Плачущий ребенок

Глава 1. Тайга

1.

Когда скончался Леонид Ильич Брежнев, на общество накатилось цунами напряженных кухонных разговоров. Все словно чего-то ждали, но что именно никто не знал и споры между старыми друзьями часто могли довести и до драки за столом. Разом принялись обсуждать «кремлевских старцев», политику СССР и то, как много не хватает в нашей жизни. Людям хотелось перемен, но каких именно — никто сформулировать не мог. Просто по кругу перетирали одно и тоже, и соглашались, что нужны какие-то преобразования.

Олег Говоров был сухопарым, узким в плечах и сутулым очкариком. Про таких часто говорят: «этот парень не живет с людьми». Как следствие — политика его не волновала, а вся жизнь была в науке.

Олег оказался единственным ребенком в семье потомственных геологов. Отец его — Николай Семенович: кандидат наук, три монографии и пять подтвержденных открытий месторождений олова и меди в разных концах страны. Мать, Ирина Евсеевна — бригадный инженер, разработчик геолого-разведывательного оборудования и автор одиннадцати патентов. Самого Олега с детства дразнили то «соплей», то «кишкой» или даже просто «четыре глаза», но это его не сильно беспокоило. Отец учил: «неважно, что о тебе кто-то там бормочет, важно — кто ты есть на самом деле». Это была его любимая фраза. И сын принял такой девиз полностью и целиком.

Говоров поступил в Новосибирский геологический ВУЗ в 1974 году, а закончил, ну почти с красным дипломом, в 1979. Ему предложили остаться на кафедре и посвятить себя чистой науке, но Олег предпочел живой контакт с минералами, поскольку в камнях, как часто говорил отец, заложена сама душа природы. В армии конечно не был, поскольку прошел военную кафедру на гражданке. Честно говоря, его меньше всего в жизни привлекало бегать с автоматом, маршировать на плаце, или напротив — отдавать команды и всякая подобная ерунда. Он удивлялся людям, для которых главное в жизни были порядок или сила, поскольку для него на первом месте всегда были знания. К таким людям, для которых первостепенное значение имела сила, он относился с жутким скепсисом и в разговоре ехидно, но не злобно над ними подшучивал.

Человеком он был спокойным, мягким и отзывчивым. Семью создавать не спешил, хотя пара романтических историй его задела еще во время учебы, но «душа земли» оказалась важнее.

Самого себя Говоров считал больше творческой натурой, чем технократом, да и вообще относился к геологоразведке, как своего рода поэзии, ведь как писал Маяковский: «Изводишь единого слова ради, Тысячи тонн словесной руды!» Так тут точно также, ради небольшой находки нужно перелопатить тонны проб и килограммы технических отчетов. В общем, работа ему не просто нравилась, он мог в нее погрузиться весь без остатка, так что коллеги даже завидовали его труду и упорству. Больших научных достижений к двадцати пяти годам конечно не было, но и переживаний от этого — тоже. Олег терпеливо копил базу, зная, что однажды все, как и у его отца сложится в «солидный результат».

Насчет «романтичных историй», то их было две: Танька Колосова, еще в ВУЗе, и Карина Филькенштейн, уже когда наш герой вошел во взрослую жизнь. С Таней, пообщались, поцеловались, устали друг от друга и расстались без претензий. Карина оказалась другим персонажем: худенькая, маленькая, с миндалевидными глазками, с растянутой, немного картавой речью и небольшой постоянной возбужденностью. Жила у мамы, которая была в разводе, в уныло обставленной однокомнатной квартире.

Именно эта ее возбужденность, в комбинации с восточными глазками и худобой, захватывали Олега, можно сказать зачаровывали. Юный ученый надолго запомнил, когда впервые через полгода знакомства, раздел это чудо догола, причем и обнаженная Карина нисколько не утратила своего изысканного очарования. Их первая ночь, что прошла в квартире матери девушки была просто изумительна! Потом пошла сумасшедшая любовь, которая, казалось, не могла закончиться, и на какое-то время оторвала мысли Олега от геологических пластов. И даже родители Говорова, которые изначально отнеслись к Карине с легким недоверием, стали смотреть на выбор своего сына чуть более благожелательно.

Но взгляды и вкусы Карины всплыли весьма неожиданным образом, и тут наш геолог успел познакомиться с Шолом Алейхемом, с историей еврейского народа и с западным роком, который до этого времени практически не слушал, а так же с передовыми мыслями о том, где лучше жить. Это последнее серьезно напугало Николая Семеновича, академика и члена партии с 1954 года. В общем, из-за Карины едва не произошла ссора с отцом. Олег выдержал суровый разговор, и нашелся возразить, мол, если что, то готов снимать жилье, деньги уже есть, а если не хватит — то заработает.

Родители Говорова задумались и сдали назад. Сыну было разрешено встречаться со «странной девушкой», но с условием, что никаких переездов другую страну. А когда Карина залетела, то у нее вдруг явилась на свет «отличная» мысль как свалить в Израиль сразу после свадьбы. Тут уже Николай Семенович и Ирина Евсеевна стали просто железобетонной стеной! Никакого благословения в случае переезда к империалистам. Говоров метался между Кариной и родителями, «изменой родине» и перспективами на кафедре, а в итоге Карина на третьем месяце сделала аборт. На этом и расстались...

Николай Семенович тут же подбросил сыну тему кандидатской и дал хорошего руководителя, затем включил свои связи и пробил ребенку капитальное место в крупнейшем геологоразведочном предприятии страны. В общем, помог забыть эту «странную». А Ольга Евсеевна говорила сыну: «все равно из всего этого ничего хорошего не вышло, будут другие нормальные девушки».

Карина была разочарована тем, что Олег оказался «нюней» и «папенькиным сынком», но претензий к нему не имела, тем паче, что вскоре подружилась с парнем из своей среды, причем, по ее словам, также крепко стоявшим на ногах — родственником директора театра. Вскоре она тоже «забыла» Олега, но сказала на прощанье любопытную вещь:

— Напрасно ты так решил. Слушай, я не думала, что ты такой... Я конечно не в обиде, но Бог может обидеться.

— Кто-кто?

— Бог...

— Да? А вообще-то бога нет, — презрительно усмехнулся Говоров.

— А откуда ты знаешь, что нет? Многие так говорят, пока не встретятся с чем-нибудь странным или пугающим.

— Ну и с чем я, по-твоему, могу встретиться? И где, самое интересное?

Карина задумалась и несколько секунд смотрела Олегу в глаза, затем дернулась, словно как от удара статическим электричеством и отрезала:

— Забудь! Выбрось меня из головы. Спасибо за все! Пока! Если что, то можно будет на пару минуток пообщаться, но не завтра. Все, пока!

— Передай от меня привет своему Яхве! — бросил ей Олег вдогонку.

И она убежала. С тех пор они друг другу даже и не звонили. О том, что Филькенштейн рассорилась и с новым парнем, Олег узнал через знакомого и... очень этому обрадовался!

2.

В итоге Говоров сумел совместить и место в аспирантуре, и работу на предприятии. Каринка тут словно подстегнула его упасть в науку, доказать, что бога нет, есть только одна — природа и ее законы. Впрочем, убежденный и некрещеный атеист Олег и так в этом не сомневался.

В 1983 году предприятие, на котором работал Говоров, заключило договор с Норильским ГОКом. Появилось подозрение, что где-то там, на севере Красноярского края есть ценное стратегическое сырье — ртуть. Нужно было провести разведку и составить, как говорил отец Олега — доклад. Говорову младшему тут же пришла в голову хорошая мысль, вставить реплику из «доклада» в кандидатскую. Его непосредственный руководитель на производстве главный специалист, Синявский Павел Петрович, отправился вместе с ним, чтобы на месте провести дополнительные переговоры с руководством ГОКа. По телефону выяснили, что на месте их должен был сопроводить какой-то еще персонаж от предприятия заказчика, человек как сказали толковый, проверенный и знающий тайгу.

С ним познакомились, сразу как сели в поезд Новосибирск-Красноярск. Закинули вещи под нижнее место, Олег немедленно упорхнул наверх с книжкой Снегова «Люди как боги», а Павел Петрович сходил за чаем и начал читать газету. Перед самым отъездом поезда в двери купе вдруг постучались. В гости попросился мрачноватый, широкоплечий, но немного сутулый человек, лет сорока на вид с трехдневной щетиной на узком лице и таким презрительным прищуром.

— Та-ак, — потянул гость. — А этот номер какой? Сорок шестой?

— Да, внизу, — кивнул ему начальник партии.

— Ви-ижу, что внизу... — гость сверился с билетом, еще раз сощурился и завел в купе баул. — Ну что, можно к вам, пустите, али как?

— Так почему не пустить? Билет куплен, права имеешь. Можешь с нами, если не будешь бедокурить, — сурово ответил Пал Петрович.

— Да, ладно, ладно. Я свой. Нормальный в общем. Кто там наверху? Давай знакомиться, в общем. Я — Стас.

— Пал Петрович Синявский, — начальник партии хмуро протянул свою ладонь. Они поздоровались, а Стас тут переместил свое внимание на укладку баула и вытаскивание из него необходимых для поездки вещей. Но вдруг очнулся и переспросил:

— Так значит ты Синявский? Тебя надо сопровождать?

— Не меня, а нас. А ты, стало быть, тот самый, от ГОКа, то бишь Томашов, я правильно понял?

— Да куда еще правильней. Что читаешь молодежь? — переместил попутчик свой взгляд на Олега.

— Снегов, фантастика.

— Вот глупое племя, бестолковое. Фантастика. Детективы надо читать. Юлиан Семенов. В них вся нормальная жизнь.

«Еще один деятель, который учит жизни» — раздраженно подумал Говоров, и тут до него дошло: «Это он что ли с нами будет на ГОКе? Вот влипли!».

К слову, поездка так не расположила командировочных к сопровождающему. До 12 часов Пал Петрович спорил со Стасом, пока не сумел его образумить. Олег долго ворочался, прежде чем уснуть, но прочел только три главы.

После, уже в Красноярске, все вместе пересели на Тушку и долетели до Норильска молча. Стас в полете почти не балаболил, видимо исчерпал свои шуточки еще в поезде.

3.

На ГОКе пошли другие представления.

Точек для обследования было выбрано шесть, последовательно нужно было пройти их все: две рядом с населенными пунктами, три в чистом поле и одну рядом с умирающим поселком на два-три дома, где по словам директора жил какой-то местный «бабай».

Три первые точки обследовали за три недели, как и полагается точно по срокам — тютелька в тютельку. Вырыли скважины, взяли замеры, набили штуфы, записали все как есть и вернулись в Норильск. Пал Петрович сразу к начальству, а там бардак. Поругались громко, так что Олег слышал в коридоре пусть не мат, но громкий и раздраженный голос Синявского. ГИП (главный инженер проекта) сильно был недоволен, и, выйдя из кабинета руководства, решил перекурить.

— Ну, что там? — спросил Олег.

— Да что там... — задумчиво потянул Пал Петрович. — Требуют от нас доклад после каждой точки. Зачем — не пойму. Да у них еще собственные бардаки: то не знают, этого не знают. О геологии, понятное дело, никто и слыхом не слыхивал. Своя геологическая служба только формируется. Да еще этот сопровождающий вдруг начал скулить, мол, устал за нами бегать как бобик.

Начальник партии затянулся и задумался. Потом спросил Олега:

— Не хочешь?

— Не-е-е! Что вы? Никогда не курил.

— А я вот не могу никак бросить. И еще «этот» постоянно стреляет, своих типа нет. Задолбали меня аборигены. Смотрят на командировочных как на москвичей, мол, если приехал сюда, то значит богач. На четвертую и пятую дали по пять дней... Хотят успеть к праздникам. Шестая меня беспокоит... Там по идее юрский разлом и вполне может быть то, за чем приехали.

— Ранний мел, угу. А первые три, как я понял, уже нулевые?

— Да непонятно пока, но похоже, что так.

Тут в курильне появился Стас и с порога:

— Дай, начальник, стрельнуть одну.

— У своего руководства проси! — рявкнул Пал Петрович...

Едва не произошел конфликт на ровном месте.

***

Четвертую и пятую обследовали за десять дней одним забегом. Олег умотался бурить, так как земля оказалась глиной с камнями. А за ними ГОК потребовал к 7 ноября закончить сразу и шестую. К праздничной дате — срочно отчет.

— Вам деньги выделяют? Выделяют! Кормят, поят, или нет? — паясничал Стас.

— Вы нам всего две недели дали на три точки? Это что за озверение такое?

— А «приказ партии», не слышал такое словосочетание, товарищ главный инженер?

— Тамбовский волк тебе этот самый...

— Во! Волки там есть.

— Где?

— На шестой точке.

Шестая точка предполагалась в голой степи с небольшим пролеском. Рядом жила только одна семья из числа местных жителей. Когда летели на вертолете, Олег вдруг испытал испуг. Неожиданно, не с того ни с чего, защемило сердце, пронзило то ли страхом, то ли непонятной болью. Никогда раньше такого с Говоровым не было, и не думал он ни о какой мистике. А тут внезапно нахлынула какая-то боль изнутри. Подумал... Решил, что это связано с тайгой. Предыдущие пять были вроде бы рядом с людьми, здесь — голимая снежная пустыня. Но не это его напугало, а что-то иное. Что именно, Олег так и не расшифровал про себя, но точно что-то очень тревожное.

Пал Петрович требовал высадить всех рядом с разломом, но Стас быковал и искал другое место, по его словам — более удобное. В итоге начальник стал материться. Оба переругались, но все-таки выбрали компромисс. Долго, почти двадцать минут, все кружили и кружили, пока не выбрали подходящую точку. В других пилот отказался садиться, типа неудобно и ветер боковой. Приземлились на широком пологом холме высотой метров пятнадцать, если проводить геодезическую разметку. На нем и стали выгружаться.

Площадка оказалась ровной, как блюдце, а пролесок примерно в километре дальше. Еще по пути Олег увидел несколько домов в одном месте, а так вокруг — одна полярная степь.

Глава 2. Бабай

1.

Вертолет приземлился в шестой точке в девять часов утра. Командовал выгрузкой Стас. Выгружали вещи долго: рация, палатки, теодолит, буры, ящики с колбами и штоки для подготовки ориентированных шлифов. Три сундука с оборудованием. Палаток было также три. Когда выгрузились, Пал Петрович подозвал Олега посидеть на рюкзаках и сам тут же закурил «Беломор». Потом пожаловался, что две недели не мылся. Тут Стас, что командовал высадкой, дал задание летчику:

— Значит, прилетаешь за нами пятого числа. Мы к тому времени должны закончить.

— Это они тебе сказали? — пилот кивнул в сторону Пал Петровича и Олега.

— Они, они... Мудрецы наши.

— Мудрецы от слова «мудить»?

— Нет, от слова «мудрость». Если такое слово в русском языке. Понял? Умные очень.

Пилот удивленно глянул на друга, затем протянул путевой лист.

— Распишись! Автограф.

— Угу! — Стас расписался в ведомости, затем перебросился еще парой фраз с пилотом, взял из кузова салона еще какие-то два длинных предмета и кивнул. — Все, лети! Ни пуха ни пера!

— К черту! — кивнул пилот.

Олег услышал весь этот разговор, и реплика пилота его конечно обидела. Затем он обратился к Пал Петровичу:

— Как вы думаете, Павел Петрович.

— Что, Олежка?

— Этот Стас — он хороший специалист, как по-вашему?

ГИП покачал головой.

— Да как специалист он конечно никакой. Это понятно. Апломбу только, да агрессии. А геологию не знает. Нет. Даже слыхом не слыхивал.

— Тогда зачем он нам нужен? Ну, здесь?

— Здесь тайга, Олег. Ты знаешь, что такое тайга?

— О чем вы говорите? Я был в тайге, много раз. Мы, по-моему, географически и живем в тайге. В Сибири в общем. Вы же сами знаете, у меня восемь командировок.

— Да так, все так. Знаю. Вопрос в том, был ли ты когда-нибудь в дремучей тайге. Такой, что нет ни одного хутора на сорок верст? Вот... Для этого Стасик нам и нужен.

Томашов прошагал мимо, держа в руках два длинных старых кожаных, поцарапанных чехла весьма подозрительной вытянутой формы.

«Это что? Оружие?» — изумленно подумал Говоров.

— Куда понес пукалки? — поинтересовался Пал Петрович.

— К палаткам, — хмуро отрезал Стас.

— А почему только две? — догнал его вопросом начальник. Сопровождающий остановился.

— Я просил три, но дали два. Младшему, — он кивнул в сторону Олега, — как человеку сугубо гражданскому, не полагается. Будет в платке сидеть, в случае чего. Носки штопать.

Олег дернулся от такого демонстративного унижения, а Стас не заметил этого и задумался о своем:

— Здесь где-то бабай живет с семьей... К нему бы сходить, познакомиться.

— А ты... часом незнаком? — с удивлением потянул Петрович.

— Не-ет... Но, наслышан!

— К нему-то мы конечно сходим, только вот... Когда нас заберут, говоришь?

— Пятого прилетит, обещал.

— Да это же через четыре дня? Вы там в ГОКе что, совсем ошалели?

— Я сказал, что справимся. У Илюхи сын справляет свадьбу шестого числа. Так что, там уже помочь точно не сможет. Будет сильно занят. Придется успеть.

— Пукалки-то, зачем?

— Волки. Может и медведи.

— Так косолапые... спят до весны?

— Ну, зато волки не спят. Вдруг кого-нибудь разбудят. — Стас посмотрел на Петровича большими, красивыми глазами.

2.

К «бабаю» собрались идти уже в полдень, когда разобрали вещи, поставили все палатки, начали с гэдээровской альпийской для личного состава. Импортный шатер оказался настоящим дворцом, возились с ним дольше всего. Хотя Стасик корчил из себя не подойди к нему профессионала, но все равно напутал, и геологам пришлось самим разбираться. Разобрался в итоге сам Петрович, который заглянул в схему, помудрил и распорядился все переделать. Альпийка оказалась примерно на 20 кубов объема с мощной, усиленной в двух проекциях дюралевой рамой, серьезным утеплением и шестью окнами. Сделана была не из скромного советского зеленого брезента, а из какого-то блестящего изнутри и красного снаружи материала, такого, что практически не провисал и не натягивался на ветру как парус.

— Выдержит метров тридцать, сказали, а может и сорок, — пояснил Стас.

— Да таких ветров у нас не бывает, — улыбнулся Петрович. — Тут не горы.

— Всякое может быть. Бывало и серьезней ветрина.

— Да ну, не фантазируй.

— Вам самое лучшее выделили, а вы еще хари воротите, — обозлился Стас.

Затем расставили и две обычные палатки поменьше, сложив туда все оборудование. Буры разместили на улице, прикрыв брезентом.

3.

Закончив с базой, отравились на лыжах к «бабаю», который, как слышал Стас, живет по соседству, километрах в пяти. Нашли с трудом. Томашов по пути несколько раз сверялся с картой, думал, затем что-то обсуждал с Пал Петровичем. В итоге вырулили на просеку и там увидели делянку местного жителя.

Встречать гостей вышла смуглая темноволосая восточная женщина лет тридцати в сопровождении двух огромных псин неизвестно какой породы, что немедленно громко облаяли пришельцев. Хозяйка долго не понимала, что у нее спрашивают, и крайне напугано глядела на незнакомцев. Затем только появился сам хозяин. Это оказался лет пятидесяти коренастый, с морщинистым и загорелым лицом эвенк, который немедленно стал что-то бурно обсуждать со Стасом на своем языке, слишком эмоционально жестикулируя. При чем, если у эвенка речь была быстрая, певучая, гласные растянуты и сами слова красивы и естественны, то Стас отвечал ему примерно как гавкал, по пути задумывался, что-то вспоминал, формулировал... переспрашивал и пытался объяснить на пальцах.

Наконец эвенк перешел на русский и приветливо обратился к остальным гостям:

— Заходите, заходите, хорошие люди! Чай, кофе. Дуна все сварит. Чай есть, самовар есть, баня есть, картошка есть... водка есть!

— Пошли! — махнул рукой Стас.

— А почему сразу на русский не перешел? — спросил Пал Петрович.

— Надо было перетрещать кое-что серьезное. В общем, если будет пурга, можем у него переночевать, — пояснил сопровождающий. — Кроме того, о бане договорился. Попаримся, приведем себя в порядок.

— Баня? — настороженно спросил Говоров, Петрович ему только кивнул.

— Да, он сейчас пойдет топить, — пояснил Стас. — Вещь полезная, две недели уже летаем по этим пампасам. Обмыться — это сейчас, считай что, партийная необходимость.

— Во что обойдется эта «партийная необходимость»? — тут же поинтересовался Пал Петрович.

— С вас ничего! Стол, баня, ночлег, все за счет хозяина, остальное уже мои дела.

— «Бабая» так и звать Бабай, «эй, Бабай!», или у него имя есть?

— Его зовут, Петр Кегельдыевич. Жену — Дуня. Детей, их трое: Ванька, Степка и Зумуруд. Зумуруд — самая старшая, ей пятнадцать. Остальные — детсад.

Зашли в дом, который оказался весьма просторной и очень чистой избой на шесть окон с двором и огромным метров под тридцать в длину сараем.

— Это не сарай, как ты подумал, — усмехнулся Стас. — А гараж!

— У Петра даже машина есть? — изумился Олег.

— И даже три. А в каждой по четыре оленьих силы. Усек?

В центре участка стояла радиовышка с антенной. Рядом с ней, коробка с масленым нагнетателем. Сам огороженный участок был вероятно с пару гектаров площади.

— А кроме оленинины у него еще транспорт имеется? — поинтересовался Павел.

— Есть два «Бурана», но он ими редко пользуется. Один сломался. На другом старшой гоняет.

4.

Париться пошли часов в шесть. До этого Станислав без умолку трещал о чем-то с Бабаем, а Пал Петрович обсуждал с Олегом дела на завтра. Переночевать сегодня решились уже у эвенка. Пока Петр Кегельдыевич топил баню, Олег и Павел составили план и определили точки замеров.

В бане, а парилка оказалась весьма солидной, так что все трое разместились свободно, Олег успел разглядеть, что у Стаса просто фундаментальная мускулатура. Такая серьезная, что обе руки самого Говорова вполне могли уместиться в объем одной руки Томашова. Еще Олег увидел, что у сопровождающего зачем-то маленький серебряный крестик, который тот отказался положить на полку, даже когда пошли в парилку.

— Я это не сниму, никогда, — пояснил Стас. — Это с меня можно только через труп стащить.

«Вот так, ракеты на Марс летают, вычислительные машины создают, а мы тут в Средневековье сидим», — подумал Олег, глядя на это безобразие. Крест и цепочка нагрелись, но Стас этого словно и не заметил. Кожа у него была грубая, на вид — шершавая, несколько шрамов и заросшая дырка чуть ниже левого соска, такое углубление, куда можно наперсток спокойно засунуть.

— Это от РГ. Осколок был. Удалили через две операции, — пояснил Стас, уловив взгляд Олега.

— Сейчас вроде нет войны, закончилась ведь сорок лет назад?

— Есть, и не одна. Только тебе об этом по телевизору не скажут, потому что маленький еще.

— Может, мне тогда расскажешь про войну-то? — затянул, послушав их разговор, Пал Петрович. — Вот что-то тоже стало как-то интересно, хотя и не маленький вроде?

— Да нет, там рассказывать нечего. Скучно было. Вспомнить нечего.

— В Бога там поверил что ли?

Стас нахмурился.

— Меня с детства мать окрестила. Сказала, что так нужно. Так что нет, не там. Нет... Там Бога нету, одни черти. С ними и воюешь.

«О чем он вообще говорит?» — думал Олег.

Стас поддал пару и предложил выбежать, окунуться в снег. Петрович остался, а Говоров последовал совету. Томашов вылетел, рыча как медведь и бухнулся спиной прямо в сугроб, затем начал себя забрасывать снегом урча и балдея.

«Он что вообще ничего не чувствует. Вот это зверюга! Настоящий зверь. То-то он мне в поезде не понравился», — подумал Говоров.

— Давай, интеллигенция, ныряй, снег теплый, — улыбнулся Стас, глядя, как мнется Олег. Говоров сомневался, и тут, как назло, во двор вышла Дуня по каким-то своим делам, а с нею и дочь. Увидев их, Олег сконфузился, прикрылся рукой и засобирался назад в парную.

— Что? Засмущался, что ли? А чего? — Посмотрев на женщин, спросил Стас.

— Да... Знаешь, как-то не очень...

— А напрасно. Они люди чистые, правильные и свободные в отличие от нас. Не испорченные. Вот если городские девки были, тогда есть резон писюн прикрывать, а так чего... У тебя, кстати, баба есть?

— Что?!

— Ну жена? Девка. Женщина, то бишь. С кем общаешься?

— Нет, теперь уже нету, — завершил неприятный разговор Олег и вернулся в парилку.

— Что там? — спросил его уже Пал Петрович.

— Балдеет. Ни жары, ни холода не чувствует.

— Понятно! Давай время зря не тратить, побей меня хорошенько. Спину и поясницу, — и начальник перевернулся на живот.

Олег взял в руки веники, смочил их холодной водой и спросил:

— А на какой войне все-таки он был, как вы считаете? Почему о ней не скажут? Это... Афганистан?

— Я не знаю. Может ради красного словца ляпнул. Ты не бери в голову. Вон сколько бравады. Крест через труп только снимите, по телевизору не скажут. Балабол он, в общем. Думаю, что так.

Когда Олег пошел по спине к пяткам Пал Петровича, то услышал, как за окном томно завыли волки. Прекратил процесс и задумчиво посмотрел в окно. Волчий вой резко отличался от собачьего. Он был таким властным, сильным, томным и даже немного глухим, словно идущим изнутри самой природы. Энергия и мощь в раскатистых высоких переливах.

— Ну вот, и фрицы к нам пожаловали, — усмехнулся, войдя в парилку, Стас. — Сейчас все свои серые шкуры соберут, и будут всю ночь обсуждать свои дела серьезные.

И тут же смачно три раза перекрестился на восток.

— Своих услышал, крестишься? — спросил Пал Петрович.

— Почему своих? — удивился Томашов. — Я тут как раз для того, чтобы они ваши жидкие телеса не покоцали.

— Ну, это мы еще посмотрим!

5.

Уже после бани, в доме за столом Стас принял сто грамм, а после предложил на радостях Петровичу помериться силой на руках. Пал Петрович к изумлению Олега не спасовал и согласился, а сама битва оказалась нешуточной. Первый раунд закончился в ничью, противники едва не сломали стол. Во втором победил все-таки Стас, но не сразу и не легко. Потом долго разминал кисть, качал головой.

— Не ожидал, начальник. Уважуха. Ну, молодежи мерить не предлагаю, тут все ясно.

— Да я тебе поддался просто... — снисходительно парировал Пал Петрович. — Вижу, что ты устал. Решил, ладно уж, пусть порадуется.

— Где служил? Не подскажешь?

— Ракетные войска стратегического назначения. Слыхал о таких?

— Вдвойне уважуха. Давай накатим теперь.

Когда накатили, к гостям подсел Кегельдыевич и долго расспрашивал о планах. А услышав о месте, где собрались копать, то побледнел и испуганно стал объяснять на своем Томашову что-то очень длинное, жестикулируя и испуганно озираясь.

— Что он говорит, переведи?! — потребовал Пал Петрович.

— Сказки рассказывает, в общем. Новые приключения старика Хоттабыча, серия вторая. Шахерезаде учиться нужно.

— Это, какие такие «сказки»?

— Да, всякие... Говорит, что копать там нельзя. Можно духов обеспокоить. В общем, бред несет.

Олег усмехнулся, а Синявский напротив — задумался. Посчитал все в голове, сложил и дал команду:

— Утром мне доложишь, то о чем говорили. Все без утайки.

— Вас понял! Слушсь! — Стас комедийно отдал честь.

Оленевод испуганно переводил взгляд то на одного, то на другого гостя, затем встретился глазами с Олегом, кивнул и подтвердил:

— Нельзя там копать, хорошие люди. Очень нельзя. Это очень плохое место. Совсем плохое. Лучше другое выберите. Я вам покажу, где копать можно. Здесь много хороших мест.

— Да ладно тебе. Мы так на пол черенка и баста, — улыбнулся Стас.

— Помните, нельзя там копать, — не унимался Петр.

— Наверное золото свое спрятал, потому и боится, — пояснил Томашов, уже когда спать ложились.

Глава 3. Первая ночь

1.

Утром, часов в восемь, вернулись к палаткам, и что-то напрягло Пал Петровича. Он с удивлением осмотрел свежий снег и спросил:

— Ты говоришь у Бабая...

— У Петра, — оборвал Стас. — Для меня он Бабай, а для вас Петр Кегельдыевич.

— У твоего Кегельдыевича сколько детей?

— Трое вообще-то...

— А не четверо?

— Дык... Что за смех на партсобрании? О чем ты, старый?

Пал Петрович нахмурился, поднялся и спросил:

— А йогой никто из них не занимается или на вроде тебя закаливанием?

— О чем ты?

— А о том, что кто-то тут бегал ночью босыми ногами. Сам понимаешь, вопросы возникли.

Томашов с изумлением посмотрел на снег вокруг палатки и покачал башкой.

— Да ты, что... И вправду бред какой. Натурально детские следы и так много.

— Не все ты знаешь про своего Петра Кегельдыевича, — нахмурился Синявский и скомандовал: — посмотрим теперь вещи, ничего не пропало?!

Томашов остался у палатки, разглядывая снег и следы, а Павел с Олегом отправились разбирать и проверять вещи. Пропаж вроде не было, все на месте, как и вчера.

— Мистика полная, — подошел к ним Томашов. — В общем, натурально бред.

— Рассказывай!

— Все стопы одного размера, все босые, других следов нет. Волчьих тоже. Волки там, чуть подальше наследили. А тут только детские. Вокруг палатки какой-то босоногий бегал всю ночь. Но зачем... не понимаю. Никакой логики.

— Логика есть, вон смотри, на самой палатке, что видишь?

— А что с ней не так? Оп-па... А я это не заметил сразу. Это...

Они все втроем подошли к гедеэровской альпийке и с изумлением стали разглядывать нечто.

— А я сразу увидел, в отличие от тебя. Вот тебе и «война»! — усмехнулся Петрович.

И действительно удивиться было чему: вся палатка обильно покрылась темно-коричневыми пятнами, которые сложились в интересные рисунки: такие круги с пересечениями и узорами внутри.

— Да это же... — Стас упорно не мог поверить своим глазам. — Опечатки детских рук, да и так много... Бог ты мой... Откуда?

Пал Петрович приглянулся поближе и потрогал один из отпечатков.

— Прокалина. Вот так... — изумленно покачал головой он. — Из чего ты говоришь, сделана палатка?

— Полиуретан, импортный на основе асбеста. Синтетическое волокно, несгораемое.

— Это насколько должна быть горячей рука, чтобы такой след оставить? Как сам считаешь?

— Да градусов четыреста, а может и пятьсот не меньше...

— А рука, между прочим, человеческая, наша. Смотри! Вон, дактилоскопические узоры видны, — не унимался начальник. Люди стояли и глядели на рисунки в полном недоумении.

— Ребята... Товарищи... — внезапно слабым голосом напомнил о себе Олег. — Я кое-что еще заметил. Оглянитесь вокруг... Прошу вас. Пожалуйста.

Все трое оглянулись и осмотрелись.

— Так... понятно, — покивал Пал Петрович, затем обратился к Стасу. — А вот теперь ты мне расскажешь, о чем вчера после третьей с Бабаем болтал. Ну, всю его «тысячу и одну ночь».

— Понял. Не вопрос, — согласился, изумленный увиденным, Томашов. Поразиться и вправду было чему: вокруг их стоянки волки оставили свои следы в виде правильного круга с расходящимися как у солнца лучами. Круг был диаметром метров сто не больше, и вся база геологов оказалась точно в самом его центре.

2.

— Итак, что имеем? — начал Стас уже в палатке. — Кто-то, очень похожий на ребенка, всю ночь бегал вокруг. Как он оказался рядом с базой неизвестно, но следов, ведущих к ней, нет. На палатке выложены узоры каким-то горячим предметом, похожим на детскую ладонь. Ну, примерно как у десятилетнего киндера. Дальше. Узоров шесть и все разные, но очень красиво нарисованные. Натурально — художник. Круги правильные, линии четкие. Сделали их путем прикосновения к наружной стенке палатки каким-то серьезно нагретым предметом, но следов костра нигде нет. Далее, волки тоже выложили какой-то свой узор. Солнышко нарисовали следами: круг и шесть лучей. Ну, то что кто-то из рода хома сапиенсов баловался и так начудил, я еще могу понять, но вот как «фрицы» тут оказались.

— Круг правильный, ровный, все сектора одинаковые под шестьдесят градусов каждый. Можно геометрию преподавать, — добавил Пал Петрович. — Так что там Бабай говорил про легенду?

— Шахерезада болтала вчера, что тут «проклятое место». Здесь могильник на глубине метров десять. Большой, точнее — ну очень большой. Нет. Не слышал, что у Бабая кто-то из киндеров йогой занимался. Да и какой смысл ему так чудить?

— Мне кажется, все это можно сделать, — подал свой голос Олег. — Да, можно, я посчитал. Просто времени много потребуется. Он нагрел что-то похожее на ладонь, точнее железную ладонь, на костре. Такую сделанную путем заливки в отпечаток руки. Затем пришел сюда и разукрасил палатку. Отсюда и следы. А волки просто бродили вокруг, наблюдали за ним. Босоногий? Ну, вчера по моему не было холодно. Я полагаю, это можно организовать, но вот зачем?

— Вот про проклятое место давай, поподробней? — потребовал Пал Петрович, не обращая внимания на Олега. — Да и по-быстрому, а то работать пора. Вы нам в ГОКе четыре дня дали, одного уже нет.

— Короче так... — начал историю Бабая Стас. — То, что я запомнил... Четыреста лет назад здесь было большое становище, а все места намного более обжитые, чем сейчас. И у аборигенов проходили обряды, связанные с человеческими жертвоприношениями. Чудные обряды, в общем. Жертвам, в основном маленьким детям или подросткам обоего пола, вырезали сердца, а самих потом сжигали. При этом с каждой человеческой жертвой приносились и четверо оленей, чтобы унести принесенных в Рай. Ну, или по ихнему — Рай, конечно. Обряды проводились раз в год порядка тысячи лет. Ну, пока не пришли русские и не навели порядок. Затем стихло. Ну и местные потом ушли из этих мест.

— Это все?

— Да,- кивнул Стас. — Все, кроме одного. Во время последнего обряда ребенку, которого звали Наманган... не запомнил, как переводится по ихнему, Петр что-то пояснял, но я был пьян, в общем. В общем, обряд с ним не был завершен. Ему вырезали сердце, как полагается, но не сожгли, а оленей не убили. Русские пришли, дали залп из ружей — все разбежались. Поэтому он не ушел в Рай, как остальные и теперь здесь. Вот такой бред, как я понял.

— Этот бред года на четыре потянет строгого режима, — задумчиво произнес Пал Петрович. — Похоже, что твой Бабай тот еще жук и хороший трюкач! Вот что я думаю. Пока мы в бане млели, его детишки, те, что поменьше, сгоняли сюда на «Буране» и разукрасили нам палатку. А зачем? Я тебе отвечу, зачем. Хотят с нас денег получить. Шантажируют, стало быть: мы вам призраков расшугаем, обряд какой-никакой проведем, в бубны побьем, а вы нам заплатите. Вот и все. И нет никакой мистики!

Пал Петрович ударил кулаком об раздвижной металлический стол, не то чтобы сильно, но убедительно.

— Сложился пазл, — обратился он к Стасу. — Как сам считаешь?

Томашов глубоко задумался, затем покачал головой:

— Да пазл может и сложился, но вот, скажу честно, не слышал раньше про Петра о таких исполнениях. Нет, не слышал. Врать не буду.

— Значит, не все слышал! — Синявский кивнул Олегу. — Все, встали и пошли работать! Только время растратили из-за этого Бабая.

«Странно, а когда Стас успел рассказать Бабаю про само место для базы? — задумался Олег. — Он все время у нас на виду был? А! Точно! Наверное именно тогда, когда с ним разговаривал, еще на входе. Вот тогда проболтался».

Олег вышел в хорошем настроении, в отличие от Пал Петровича, который был зол и буквально кипел внутри. Стас выглядел задумчивым и даже немного побитым, словно нашкодивший кот огромных размеров. Начальство его крепко заткнуло в разговоре, да и с Бабаем он конкретно пролетел. Принялись за работу.

— Художества эти замазывать не будем! — приказал Пал Петрович. — Олежка, сгоняй и возьми из рюкзака «Зенит». Зафоткай всю эту живопись, может для суда пригодится. Пары минут хватит?

— Конечно хватит! — Олег побежал вставлять пленки, но когда открыл пакет с ними... Все они оказались почему-то засвеченными. Он это понял, когда еще вставлял пленку в рукавах куртки в фотоаппарат. Заметил, что она не жесткая и упругая, как обычно, а мягкая, как проявленная. Попробовал одну кассету, другую, третью... Рассказать Пал Петровичу не решился.

3.

— Сегодня к Бабаю ночевать поедем? — спросил Стас, когда команда уже выполнила план и собирала инструменты.

— Ну, уж нет! — твердо отрезал начальник. — Поедем, он тебе новые сказки расскажет, а здесь второй цирк устроит. Хватит с меня! Здесь теперь ночуем до конца всей работы.

— Понятно. Возражений не имеется.

4.

В палатке было на редкость просторно, и холод не чувствовался. Тишина, покой, уют. Внутри стоял раздвижной импортный столик, небольшая тумбочка для вещей личной гигиены, на полу уже были три спальных мешка с валиками вместо подушек.

Олег достал книжку «Люди как боги» и продолжил чтение. Стас что-то бубнил, видимо пытаясь произвести впечатление на Пал Петровича. Начальник реагировал на него, как всегда, снисходительно и отстраненно.

Где-то к часам одиннадцати стали собираться «фрицы». Сначала один мощный голос поднял серенаду к Луне, затем к нему присоединились пара фальцетов, а следом еще один все время фальшивящий певец, который явно не попадал в ноты. Все вместе они затянули лунную серенаду тайги. Солист, который обладал красивым и сильным баритоном пел не спеша с выражением и пониманием текста. Двое других — уже как получится, но вот тот, что фальшивил, все время пытался вставить свои неправильные реплики в общий текст произведения, можно сказать, обратить на себя внимание. В конце концов, случилась драка с рычанием и скулежом. После нее этот неправильный надолго замолк, а все внимание невидимого зрительного зала переместилось на главного певца.

Солист, а это, скорее всего, был вожак стаи, пел громко и с вдохновением, словно рассказывал, какую-то очень грустную, тяжелую и поучительную историю. И иногда возникало ощущение, что поет он ее не для своих серых собратьев, а как раз для людей, что лежали в палатке. Повествует, а может предупреждает, объясняя, что им угрожает. Или рассказывает какую-то страшную историю, известную только ему оному. Такую тяжелую и по своему поучительную. Жалко только, что люди его языка не понимали.

— Сколько же они будут надрываться, — проворчал Стас. — Сходить, шмальнуть что-ли?

— Этим ты их не возьмешь. Разбегутся на пару минут, потом снова свое затянут, — ответил ему Пал Петрович.

— Этот, баритон который. Что-то вообще серьезное повествует, прям за душу берет. Шахерезада вчерашняя отдыхает.

— Шахерезада врала, а этот правду говорит. Вот и вся разница, — Буркнул начальник и, повернувшись на бок, попытался успокоиться. — Олежка, ты как? Чтение закончил?

— Да, сейчас, пара минуток осталась, дочитаю страницу и все.

Тем временем «баритон» перешел на завершение своей драматической темы. Ноты стали ниже, грустнее, словно вожак серой стаи решил подвести итог. Конец истории о чем-то очень страшном и нехорошем, что возможно случилось в этих местах. Как только вожак закончил «повествование», тут же несколько, почти десяток голосов взяли верхний регистр хором.

— А теперь что? Что они теперь хотят нам рассказать? — не унимался Стас.

— Наверное, что-то про неудачную любовь или безобразную командировку!

«Когда же они успокоятся?» — подумал Говоров. Пение стаи не принесло ему ни вдохновения, ни хорошего настроения. И словно услышав его мысли, волки разом замолчали.

«Хм... странно. Молчат? Надолго ли?»

Прошло пять минут, а может и десять. Олег пытался заснуть, но не получалось. Думалось все о кругах, которыми разукрасили палатку, и о волках. Он решился перевернуться на другой бок и тут услышал иной странный вой. Дернулся, подумал, что померещилось, но вой продолжился. Этот новый голос отличался от баритона вожака, он был тонким, необычайно высоким и словно исходил от какого-то маленького и слабого существа, но в то же время... в этом, казалось бы, слабом голосе была какая-то энергия, но не такая, как у волков. У «фрицев» была песнь духа, мощи и гармонии с природой, они словно посвящали ее создателю мира и благодарили его за все. А тут, в этом тонком голосочке, была сила ненависти и боли, которая словно шла изнутри, как песнь о каких-то немыслимых и невиданных страданиях... Хуже было другое. Волки не препятствовали этому голосу — они вежливо и сразу все, включая вожака, замолчали. Внезапно в этом странном голосе Олег услышал членораздельные нотки и вздрогнул. Он отчетливо услышал не сплошной звук с переливающимся тембром, а переход на согласные. Говоров поворочался и изумленно приподнялся над спальным мешком. Голос продолжил свою песню и снова согласные звуки! Теперь вздрогнул Пал Петрович, а Стас пробормотал сквозь сон: «Что это там, Светка? Где киндеры?»

Звук так же внезапно прекратился, как начался. Олег опрокинулся назад в спальный мешок и тут же голос снова начал свою песню. Все тот же тонкий и болезненный, словно плачущий. Минуты две Говоров пытался проигнорировать это, но затем услышал снова согласные звуки и затем практически членораздельное слово. Волки, вся стая, молчали, давая высказаться этому весьма странному зверю.

Голос снова затих, и Олег попытался уже списать все на свое переутомление, как вдруг снова стон и на этот раз четкие гортанные звуки слов. Человеческих слов, не волчьих. И опять рыдания от боли или каких-то чудовищных, перенесенных страданиях.

— Ты это слышишь, Олежка? — раздалось слева.

— Да, Пал Петрович, слышу.

— Это хорошо, что слышишь, а то я думал... то я думал...

И опять голос странного существа с отчетливыми, правда неизвестными, словами, но уже ближе, намного ближе.

— Что это... за? — начальник был явно не в себе. — Ребенок! Точно.

Пал Петровича осенила догадка.

— Не русский ребенок, местный. Надо балабола разбудить!

Тем временем «ребенок» перешел с плача на песню, только уже свою. Его голос раздавался то приближаясь к палатке, то напротив — удаляясь, но не замолкая ни на минуту.

— Слышь? — начальник грубо толкнул рукой Стаса. — Ну-ка живо очнись. Рота, подъем! Слышь?

— Что такое? Кто такой? Чем с-спор... — пробормотал спросонья Стас.

И тут же как раз голос «ребенка», но только так громко, как никогда раньше!

— Где это? — дернулся Томашов. — Что это? Метель? А?

— Нет никакой метели. Тишина вокруг и небо чистое.

— А, в самом деле. Надо бы узнать.

— Вот выйди и посмотри. Можешь взять ружье и шмальнуть один раз, но только в воздух.

— Что, а? Когда?

И тут же снаружи высокий голос, да еще с таким надрывом. А затем какие-то слова, странные и явно не русские, но после...

— Оллеххх. Леххх, Лаххха... Стассаа... Павлааа... — и с такой высокой интонацией.

— Что за дрянь, кто меня зовет? — изумился сопровождающий.

— Вот это я и хочу выяснить и немедленно! — Рявкнул Пал Петрович. — Похоже, что у твоего Бабая фантазия не заканчивается.

— А сам не выйдешь? А... да... Ладно.

— Это не волчий голос, а человечий. И принадлежит он ребенку. Местному ребенку, — пробормотал Олег. Пал Петрович посмотрел на него сурово так, кивнул и обратился к сопровождающему:

— Понял? Иди, пообщайся с ним и скажи, что начнут чудить снова...

— Ста-а-ас, Ста-а-ас, ве-ертолат эхигини котуппэт. Ситихиллибэт.

— Чего?? — у Томашова вывались глаза из орбит.

Минута молчания. Вторая... третья.

— Что он сказал? — негромко спросил Пал Петрович.

— Он сказал: «Стас, вертолет за вами не прилетит, не успеет».

Олег буквально всей спиной почувствовал резкие и грубые движения слева. Начальник вскочил как ужаленный, возвышаясь над всеми горой.

— Где ружье? — раздался яростный голос Синявского.

— Там, в чехле в полуразобранном виде.

— Да ты, мать твою, до сих пор его не собрал? Какой ты, млять охотник, если у тебя даже ружье не заряжено?

— Да я не думал, что оно вообще понадобиться...

— Па-авал, Пава-ал... уоебумэ Ста-а-ас. Са-а туха-ата суох.

— А это что? Что он мне сказал? — изумился Павел Петрович.

— Сказал, что бы ты не ругал меня за ружье, оно тут бесполезно.

5.

Воцарилась тишина. И снова этот странный голос с плачем вперемешку. То ближе, то дальше, словно кто-то ходит вокруг палатки кругами. И шаги уже слышны — такие мягкие, словно кошачьи.

— Что же волки-то его не трогают? — задумался Павел. — Давно бы схарчевали и закрыли разговор.

— Странно, нереально странно, — прошептал Стас.

— Что ты там бормочешь?

— Да, я...

— Павел Петрович, можно мне,- откликнулся Говоров.

— Давай, Олежка, говори!

— Подобьем краткий итог. Первое. Это не волк и это не галлюцинация. Мы все слышим, то есть трое, а не один из нас. Далее. Этот голос явно не волка и не взрослого человека, а ребенка — звуки членораздельные и четкие. Потом, этот, как нам пока кажется ребенок, знает всех нас троих по именам и знает, что мы можем улететь на вертолете. Знает про оружие и знает...

— Как зовут жену мою знает, все знает, — покачал головой Стас. — Слава богу, Олежка, что ты не понимаешь, что он говорит. Он мне только что историю моей жизни рассказал, а потом про тебя сказал.

— Что?

— Что у тебя была девушка Карина, и она тебя бросила.

Олег словно под землю провалился. Сердце булькнуло и упало вниз, чуть ли не к ногам.

— Ладно, понятно... — пробормотал Пал Петрович. — Подведем краткий итог. Человек, ребенок, знает про нас все... Понятно! Ты много болтал с Бабаем, когда вчера были наедине?

— Я ему ничего не рассказывал. Отвечаю. Нет. Ничего такого не было. Никто не мог знать из этих. Но вот что интересно... Только сейчас подумал. Даже если бы я все рассказал, что знал, о вас Бабаю, ну вообще все, что услышал от вас за эти две недели... все равно там многое, о чем я никогда с вами не говорил и узнал только от «него». Олег, у тебя была такая Карина? Ты помнишь ее?

— Ол-л-лехх, угустэр тангараба итэбэйбэттэр. Билингитэ туох эрэ дьикти, ейдеммет.

— Во, как... — задумчиво произнес Стас.- А наш странный «киндер» еще и философ.

— Что он сейчас рассказал Олегу? — потребовал Пал Петрович.

— Примерно звучит так. Олег, многие не верят в Бога, пока не встретятся с чем-то страшным или непонятным.

— А-а-а!! — Говоров выпрыгнул из спального мешка, так что едва не снес головой профиль рамы. Палатка чуть качнулась.

Он простоял с минуту, чувствуя как кувалдой в груди колотиться сердце. Затем заметил, что дрожит словно в лихорадке и сильно потеет.

— Выйдем вдвоем! — приказал Пал Петрович. — Шугнем этого «киндера», кем бы он не был. Олег, ты остаешься в палатке! Понял?

— Пал Петрович, — неожиданно, уважительно заговорил Стас. — Давайте я хоть оружие сперва соберу.

— Темнота?!

— Не помешает. Могу с закрытыми глазами. Вообще не проблема.

И тут, наверное чтобы не мешать Стасу собирать карабины, голос «мальчика» прекратился, и вновь завели свои серенады волки. Олег принял эти песни с облегчением, едва не заплакав в душе. Усмехнулся и опустился. Сел на спальный мешок, обхватив колени руками. В темноте рядом возился Томашов и чем-то щелкал, ворчал. Пал Петрович лежал спокойно, иногда перебрасывался с ним фразами. Волки пели, но уже без того мощного баритона, что был в начале.

«И еще его не трогают волки, словно и не человек он вообще... Не бояться и не нападают... Будто он один из них...», — Олег почувствовал что буквально проваливается в сон. Просто летит в пустоту сновидения, не в силах сопротивляться или бороться с этим.