда! Чарген любовалась весёлым и разгульным цыганом, который дарил самых дорогих коней друзьям, а потом пропадал и возвращался с новыми, такими же статными.

Мирча вернулся средь бела дня. Совершенно неожиданно для Чарген – обычно-то приходил поздним вечером и уходил ранним утром, не желая сталкиваться с тёткой.

- Собирайся! – только и шикнул. – Мы едем назад.

- В табор? – с жутким страхом спросила она.

- Нет, - Мирча смягчился. – Не в табор, но домой. В родные края.

Значит, не ладились дела в Сибири. А может, истосковался или устал ругаться с Аглаей Никифоровной. Чарген невесело усмехнулась, поймав себя на мысли, что цыган без дороги пропадёт. Да, пожалуй, именно дороги ему и не хватало больше всего, оттого и ходил злой.

Снова в кибитку, снова невесть куда сквозь пыль, грязь, кочки, вершины, низины и море народу. Побыв рядом с Аглаей Никифоровной, Чарген поняла: ей не нравилось голосить под деревенскими домами каждое утро, выпрашивая хоть какую-то еду. Куда проще зарабатывать по-честному, но, если она скажет это Мирче, тот её засмеёт или – что хуже – изобьёт и бросит. А расстаться с ним сродни смерти. Одна мысль о разлуке ужасала Чарген. Если надо, она будет трястись в кибитке всю жизнь и выпрашивать еду у других.

- Когда уезжаем? – из груди вырвался тяжёлый вздох. Как же не хотелось покидать дом, где их хорошо приняли!

- Завтра на рассвете, - бросил Мирча. – Сегодня попрощаюсь с тёткой.

Опять разругаются в пух и прах, не иначе. Ведь Аглая Никифоровна хотела, чтобы Мирча зажил по-людски, и Чарген тоже нравился этот замысел. Мирча же решил уехать, чтобы спокойно воровать коней по разным губерниям и смеяться над рэями.

Вот только ей было совсем не весело. Правду говорили – быть женой тяжко, но Чарген не понимала, насколько. Да, надеялась, что они с Мирчей продолжат любить друг друга и жить в ладу, обзаведутся детьми, а потом примкнут к какому-нибудь табору или останутся возле Аглаи Никифоровны… Видимо, не судьба.

В соседней комнате послышался шум, а затем и смачная цыганская ругань. Мирча кричал на тётку, что та собиралась сделать из него гаджо, на что Аглая Никифоровна отвечала:

- Да разве же жить по-честному плохо?! Мирча, мальчик, разве же вы будете скитаться по свету одни до гробовой доски?

- Без тебя разберёмся! – фыркнул он. – Или ты думала, что я позволю себя неволить? Может, ещё хомут наденешь, а?!

- Та разве же то неволя! – всплеснула руками Аглая Никифоровна. – Ты оглядись вокруг: леса, торговля, каменный дом. Ну что ещё надо-то?

- Дорога! – отрезал Мирча. – Дорога надобна!

Он ушёл, хлопнув дверью. Чарген зарылась под толстое одеяло, наслаждаясь последней ночью в тёплом доме. Здесь, в Москалёнках, она впервые узнала, что такое баня. Аглая Никифоровна велела ей мыться раз в семь дней вместе с дворовыми девками. И до чего же понравилось!

Она выходила раскрасневшаяся и счастливая, любовалась деревьями и солнцем. Её всю распирало от радости. Так хотелось жить и кричать на весь свет от счастья! А после Чарген с улыбкой уплетала сладкие вишнёвые вареники, любуясь чистыми руками. Надо же: у неё – и совершенно без грязи!

Когда она рассказала об этом Мирче, тот презрительно шикнул и ответил, что ей не стоит перенимать обычаи гаджо.

- Все цыгане отродясь моются в речке или каком-нибудь озере. У этих гаджо всё не по-людски, вот и придумали баню.

Помнится, тогда Мирча тоже разругался с Аглаей Никифоровной. Ей не нравилось видеть грязного и оборванного племянника, поэтому всеми мольбами просила мыться и надевать чистое, но разве же тот стал слушать?

День перетекал в вечер. Чарген взглянула на шитьё, подаренное Аглаей Никифоровной. Тоже ведь из господской жизни, мол, негоже девке всё время по хозяйству бегать, когда есть дворовые. К ниткам и удивительно белой ткани она боялась прикасаться – не те руки. Мирча же советовал отнести на базар и продать подороже. Чарген не посмела, ведь Аглае Никифоровне то явно не понравится.

- Да что ты всё заладила?! – вспылил он. – Аглая да Аглая, тьфу!

В один миг Мирча подошёл к столу, схватил шитьё и разорвал. Словами не передать, сколько всего она испытала тогда! Пришлось уйти на кухню, чтобы муж не слышал плача. Горечь сгрызала изнутри всё живое, жгла похуже пламени.

Да, жестоко их наказал Бог за то, что сбежали из табора. Теперь всю жизнь придётся терпеть и расплачиваться.

XV. Всход

1.

Звенел знакомый говор вокруг, но легче от этого не становилось. Чарген высовывалась из кибитки, готовила и пряталась обратно, не желая ни есть, ни видеть Мирчу, который выпивал всё больше и больше. Он обижался на неё за отказ продавать свою шубу на ярмарке.

- Зачем? – спрашивал Мирча. – Всё равно будем кататься по южным губерниям. Ну зачем тебе шуба?

- Затем, что даже в южные губернии рано или поздно придёт зима, - хмурилась Чарген.

Она не могла признаться, что по ночам её жутко морозило, а тяжёлая шуба помогала хоть как-то согреться. С кожи стекал холодный пот, а сердце с болью сворачивалось в комок. Чарген чувствовала себя разбитой. Она тоже поневоле тянулась к бутылке, а потом вспоминала Аглаю Никифоровну и крестилась. Иконку, кстати, забрала – повесила в углу кибитки, несмотря на насмешки Мирчи.

Смешно сказать: муж пытался не пускать её в церкву! Точнее, зло шутил каждый раз, когда Чарген шла к храму и возвращалась назад с маленькой просфорой. Она всё надеялась, что Мирча попробует церковный хлеб, но тот отвечал, мол, скорее наестся волчьих ягод, чем примет храмовую пищу.

Чарген шагала по базару. Кажется, они бывали здесь раньше с таборными. Не здесь ли Мирча покупал ей ткань для юбки?... Раньше её бы всю сковало от страха, ведь по южным губерниям точно так же скитался табор Зурала. Они могли нос к носу столкнуться с Радой или – чего хуже – роднёй Годявир. Но теперь Чарген не боялась – замужняя жизнь настолько истощила её, что не было даже тени испуга.

Изобьют, срежут косы, надругаются и выкинут в какой-нибудь овраг? Ну и пусть. Это не хуже, чем смотреть, как Мирча прикладывается к бутылке или избивает прохожего мальчонку. Чарген не помнила, когда он сделался таким жестоким – в Москалёнках или раньше? А что, если его подменили или вытеснили душу из тела, оставив одни лишь крохи? Рада могла наворожить и не такое.

Чарген грызла украденное яблоко и думала, что совсем не хочет возвращаться к кибитке, но не могла иначе. Неведомая сила тянула её к Мирче и вынуждала находиться рядом день за днём. Она не могла сбежать. Оставалось только сглатывать кисло-сладкий сок и смотреть на прохожих.

В толпе промелькнуло знакомое лицо, и Чарген перекосило от страха. Она тут же усмехнулась: а ведь только что храбрилась! Нашлась тоже смелая! Стоило кому-то, отдалённо похожему на Луйко, промелькнуть в стороне, как её вмиг скрутило. Бросив на дорогу недоеденный огрызок, она скрылась в подворотне и побежала к кибитке, где хозяйничал хмурый Мирча.

- Что, Боженька спустился с неба и погрозил пальцем? – ехидно спросил он.

- Там Луйко, - пролепетала Чарген. – Мне показалось…

- Так показалось или и впрямь Луйко? – досадливо хмыкнул Мирча. – Вам, бабам, вечно что-то кажется.

- Я правда его видела! – она чуть не плакала от обиды. Что это за муж, который не верит собственной жене?

- Табор сейчас вообще в другой губернии. Мы всю жизнь ехали из Приморья на север, а не в южные города.

Чарген не стала спорить. Может, ей действительно показалось? До Приморья-то далековато, а табор Зурала, по словам Мирчи, шёл с юга на северо-запад, где и проводил всё лето. Иногда они выбирались в степь, чтобы цыганки могли набрать нужных трав и погреться на солнце, но потом всё равно возвращались в северные города, где вода была холоднее, а дожди лили чаще.

- Надо починить колёса, - Мирча осмотрел кибитку. – Боюсь, нам придётся задержаться ещё на пару дней.

- Ты думаешь, Луйко меня не увидел? – Чарген покосилась на него.

- Ты была на торговой площади, где толком не протолкнуться, - фыркнул горе-муж. – Даже цыганок там жуть как много, причём все голосят на разные лады.

Значит, не поверил. В прошлые времена они бы уехали в соседнюю губернию, несмотря ни на что, передохнули, а потом подались бы ещё дальше. Не зря ведь бежали из табора прямиком в Сибирь, не желая останавливаться где-то надолго. Но после Сибири Мирча был сам не свой, как будто Аглая Никифоровна схватила его душу и переломила её пополам.

Чарген опустила голову и прошла внутрь кибитки. Да, она не заливалась водкой или вином, но под лавкой всегда находился травяной успокаивающий сбор. Выпьешь чашку-другую – и уснёшь на весь день, позабыв про все тяготы.

Его-то Чарген и заварила. Она слишком устала ссориться с Мирчей и бояться. Жуть как хотелось обратно к Аглае Никифоровне, к её бане, хрустящему постельному белью и улыбчивым дворовым. Жаль, от Мирчи надолго не отойти, иначе сразу потянет обратно.

- Фу, - он повёл носом. – Опять ты эту гадость делаешь.

Чарген не обратила на него внимания. Гадость и гадость, пусть так. О водке она думала не лучше.

- Для себя же, - вдохнула дымчатый запах, - не для тебя.

- Ещё чего не хватало! – он покачал головой.

Чарген уже привыкла: что бы она ни сделала, Мирча её засмеёт. Убиралась не так, варила не то, просила не то, гадала неправильно – в общем, всё делала криво и косо, как будто не была настоящей цыганкой. Мирча мог обвинить её в том, что пошла в церкву – как и в том, что не пошла.

Чарген молча выслушивала его, а потом уходила вглубь кибитки, накрывалась шубой и долго плакала, зовя Деву Марию. Успокоившись, она заваривала мяту и с удовольствием выпивала напиток. Наверное, без трав Чарген не продержалась бы так долго, хотя кто знает. Когда она попыталась подумать об этом снова, её сморило и утянуло в глубокий сон. Спасительный отвар подействовал, как и всегда.

2.

Назад они мчались ещё быстрее. Мирча успокоился, когда они пересекли Херсонскую губернию и остановились на самом краю. Страх встретиться с таборными не терзал его так сильно, как жажда избавиться от незримого ярма. Сейчас он понимал: только тётка Рада могла помочь. Кажется, в кармане всё ещё лежало письмо.

Мирча то высматривал цыган на базаре, то чинил телегу, то шёл в корчму – пить и спрашивать. Когда Чарген сказала, что увидела Луйко, он даже обрадовался. Конечно, ей могло показаться. Бабы… Они вообще до жути суеверные и пугливые. Увидит тень от дерева – задрожит и перекрестится, подумав, что крадётся нечисть.

Когда Чарген заснула, Мирча подозвал мальчонку из кузницы (вроде бы сын кузнеца), дал ему пару монет и попросил хорошо посторожить кибитку. Сам же пошёл на базар. Мало ли, вдруг и впрямь объявился Луйко? А если так, то где-то неподалёку должен быть и табор. Да, мысль была отчаянной, но что тут поделать. Он должен передать весточку тётке хотя бы через Луйко, попросить Раду прийти к нему и заглянуть в душу.

Вечерело. Первые звёзды пробивались сквозь пушистые багряные облака. В траве стрекотали кузнечики. Пахло ночной прохладой, водкой и лошадиным потом. Мирча прошёл мимо рядов с рыбой и мясом, свернул к ткацким прилавкам, оттуда – на мостовую, где торговали цветами и пирогами. Цыган не было. То ли уже ушли, то ли засели в какой-нибудь рощице неподалёку, то ли Чарген и впрямь привиделось.

Возвращаться к родной кибитке ему не хотелось. Напротив – Мирча с улыбкой завернул в ближайшую харчевню, надеясь выпить чего покрепче. Только водка его и спасала. Не радовали ни лошади, ни настырная жена, ни толстый кошель с монетами. Что-то искалечило душу настолько, что поневоле возникала мысль пойти и повеситься в перелеске. Глупо, трусливо, зато не придётся жить так, словно ты побитая псина.

Ну почему, почему Мирча возвращался туда, где раз за разом ему становилось хуже? Он не мог ответить на этот вопрос – ноги сами несли к кибитке, а тело само прижималось к Чарген. И она не отталкивала – лишь плакала в подушку, а после или засыпала, или варила себе мятный отвар.

Сколько они ни скитались, с Чарген не сходил полынный запах. Колдовской. Мерзкий. Наверное, поэтому Мирча и думал, что тут не обошлось без Рады. Самой девке не хватило бы духу что-либо сделать.

- Не бывало ли приезжих цыган? – Мирча покосился на уставшую подавальщицу.

- Нет, - та пожала плечами. – Лошадьми торговали на той седмице, тогда-то и заезжали ваши ромы. Говорят, уже уехали.

За семь дней табор мог пройти целую губернию и встать где-нибудь под городом. Мда уж, разминулись, значит. Мирча вздохнул и протянул подавальщице три монеты. Испоганился вконец – раньше почти не платил за еду и питьё, всё добывал сам.

Стало так противно, что он не выдержал и вышел прочь. Видимо, придётся вернуться к кибитке. По крайней мере, к продажным девкам сегодня не тянуло, да и поздно уже – поздний вечер сменялся ночью. Тонкий месяц светил всё ярче, а красные облака спрятались. В мрачной синеве казалось, будто весь мир следит за ним и осуждающе качает головой, мол, вот ты, цыган, до чего дошёл.

Улицы быстро темнели и пустели – одна лишь кузница горела. Рядом с ней по-прежнему стояла кибитка, вот только ужина не было. Мирча сжал зубы. Совсем избаловалась девка! Вздумала его без еды оставить!

Он чуть ли не побежал, собираясь добротно поругаться с Чарген, как вдруг сбоку подскочил мальчонка. Тот самый, которому Мирча велел сторожить кибитку.

- Беда, тятенька! – он вытер слёзы и хлюпнул носом. – Пока батька отлучился, вломилась гора парубков и забрала твою рому.

- Каких ещё парубков?! – Мирча недобро прищурился.

- Та эти, из ваших, - продолжал мальчонка. – Меня – камнем по голове, а её утащили куда-то, говорили, в степь…

Ох и дурак! И Чарген не привиделось, и табор их стоял с другой стороны городка, а Луйко… Мирча, недолго думая, подскочил к вороному, надел седло и поводья, забрался на коня и помчался. Не так он собирался встретиться с отцом, ой не так! Но если придётся, он собственными руками свернёт шею Луйко и освободит Чарген. Настырная или нет, а всё же жена, да и без неё не будет жизни. Мирча чуял это нутром.

3.

Перекошенное от ярости лицо Луйко выглядело жутко, особенно при лунном свете. Чарген тряслась, боясь лишний раз всхлипнуть. Цыгане вытянули её из кибитки, связали руки и затащили на коня.

- То-то баро обрадуется! – хохотнул Луйко, запрыгивая в седло.

Зурал убьёт её. Или сделает что похуже. Из-за Чарген он лишился жены, сына и уважения таборных. А ещё она была бывшей невольницей. Как муж и цыганский барон, Зурал мог отправить её на торги в клетке или цепях. Чарген сглотнула ком в горле. Боже, что же теперь будет?! Боже, Боже, Боже…

Она закрыла глаза и мысленно молилась, взывая к милости небес. Луйко дёргал поводья, натягивая их так, что конь ржал и скрипел зубами. Да, больно, но какое до этого дело ошалевшему цыгану?

Чарген чувствовала на себе насмешливые взгляды. Ох, как хотелось провалиться сквозь землю. Да пусть её лучше заберут в монастырь! Она была готова всю оставшуюся жизнь отмаливать грехи перед распятием или умереть в дороге. Лишь бы не увидеть Зурала… Нет, Чарген этого не выдержит.

Когда вдали показались шатры, её сердце пропустило удар и замерло, а душа ушла в пятки. Она всхлипнула едва слышно и уже успела распрощаться с жизнью, как вдруг поперёк дороги выпрыгнул вороной конь.

- Стояаааать!

Что тут началось… Конь Мирчи подскочил к Луйко, и они схлестнулись. Кажется, совсем рядом блеснуло лезвие кинжала. Луйко рухнул на землю, прихватив с собой Чарген, но она тут же укатилась в сторону и замерла от страха. Мирча подбежал к Луйко с ножом – тот посмотрел на своих дружков, но цыгане пожали плечами, мол, в честный бой не лезем.

= Трусы! – зло выплюнул Луйко и накинулся на Мирчу. – Я с вами ещё поквитаюсь, когда стану бароном!

Мирча замахивался кинжалом, но Луйко уворачивался. Раз, два, три удара – и всё мимо. Чарген молила Бога и с трудом распутывала верёвку, пытаясь не сводить глаз с Мирчи. На миг пришлось отвернуться, чтобы развязать мудрёный узел – и зря: Мирча поскользнулся. Он не упал, но выпустил из рук кинжал, чем и воспользовался Луйко, перехватив оружие.

Теперь всё завертелось по-другому. Мирча отбивался от Луйко, и – Чарген заметила – ему это едва удавалось: ноги подкашивались и тело бросало из стороны в сторону. Опять напился! Луйко же улучил момент, когда Мирча замахнётся, уклонился и всадил кинжал ему в грудь, прямиком туда, где билось сердце.

Что-то оборвалось внутри Чарген. Она даже не сразу осознала, что боль меж рёбер – не чужая, а её собственная, и что по коже растекалось нечто тёплое и солёное. Но как?...

- Чарген! – где-то вдали послышался вопль.

Кто-то тряс её за руки, затем – за голову, прижимался к ране. Было поздно. Чарген ощущала это сквозь густой туман. Серая пелена захватила её и несла далеко-далеко, туда, где больше не будет мучений.

Хорошо, что она так и не встретилась с Зуралом. Как же хорошо!...

4.

… Он не помнил, как накинулся на Луйко и заколол его, как бушевал, срывая руками толстые ветки кустов и деревьев, как скрёб землю ногтями и прижимался к мёртвому телу Чарген.

Мирча следит за этим словно со стороны. Он пришёл в себя только тогда, когда уже лежал в шатре Рады, без раны на груди, но жутко бледный и слабый. Сердце дрожало от боли.

- Пей, - послышался голос тётки, - пей, Мирча, пей.

Рада отпаивала его полынным и мятным отварами, окуривала постель смесью можжевельника и хвои, промывала кожу солёной водой, вытирая пот.

- Чарген, - шептал Мирча, - Чарген…

- Знаю, - она отвернулась и ушла в сторону.

Рада села на полу и принялась жечь чьи-то волосы, говоря про разлуку, разрыв связи и боль, уходящую с пламенем. Мирча догадался: тётка пыталась разорвать их с Чарген любовь. Жаль, это тяжело, ведь против настоящей любви не сработает ни одна ворожба.

- Против настоящей – да, - согласилась тётка, и Мирча понял, что последнюю фразу произнёс вслух. – Но у вас с ней не было настоящей любви. Вообще никакой любви не было.

Когда Рада начала рассказывать, Мирча чуть не уронил чашку с водой. На середине рассказала попросил вина, а в конце уже лежал в постели и усмехался – и то лишь потому, что хохотать было больно. Ну отец, ну защитничек, ничего не скажешь!

- Я уйду на рассвете, биби, - отрезал Мирча.

- Хорошо, - согласилась тётка. – Тебе уже можно вставать. Не хочешь поговорить с Зуралом?

- О, этого отец не получит, - фыркнул он. – Ни единого слова больше!

Ни бароны, ни отцы так не поступают. Не играют человеческими жизнями, думая, что им всё сойдёт с рук и что у любого колдовства нет никаких последствий. А ведь Мирча чувствовал его всей душой, эту тонкую чёрную крупицу ворожбы, от которой никак не мог избавиться! И Чарген наверняка ощущала то же самое.

Чарген… Это ж надо было испоганить бедной чайори жизнь! Сначала – женитьбой, потом – колдовством. И ещё потом осуждать за то, что сбежала! О, какая же подлость, недостойная цыгана!

- И как ты только согласилась?! – шикнул он на Раду.

- Зурал всё равно меня бы не послушал, - тётка пожала плечами. – Пошёл бы к другой шувани или ведунье-гаджо, и тогда всё было бы намного хуже.

- Могла бы разорвать, - Мирча покачал головой. – Сразу или потом.

- Чаворо-чаворо, - вздохнула Рада, - защитные чары так просто не развеешь.

Он махнул рукой, мол, хватит отговорок, и без того противно. Эх, Чарген-Чарген… Они все были несправедливы к ней. Теперь Мирча понимал: ворожба заставляла его любить, а сила духа – ненавидеть, оттого он скитался, не зная покоя, заливал глаза, мечтал о смерти и всегда возвращался в кибитку.

Рада до самого рассвета отпаивала его травяными отварами. Иногда давала вина и закуски, чтобы не помутился рассудком. Она рассказывала ему старые цыганские предания – ну прямо как в детстве – и угощала мясной похлёбкой.

Пару раз к шатру приходил Зурал, но Рада говорила, что Мирча до сих пор не пришёл в себя. Барон тяжело вздыхал и просил сестру обязательно сказать, когда тот очнётся. Мирча слышал подавленный голос отца и поджимал губы, чтобы не закричать от злости. Он был уверен: Зурал ничуть не сожалел из-за того, что сделал с Чарген. Волновался из-за Мирчи – да, но и только.

- Биби, - он отставил миску с похлёбкой, - можно просьбу?

- Конечно, - Рада улыбнулась.

- Ты можешь защитить меня от всякой ворожбы?

- Я уже, Мирча, - ответила она, - поставила защиту. Не переживай.

- Спасибо.

Больше никакой ворожбы и цыганских обрядов. Только кони, толстый кошель и – через месяц-другой – продажные девки. Мирча не хотел любить, ни по-настоящему, ни, тем более, по-колдовскому.

На рассвете он уехал из табора и вернулся к кибитке, которую чудом не утащили. Там его ждал Золоток, который словно спрашивал: где же Чарген?

- Нет, друг, - Мирча погладил коня по морде. – Теперь только ты, я и вороной.

Оставалось лишь запрячь лошадей и поехать подальше от этих мест. Пересекаться с отцовским табором больше не хотелось.

Эпилог

Они отправлялись днём – сразу, как только Зурал узнал, что Мирча покинул табор и не собирался возвращаться. Рада спокойно курила трубку и ехала вместе с остальными цыганами. Вот ведь кремень, а не баба! Ей можно было бы позавидовать.

Когда правда выплыла наружу и по табору поползли такие слухи, что у Зурала шевелились волосы, Рада даже не повела бровью. Никто не мог причинить ей вреда, иначе табор останется без защиты от всякой напасти, будь то хвори или наговоры. Поэтому косились на Зурала. Кто-то считал его никудышним бароном, и он был бы рад согласиться, но никто из цыган не справится с этой работой лучше.

Жадные до каждой мелочи, они легко упускали то, что находилось под боком. Да и сам Зурал был таким же, но всегда понимал: благополучие табора – прежде всего.

Плохо, конечно, что Рада ему отказала, когда он попросил поставить другую защиту на Мирчу.

- От доли не ускачешь даже на самом лихом коне, - фыркнула сестра.

Полынный дым витал над табором. Зурал пустил телеги остальных вперёд своей. Прежде, чем отправиться в путь, он отошёл в сторону – туда, где запах горьких трав был сильнее.

Там находилась могила Чарген – с ладанками, тлеющими охапками соцветий и маленькой чёрной ленточкой. Её похоронили под берёзкой посреди поля, обозначив место наспех сколоченным крестом. Кто-то бросил вглубь могилы ещё и несколько монет, чтобы девка могла откупиться на том свете.

Кто его знает: одни говорили, что откуп не нужен, другие – что без него душа пропадёт. Вот и сиди гадай.

- Прости, чайори, - Зурал положил в траву серебрушку и присыпал чернозёмом. – Но так было надо.

Он не сожалел. В конце концов, девка познала волю, любовь, а теперь ещё и покой. Не худшая участь для невольницы, хоть и бывшей.

Попрощавшись с Чарген, Зурал отправился в путь вместе со своим табором. На душе было легко, как будто с неё скинули мшистый валун. И славно, ведь столь тяжёлая ноша порой сводила с ума.

Через год Зурал захочет встретиться с Мирчей и попросит его разыскать, но тот так и не объявится. Правда, пойдёт слух, что неслух якобы приходил к Раде и спрашивал, что происходит в таборе.

А ещё через пару лет Мирча умрёт – раньше, чем предсказывала их шувани. Он попытается продать безобразную клячу одному офицеру из Херсонской губернии, а тот, разозлившись, выхватит нож и прирежет ушлого цыгана со словами: «Нечего дурачить порядочных людей!»

И, конечно же, Зуралу придётся поискать замену и подготовить преемника незадолго до собственной смерти.