Пивной череп

Глава 1. Падение

Глава 1. «И старинный он сундук открыл…»

Солнце стояло в зените, когда на рыночной площади появился Он. Торговцы, привыкшие к шуму и гаму, вдруг притихли. По спинам пробежал холодок. Это был не просто покупатель — это было воплощение угрозы. Плотный, с горящим взором, он двигался так, будто земля под его ногами была обязана трепетать.

Он выбрал лавку старьевщика — ту, что в самом начале ряда, словно бросая вызов всему базару.

— Эй, продавец! — голос его походил на скрежет ржавых ворот. — Не спи! Я не люблю ждать. Мне нужна одежда. Но не просто тряпка. Мне нужен облик. Облик, чтобы все шарахались в стороны, чтобы понимали: я — злой. Во мне — власть, кровь и страсть!

Старый торговец, видавший на своем веку и героев, и безумцев, не испугался. Он долго молчал, прикидывая, что бы предложить этому горячному господину. Обычные плащи с шипами или черные камзолы казались пошлостью. Нужно было нечто, что утолит не просто тщеславие, а самую суть этого человека.

— Есть одна вещь, — наконец, прошамкал торговец, открывая старый, окованный железом сундук. Воздух вокруг наполнился пылью веков. — Обычному человеку я бы её не показал. Но тебе... тебе она подойдет.

Он вынул шапку. На вид — простая, меховая, немного старомодная.

— В своё время, — проговорил торговец, глядя прямо в глаза покупателю, — сам Великий Карл её носил.

Глаза злодея загорелись. Великий Карл! Завоеватель, чье имя заставляло трепетать королевства! Не раздумывая, он выхватил шапку, нахлобучил её на голову и, не торгуясь, бросил увесистый кошель на прилавок.

Весь остаток дня он ходил по городу, наслаждаясь произведённым эффектом. Ему казалось, что люди действительно отводят взгляды. Ему казалось, что в их шепоте звучит страх. Вернувшись домой, он не мог оторваться от зеркала. Крутился, принимал грозные позы, любовался своим отражением. Да, это оно. Теперь я — сила.

Когда свечи догорели, он, наконец, решил снять трофей. Схватился за край шапки и потянул вверх.

Раздался звук, похожий на треск мокрого стебля.

Злодей не успел даже вскрикнуть. Вместе с шапкой, плотно облегавшей голову, от тела отделилась и его голова. Она упала на паркет с глухим стуком, покатившись к ножке кровати, а безголовое тело еще секунду постояло, покачнулось и рухнуло.

В последнее мгновение умирающим сознанием, еще блуждающим в оторванной голове, он успел подумать с горечью:

«Я хотел, чтобы, видя облик мой, все обходили стороной... Что ж, теперь это точно сбудется...»

Но шапка, исполнив древнее проклятие, так и осталась лежать рядом, впитав в себя новую силу и новую злобу.

Глава 2. «Прочь! Сгинь, колобок!»

В маленькой избушке на окраине того самого города, где днем злодей хвастался своей обновкой, догорала лучина. Мужик, простой плотник по имени Егор, укладывался спать, когда в дверь постучали. Стук был неровный, глухой, будто кто-то бился о дерево не кулаком, а чем-то мягким, но тяжелым.

Егор вышел на крыльцо, вглядываясь в темноту.

— Ау? Кто там?..

Ответа не было. Зато что-то темное, круглое, вылетело из-под его ног, ударило под колени, и Егор, не успев охнуть, рухнул на землю. Ошарашенный, он поднял голову и увидел, как в распахнутую дверь его дома, перекатываясь через порог, вкатывается человеческая голова.

— Вот те на! — выдохнул он, вскакивая и хватаясь за косяк.

Голова остановилась посреди комнаты. Это была голова того самого типа, что днем ходил по базару в новой шапке. Только шапки на ней уже не было. Глаза её бешено вращались, рот открывался и закрывался с влажным чавканьем, словно выброшенная на берег рыба.

— Сгинь, нечистая! — замахнулся на нее Егор, но голова проворно, как крыса, метнулась к его ногам и вцепилась зубами в щиколотку.

— Ай! Пусти, окаянная!

Мужик запрыгал на одной ноге, пытаясь стряхнуть мертвую хватку, но голова лишь сильнее сжала челюсти. Слезы градом покатились из глаз Егора — не столько от боли, сколько от ужаса и бессилия.

— Прочь, колобок поганый! Отцепись от ног!

В этот миг за окном мелькнула тень. Калитка слетела с петель. В дверях, согнувшись, чтобы пройти в низкий проем, возникла массивная фигура. Безголовый тип. Тело, которое он видел сегодня днем (и которое, как думал Егор, должно было валяться мертвым), вломилось в дом. Оно двигалось уверенно, наощупь, словно знало, куда идти.

— Хозяин, помогите! — заорал Егор. — Ваша... это самое... оно меня жрет!

Безголовое тело протянуло руки, нащупало голову у ног мужика, и, не обращая внимания на то, что та все еще кусается, оторвало её от его ноги. С нежностью, граничащей с абсурдом, оно поставило голову на шею. Раздался хруст позвонков, и голова с глухим стуком встала на место.

— Извини, мужик! — выкрикнуло теперь уже цельное существо голосом, полным счастья и облегчения. Оно схватилось руками за голову, словно боясь, что та снова убежит, и, радостно хохоча, выскочило прочь в ночь.

Егор остался стоять посреди разгромленной избы, держась за искусанную ногу.

— Вот те на, — повторил он в тишине. — Безголовый бегал, голова сама по себе кусалась... и это они ещё извинились.

Он перекрестился на темный угол и поклялся себе больше никогда не выходить на крыльцо по ночам.

Глава 3. «И раздался крик во мгле…»

Прошло несколько дней с той ночи, когда безголовый тип воссоединился со своей блудливой головой. Слухи о странном происшествии разошлись по округе, но быстро увяли — городок жил своими заботами. Однако равновесие в мире было нарушено. Шапка Великого Карла, оставленная в доме злодея, не уничтожилась и не потеряла силу. Она лежала там, где упала, впитывая темную энергию разделения, и ждала.

В ту же самую ночь, когда Егор зашивал штаны, искусанные собственной гостьей, на дальней трассе, огибающей лес, разворачивались другие события.

Молодой парень, лихач и сорвиголова, возвращался домой с посиделок. Старый мотоцикл рычал под ним, выплевывая искры из глушителя. Луна скрылась за тучами. Парень любил скорость — она заглушала мысли. Он вжал ручку газа до упора, наслаждаясь тем, как ветер свистит в ушах, как поля сливаются в одну серую ленту.

И тут из темноты прямо перед ним выскочила фигура.

Удар был страшным. Мотоцикл дернуло, парня обдало чем-то горячим и липким. Кровь попала в глаза, на губы, на руки. Он не увидел лица сбитого — только мелькнувшую тень. В ушах зазвенел жуткий, режущий крик, который перекрыл даже рев двигателя.

«Что ж я натворил...» — пронеслось в голове, но страх перед ответственностью оказался сильнее совести. Он не остановился. Он жал на газ, пока крик сзади не стих, растворившись в ночной мгле.

Домой он добрался лишь под утро. Руки дрожали. На лице — засохшая корка чужой крови. Он надеялся, что это был просто страшный сон, наваждение. Зажег свет в спальне, чтобы смыть с себя улики, и замер.

На его кровати, раскинувшись поверх одеяла, лежал кровавый человек.

Он был цел. Ни переломанных костей, ни разорванной плоти — только одежда, пропитанная кровью, и неестественная бледность лица. Человек открыл глаза и уставился в потолок, не мигая. Он не стонал, не двигался. Он просто был здесь, опередив мотоцикл.

Парень попятился, врезавшись спиной в косяк.

— Этого не может быть, — прошептал он. — Я же... Я его сбил... Он остался там...

Глава 4. «Будь как дома, путник!»

Путник, шатаясь, брел по лесной дороге уже вторые сутки. Он не помнил точно, как оказался здесь — воспоминания о предыдущих днях смешались в липкий, тревожный ком. Был ли это он, кто сбил человека на мотоцикле? Был ли это он, кого кусала за ногу беглая голова? Лицо его казалось чужим, когда он смотрел в лужи. Имя выскользнуло из памяти. Осталась только усталость — такая тяжелая, что кости грозили прорвать кожу.

Вдали мерцало окошко.

Изба лесника стояла на отшибе, прижавшись к стене леса, словно стараясь слиться с ним. Хозяин открыл дверь прежде, чем путник успел постучать. Старик с длинной седой бородой, в потертом тулупе, улыбался так широко, что глаза превратились в щелочки.

— Замученный дорогой, вижу, — голос лесника звучал маслянисто и тепло. — Проходи, путник. Будь как дома. Я ни в чем не откажу.

Внутри топилась печь. На столе дымилась похлебка, стоял хлеб и штоф с мутной жидкостью. Путник опустился на лавку, чувствуя, как мышцы начинают дрожать от долгожданного покоя. Лесник сел напротив, подперев голову рукой, и принялся говорить. Его речь лилась плавно, как ручей:

— Много я тут зверей повидал. Со всеми лажу. Волки, они умные, знаешь ли. Я их подкармливаю. Они меня уважают. Нет среди животных у меня врагов.

Путник клевал носом, но слова лесника просачивались в сознание, как дым. Ему показалось, или на стене действительно висела шапка? Та самая, знакомая — старинная, меховая. Он попытался вспомнить, но его память молчала. Сердце кольнуло смутной тревогой, но разум уже отключался.

Ночью его разбудил вой. Волки выли под окнами — тоскливо, голодно, требовательно. Путник сел на лавке, моргая спросонья. Лесник, который, казалось, вообще не спал, улыбнулся еще шире.

— Слышишь? Друзья пожаловали.

Он поднялся, накинул тулуп и вышел за дверь. Путник остался один, прислушиваясь к звукам. Тишина. Затем скрип шагов, и лесник вернулся. Но теперь в руках у него было старое, видавшее виды ружье. Дуло смотрело в пол, но палец старика лежал на спусковом крючке.

— Друзья хотят покушать, — сказал лесник, и улыбка его не дрогнула. — Пойдем, приятель, в лес. Там много историй расскажу.

Путник посмотрел на дверь, за которой выли волки, затем на лесника, затем снова на шапку на стене. Холодная волна отрезвления обдала его.

Он уже видел эту шапку. Он уже был в этом доме.

Или это он сам когда-то носил ее?

Путник вскочил, опрокинув лавку, и рванул к выходу, уходя от выстрела и волчьего воя в темноту леса.

Глава 5. «Иди ты к Лешему!»

Он бежал от избы лесника, не разбирая дороги. За спиной то затихал, то снова нарастал волчий вой, перемежающийся хохотом старика. Ветки хлестали по лицу, корни норовили сломать ноги, но путник бежал, пока легкие не заполнились огнем, а ноги не подкосились сами.

Он шел теперь медленно, наугад. Ночь была безлунной, и лес превратился в сплошную черную стену. Путник зажигал спички одну за другой, но они лишь на миг выхватывали из тьмы те же стволы, те же кусты, которые казались притаившимися хищниками. Ему казалось, что он ходит по кругу. Землянка, которую он искал (была ли она? приснилась ли?), не появлялась.

Наконец, когда спички кончились, а отчаяние достигло предела, он ткнулся лицом во что-то твердое. Дверь. Дверь в землянку. Он не помнил, чтобы видел её раньше, но сейчас это было единственным спасением.

От радости он ударился головой о притолоку, но боли не почувствовал — только дикую, животную надежду.

— Эй! — закричал он, колотя кулаками в дерево. — Есть кто? Я целый день в лесу! Пустите, а не то... а не то землянку разнесу!

Тишина.

Он уже занес ногу, чтобы выбить дверь, когда за спиной раздался треск сучьев. Путник обернулся и замер.

Из чащи, сгибаясь под огромной охапкой хвороста, выходил дед. Но это был не тот старик-лесник с ружьем. Этот был другим — весь заросший седой шерстью, с длинными усами, свисающими до пояса, и глазами, которые светились в темноте желтым огнем.

Путник хотел что-то сказать, но в следующий миг земля ушла из-под ног. Он не понял, как это произошло — то ли дед метнул в него хворост, то ли сам он отпрянул так резко, но он обнаружил себя на ветке высоченной сосны, зацепившийся штаниной за сук, а борода и усы лесного деда обвились вокруг веток, как живые лианы.

— Пусти! — заорал путник, срываясь вниз.

Он покатился кубарем, сшиб куст, перелетел через поваленный ствол и рухнул на дно оврага. Вокруг, в свете начинающегося рассвета, издевательски улыбались мухоморы. Голова кружилась так, что небо и земля менялись местами.

— Ах, виноват, бродяга, ты передо мною! — раздался голос сверху. Дед спустился в овраг, и теперь он казался огромным, выше деревьев. Кулак его навис над путником. — В моем родном лесу меня ты напугал! Таких я отродясь нахалов не видал!

— Постой! — путник поднял руки, отползая к стенке оврага. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что кричать на этого деда и бить его дверью было не самой умной идеей. Но тут же злость, накопленная за все эти дни скитаний, оторванных голов, кровавых гостей и лесников с ружьями, взяла верх.

— Я не согласен, дед! — выпалил он, вставая на ноги. — Мы квиты! Ты меня на сосну забросил, я в овраг упал. Испугали друг друга одинаково!

Дед замер, опустив кулак.

— А вот чего ты на меня кулаком машешь? — продолжал путник, чувствуя, как страх отступает перед странным азартом. — Я к тебе в гости, можно сказать, приперся, а ты... Иди ты к лешему!

Он сам не понял, что сказал. Слова вырвались сами, на автомате, как проклятие.

Дед опустил руку. Желтые глаза его сузились, а потом он... засмеялся. Гулко, раскатисто, так, что мухоморы задрожали.

— Понял, — сказал дед, и голос его стал обычным, человеческим. — Понял, значит. А я-то думал, очередной дурак забрел.

Он протянул путнику руку, помогая выбраться из оврага.

— Леший я, — представился дед просто. — А ты, видать, не лыком шит. Раз меня признал да еще послал куда следует. Только вот... — он оглядел путника с ног до головы, — что-то в тебе не так. Шапкой чужой пахнет. Старой. Карловой.

Путник вздрогнул. Он вдруг вспомнил. Шапку. Дом. Зеркало. Как он крутился перед ним. И как потом...

— Ты потерял что-то, человече, — сказал Леший, кивая куда-то вглубь леса. — Или оно потеряло тебя. Но раз ты меня уважил, проведу тебя. К тем, кто знает про такие вещи.

— К леснику? — с опаской спросил путник.

— К леснику? — Леший скривился. — Нет. Тот, что в избе с ружьем — не лесник. Он так, самозванец. Шапку твою подобрал, пока ты по лесу мотался. Тебя к нему ведет? На ужин? — Леший хмыкнул. — Мы это поправим.

Он махнул рукой, и лес расступился, открывая тропу, которой раньше не было.

— Пошли. Расскажешь мне, как голову терял.

Глава 6. «Не Бог!»

Казимир (так его звали — он вспомнил это, когда Леший назвал его по имени, словно знал всегда) шел за своим провожатым уже несколько часов. Лес постепенно редел, стволы становились выше и тоньше, а потом и вовсе расступились, открывая каменистую тропу, уходящую в горы.

— Дальше сам, — сказал Леший, останавливаясь на границе леса и скал. — Там моя власть кончается. Будь осторожен. В горах свои порядки.

Леший развернулся и растаял между деревьями, словно его и не было. Казимир остался один. Ветер с гор был холодным и острым, он пробирал до костей, но что-то тянуло его вперед — не память, нет, скорее чувство, что ответы ждут именно там, среди скал.

Он поднимался весь день. Ноги гудели, пальцы онемели от холода, но он упрямо шел, пока не наткнулся на странное место. В расщелине между двумя огромными валунами лежала каменная фигура. Идол. Грубо вытесанный из серого камня, с круглыми глазницами и кривой улыбкой, он выглядел древним, как сами эти горы.

Казимир наклонился, чтобы рассмотреть его получше. Камень был холодным, шершавым, покрытым мхом. Он протянул руку, чтобы прикоснуться, но в тот же миг услышал за спиной шум.

Он обернулся. Из-за камней, из расщелин, словно земля вытолкнула их, появлялись люди. Десятки, сотни глаз уставились на Казимира. Он попятился, но путь назад был отрезан — люди смыкали кольцо.

— Смотрите! — выкрикнул кто-то из толпы. — Олоф! Олоф явился к нам во плоти!

— Древнее пророчество сбылось! — подхватили другие.

Казимир не понимал, что происходит. Он поднял руки, показывая, что безоружен.

— Вы ошиблись! — крикнул он, стараясь перекрыть гул голосов. — Я не тот, кого вы ждете! Я — Казимир! Я просто наткнулся на эту статую!

Но толпа не слушала. Из нее вышел человек в длинном одеянии — тощий, с горящими глазами и длинной бородой. Пророк.

— Братцы, — провозгласил он, и голос его разнесся над скалами, — перед нами, без сомнения, наш Бог. Предлагаю всем на колени встать. Это он и должен был сказать.

Люди рухнули на колени. Казимир стоял посреди них, чувствуя себя полным дураком.

— Послушайте! — заорал он, теряя терпение. — Привет вам, друзья и братья! Но у моих ног не валяйтесь! Я вам никакой не Бог! Не Бог!

Пророк поднял голову. Глаза его блестели странным, нездешним огнем.

— Он отрекается, — прошептал он, и шепот прокатился по толпе, превращаясь в рокот. — Это значит... это знак. Истинный Бог не признает себя Богом. Он смиренен. Он хочет, чтобы мы доказали нашу веру.

Казимир попытался объяснить, что это ошибка, но слова застревали в горле.

— В чем-то я и Бог, — выпалил он в отчаянии, — но в целом, безусловно, нет!

Пророк встал, и лицо его озарилось пониманием.

— Это значит, — объявил он, — что наш Господь хочет, чтобы в прах мы обратили его плоть. Чтобы он не стал таким, как мы. Чтобы он остался чистым. Вечным.

Толпа загудела. Люди поднимались с колен, и в их глазах Казимир видел не сомнение, а решимость. Кто-то принес хворост. Кто-то — масло. Пророк стоял в стороне и улыбался, наблюдая, как умы выводят итог:

— Сжечь его, чтоб он ни стал таким, как мы.

Казимира схватили, поволокли к столбу, который вырос словно сам собой. Он рванулся, но хватка была мертвой. Хворост уже укладывали у ног, когда с другой стороны долины раздался крик:

— Воры! Воры в поселке!

Толпа замерла. Головы повернулись в сторону дыма, поднимающегося над крышами. Кто-то закричал, кто-то бросился бежать. Пророк пытался удержать людей, выкрикивая что-то про священный долг, но его голос тонул в шуме.

— Золото уносят! — донеслось издалека, и это решило всё.

Толпа хлынула обратно, к поселку, оставив Казимира лежать на земле. Он пролежал несколько минут, не веря своему спасению, а потом вскочил и побежал в противоположную сторону — вниз, в лес, подальше от гор и безумных пророков.

Глава 7. «Что же делать нам с монетой?»

Спускаясь с гор, Казимир наткнулся на старое кладбище. Оно пряталось в низине, заросшее кустарником и мхом, с покосившимися крестами, которые, казалось, вот-вот упадут. Казимир хотел пройти мимо, но шум заставил его остановиться.

Двое мужиков сидели на свежей могиле. Воры. Те самые, что устроили переполох в поселке. Они не заметили Казимира, увлеченные своей добычей — на разложенной тряпице блестело золото: кольца, цепочки, мелкие монеты. Но они смотрели не на кучу. Они смотрели друг на друга, сжимая в пальцах одну-единственную монету.

— Отдай! — рычал тот, что пониже, с бычьей шеей. — Она моя! Я лучше дрался!

— Без моих идей, невежа, ты бы и шагу не шагнул! — огрызался второй, тощий и юркий. — Монета моя!

Спор нарастал. Бычий схватил дубину, тощий вытащил нож. Они стояли друг напротив друга, готовые разорвать друг друга из-за одной монеты, когда их общий мешок с золотом лежал рядом, полный до краев.

— Что же делать нам с монетой? — прошипел тощий.

— Отдадим покойнику, — вдруг сказал бычий с усмешкой.

— Отлично! Так тому и быть!

Воры закопали монету прямо в холмик могилы и замерли, ожидая.

Тишина.

А потом земля дрогнула.

Сначала показалась рука — грязная, с обломанными ногтями, кое-где уже обнажившая кость. Потом вторая. Мертвец поднялся из могилы с таким скрежетом, что у Казимира свело зубы.

— Довели меня, проклятые, ей-богу, довели! — прорычал мертвец.

Воры заорали. Они бросили мешок с золотом, бросили оружие и помчались прочь. Мертвец проводил их пустыми глазницами, подобрал мешок, ссыпал туда монету и уволок всё за собой в могилу. Земля сомкнулась над ним, словно ничего и не было.

Казимир стоял в тени, глядя на пустую могилу. Он не знал, сколько времени прошло. Наконец, он двинулся дальше, оставляя кладбище позади.

Глава 8. «Все для вас исполню я!»

Ночная дорога вывела Казимира к опушке. Впереди, в свете луны, он увидел двух путников. Они шли бодро, что-то обсуждая. Казимир узнал их — те самые воры с кладбища. Только теперь они не выглядели вороватыми. Они шли, похлопывая друг друга по плечам, словно лучшие друзья, идущие домой после удачного дня.

Казимир хотел окликнуть их, спросить, что случилось с их золотом, как вдруг из леса выступили люди. Много людей. С дубинами, ножами, с лицами, скрытыми капюшонами. Разбойники.

Казимир замер за деревом. Двое друзей тоже остановились. Один из них — тощий и юркий — шагнул вперед, пытаясь что-то сказать, попросить пощады. Но второй, бычий, вдруг рухнул на колени.

— Ох, не троньте вы меня! — завыл он. — Всё для вас исполню я! Всё, что скажете!

Из толпы разбойников вышел атаман. Высокий, сутулый, с лицом, скрытым тенью капюшона. Он вытащил нож и бросил его на землю перед коленопреклоненным.

— Вот нож, — голос атамана был спокоен. — Коль хочешь жить — убей друга своего.

Бычий поднял нож дрожащей рукой. Его друг стоял напротив, глядя на него широко открытыми глазами.

— Прости, — прошептал бычий. — Прости, я не хочу умирать.

Нож вошел в грудь. Крик разорвал ночь — кричал убийца. Друг упал молча. Атаман кивнул:

— Ну что ж. Взять мерзавца.

Разбойники скрутили бычьего. Атаман оглядел его и приказал:

— Его свяжите! Киньте в яму вместе с трупом!

Убийцу и мертвеца стащили в яму, усадили напротив друг друга.

— Сиди и смотри, — сказал атаман. — Смотри, пока не поймешь.

Разбойники ушли. Казимир остался один у края ямы, глядя на живого, который смотрел в глаза мертвому другу.

Он медленно отступил в темноту.

Глава 9. «Замечательная пепельница»

Лес вытолкнул Казимира к пруду. На берегу горел костер. Вокруг сидели парни — веселые, раскрасневшиеся, с кружками в руках.

— Эй, путник! — закричали они. — Иди к нам! Выпей с нами!

Казимир был измотан. Он подошел к костру, сел на траву. Парни подсунули ему кружку. Пиво было темным, пахло травами и чем-то сладковатым.

— Выпей, с нами пива, парень, — пропел один.

Казимир выпил залпом. Жидкость обожгла горло, разлилась по груди жаром... и мир перевернулся.

Он парил над землей. Внизу, у пруда, осталось его тело. Парни уже не пели — они смотрели на тело с улыбками, которые не были человеческими.

— Голова летит моя над землей, — прошептал Казимир.

Руки и ноги его тела отделились, разлетелись. Тело рухнуло. Парни засмеялись — их лица вытянулись, глаза засветились желтым. Они и не были людьми. Они были теми, кто заманивает путников у прудов.

Сознание Казимира меркло, но не исчезало. Он чувствовал, как его голова опускается на траву. Кто-то поднял ее, повертел.

— Сувенир будет хороший. Гладкий череп. И глаза живые.

— Замечательная пепельница. Много денег стоит.

Казимир смотрел из своего нового обиталища. Не мог моргнуть. Не мог отвернуться.

Лесные парни уселись обратно. Один поставил череп на пенек, насыпал табаку и закурил.

— Славная ночь, — сказал кто-то.

— Славная, — ответил другой.

Глава 10. Мертвый анархист

Череп Казимира стоял на пеньке много ночей. Он видел, как лесные парни пили, пели, исчезали с рассветом и возвращались с закатом. В его пустую голову сыпали пепел, ставили окурки. Он не мог ничего сказать, но видел всё.

Однажды ночью всё изменилось.

Из леса вышел человек. Он не был похож на тех, кто пировал у костра. Высокий, тощий, в черном плаще, с лицом, скрытым тенью капюшона. Лесные парни замерли. Один из них попытался встать, но человек поднял руку, и все застыли, словно их приморозило к земле.

— Что здесь у вас? — голос был низким, скрипучим, как несмазанная дверь.

— Ничего, хозяин, — ответил кто-то из парней, и в голосе его впервые слышался страх. — Просто... сувенир. Пепельница.

Человек подошел к пеньку, наклонился. Казимир увидел лицо под капюшоном — мертвенно-бледное, с глубокими впадинами вместо глаз. Но глаза были — они смотрели прямо на череп, и в них горел странный, нездешний огонь.

— Живой, — сказал человек. — Смотрит.

Он протянул руку и взял череп. Лесные парни не шевелились.

— Я забираю.

Никто не посмел возразить.

Человек спрятал череп в сумку, висящую на поясе. Казимир оказался в темноте, но продолжал видеть — каким-то новым, внутренним зрением. Он чувствовал, как его новый хозяин идет через лес, не касаясь земли, как деревья расступаются перед ним, как ветер стихает в его присутствии.

— Зовут меня Мертвый Анархист, — сказал человек, словно знал, что Казимир слышит. — А ты будешь моим свидетелем. Мне нужны глаза, которые видят правду. Твои подойдут.

Он вышел на поляну. Вдалеке виднелась кузница, из трубы шел дым. Рядом с кузницей стоял молодой парень, ученик, и смотрел в небо.

— Смотри, — сказал Мертвый Анархист, обращаясь к черепу. — Сейчас начнется история. История об ученике и кузнеце. Смотри и запоминай.

Казимир смотрел. У него не было выбора.

Глава 2. Месть и последствия.

Глава 1. «По селу промчался слух…»

Мертвый Анархист стоял на опушке, держа в руке череп Казимира, и смотрел на дым, поднимающийся над кузницей. Вокруг него лес замер — ни ветки не скрипнула, ни зверь не прошмыгнул. Природа чуяла присутствие того, кто уже не принадлежал ни миру живых, ни миру мертвых.

— Смотри, — сказал он черепу. Живые глаза Казимира, застывшие в костяной глазнице, смотрели туда, куда указывала рука Анархиста. — Видишь кузницу? В ней живет старик, которого все в селе называют дедом. Он кует подковы, чинит плуги, делает ножи. Никто не знает, что он нашел.

Казимир не мог ответить. Он мог только смотреть.

В кузнице было темно и жарко. Дед-кузнец, сгорбленный, с руками, покрытыми шрамами от искр, разбирал старую печь. Она давно требовала ремонта, и вот, наконец, он до нее добрался. Кирка ударила в глину, и глина осыпалась, открывая пустоту.

Кузнец замер.

За печью был тайник. Старый, заложенный кирпичом, замазанный глиной так, что никто бы не догадался. Кузнец расширил отверстие, просунул руку и нащупал металл. Холодный, гладкий, тяжелый.

Он вытащил находку дрожащими руками.

Панцирь. Латы. Шлем. Меч. Все из металла, который он не мог определить — не золото, не серебро, не сталь. Что-то древнее, драгоценное, излучающее тусклый, внутренний свет. Кузнец никогда не видел ничего подобного. Он слышал легенды о таких вещах — доспехах древних героев, которые ковали не люди.

— Учитель? — раздался голос от двери. — Что там?

Кузнец обернулся. На пороге стоял его ученик — парень лет семнадцати, с открытым лицом и любопытными глазами. Он уже видел тайник. Он уже видел доспехи.

— Ничего, — резко сказал кузнец. — Иди, воды принеси.

Ученик ушел. Кузнец опустился на колени перед доспехами, гладя их, как гладят любимую женщину.

— Знать о находке моей, — прошептал он, — не должен никто из людей...

Но ученик уже знал.

На следующий день кузнец не мог работать. Мысль о том, что парень может разболтать, разъедала его, как ржавчина железо. Он представлял, как придут соседи, потребуют поделиться, как явятся слуги барона, отнимут всё, а его самого, возможно, убьют, чтобы сохранить тайну.

— Знать о находке моей, — повторял он, сидя в темноте, — не должен никто из людей...

Вечером, когда ученик пришел просить расчет за неделю, кузнец закрыл дверь на засов.

— Учитель? — парень попятился, но дед был сильнее, чем казался.

Они боролись недолго. Ученик был молод, но кузнец знал каждый угол своей мастерской, каждую тяжелую вещь, которая могла стать оружием. Молот. Наковальня. Тиски.

Когда парень перестал дышать, кузнец долго сидел рядом с ним, глядя на свои руки.

— Не должен, — прошептал он. — Никто из людей.

Он поднял тело, отнес к тайнику. И тогда ему пришла мысль. Доспехи нужно было спрятать. Тело нужно было спрятать. Почему бы не сделать два дела одновременно?

Кузнец надел на мертвого ученика панцирь, натянул латы, нахлобучил шлем. Теперь это был не парень — это был рыцарь в древних доспехах. Мертвый, но неотличимый со стороны.

Через неделю в село пришли турки — торговцы, скупщики редкостей. Кузнец вывел к ним "рыцаря", посадил на коня, приторочил веревками, чтобы не упал.

— Древний доспех, — сказал кузнец, не глядя в глаза покупателям. — Великого воина. Наследство моего деда.

Турки долго торговались, но в итоге выложили мешок золота. Кузнец считал монеты, не веря своему счастью. За спиной турки увозили коня с закованным в латы телом.

— Был очень рад, денежки считал, — прошептал Мертвый Анархист на опушке, и в голосе его скользнула усмешка. — Ты видел, череп? Это начало. Но история только разгоняется.

Казимир смотрел. Его живые глаза, вставленные в мертвую кость, не могли закрыться. Он видел, как кузнец прячет золото, как заметает следы, как улыбается соседям, делая вид, что ничего не случилось.

— Ученик не умер, — сказал Анархист, и в его голосе прозвучало странное удовольствие. — Доспехи, которые нашел старик... они не простые. Они не отпускают.

Он повернул череп так, чтобы Казимир видел дальнюю дорогу, уходящую за горизонт.

— Смотри. Сейчас начнется самое интересное.

Глава 2. «Не буду я тебе, дед, помогать!»

Дорога от турецкого дворца до родного села заняла у ученика много недель. Он не помнил, как очнулся в латах, как понял, что не может их снять, как турки принимали его за немого рыцаря и кормили с рук, пока не продали султану. Султан оказался любопытным — он приказал снять доспехи, но латы не поддавались ни инструментам, ни магии придворных мудрецов. Тогда ученика просто выставили за ворота: живой мертвец в неснимаемой броне никому не был нужен.

Он шел домой пешком, через горы и леса, и в пути что-то в нем сломалось. Или, наоборот, собралось воедино. Латы стали его кожей, тяжесть — привычной, а мысли — холодными. Он вспоминал, как кузнец смотрел на него перед ударом. Как считал деньги за его тело. И чем дальше он шел, тем яснее понимал: мир не справедлив. Справедливость нужно брать самому.

В родное село он вернулся ночью. Никто не узнал его в доспехах. Он пробрался в кузницу, где старик спал на лавке, не подозревая, что его прошлое настигло его.

Кузнец проснулся от тяжелой тени, упавшей на лицо. В полутьме он увидел фигуру в древних латах — тех самых, которые продал. В руках фигура держала кувалду. Его кувалду.

— Ты... — прохрипел кузнец, но договорить не успел.

Кувалда опустилась.

Один удар. Второй. Третий.

— Трудно узнать было его, — прошептал Мертвый Анархист, наблюдая из тени леса. Череп Казимира видел всё: как ученик бил снова и снова, пока от лица старика не осталось месиво. Как он бросил кувалду и вышел из кузницы, тяжело дыша, но без капли сожаления.

— От головы не осталось ничего, — закончил Анархист. — Месть свершилась. Но история ученика не закончена. Смотри дальше.

Ученик уходил из села той же ночью. Он не мог здесь оставаться — слишком много вопросов возникнет утром, когда найдут тело. Он шел на север, в сторону болот, где, как говорили старики, люди исчезали без следа. Ему было все равно. Латы защищали от стрел и ножей, а совесть — та давно заржавела, как несмазанный механизм.

Луна висела над долиной болот, когда он вышел на тропу. Воздух был сырым, тяжелым, пахло гнилью и тиной. Ученик шел осторожно, ступая по кочкам, обходя илистые промоины. Даже в своих неснимаемых латах он чувствовал, как трясина пытается втянуть его, сожрать, переварить.

И тогда он услышал крик.

— Помогите! Помогите, кто-нибудь!

Голос был старым, надрывным, полным ужаса. Ученик остановился, всматриваясь в темноту. Впереди, по колено в трясине, барахтался старик. Его лицо было перекошено страхом, руки хватались за жидкую траву, которая рвалась под пальцами. Он медленно, но верно уходил вниз.

— Сынок! — закричал старик, заметив фигуру на тропе. — Помоги мне, сынок! Не дай утонуть!

Ученик не двинулся с места. Он стоял на твердой земле, глядя на тонущего, и чувствовал... ничего. Только странное, щекочущее любопытство.

— Ну же! — старик зашелся в кашле, трясина уже доходила ему до груди. — Прошу тебя! Веревку, палку, руку! Что угодно!

Ученик медленно опустился на корточки. Сложил руки на коленях, склонил голову набок. В лунном свете его шлем блеснул холодным серебром, и старик на миг увидел в прорези глаза — пустые, равнодушные, без капли жалости.

— Не буду я тебе, дед, помогать, — сказал ученик. Голос его звучал спокойно, даже весело.

Старик замер. В его глазах мелькнуло непонимание, потом ужас.

— Как... как же так, сынок? Я же... я же прошу...

— А я не хочу, — пожал плечами ученик. — Знаешь, я никогда не видел, как человек умирает. Вживую. Ну, чтобы смотреть и понимать — как это, когда жизнь уходит. И вот, представляешь, ты мне такой шанс даешь.

Он улыбнулся. Широко, искренне. Улыбка не вязалась с тяжелыми латами, с пустыми глазами, с тем, что он только что сказал.

— Так что тони, дед. А я посмотрю.

Старик закричал. Кричал долго, надрывно, захлебываясь тиной. Он звал на помощь, проклинал, молил, обещал золото, землю, дом — всё, что угодно. Ученик сидел на корточках и смотрел.

— Помоги мне, парень, выбраться! — рыдал старик, уходя по шею.

Ученик не шевелился.

— Помоги мне! Помоги!

Когда трясина сомкнулась над головой старика, на поверхности остался только пузырь воздуха, лопнувший с тихим всхлипом. Ученик еще посидел немного, глядя на гладкую, спокойную топь, а потом встал, отряхнул колени и пошел дальше.

Он не оглянулся.

— Ты видел? — спросил Мертвый Анархист, обращаясь к черепу. — Еще недавно этот парень был беззащитным учеником, которого убил собственный учитель. А теперь он сам смотрит на смерть с улыбкой. Латы, что надел на него кузнец, не снимаются. Но вопрос: это латы сделали его таким? Или он всегда был таким, просто не было случая показать?

Казимир не мог ответить. Он только смотрел вслед удаляющейся фигуре в древних доспехах.

— Мы пойдем за ним, — сказал Анархист. — Его история еще не закончена. И в ней, кажется, будет много крови.

Он шагнул с опушки на болотную тропу, и туман расступился перед ним, пропуская.

Глава 3. «На спирт позарился»

Ученик шел по болотной тропе до рассвета. Латы тянули вниз, но он привык к их весу — за месяцы скитаний они стали частью его тела, как вторая кожа. Он не знал, куда идет. Просто двигался вперед, подальше от села, подальше от кузницы, подальше от того, кем он был раньше.

К утру болото кончилось, начался редкий лес, а потом и вовсе потянулись поля, огороды, заборы. Маленькая деревушка на отшибе. Ученик обошел ее стороной — не хотел лишних глаз. Но на краю деревни, у самого леса, стояла покосившаяся лачуга, которая привлекла его внимание.

Вокруг лачуги валялись пустые бутылки, гнилые доски, какой-то хлам. Забор был повален в нескольких местах. Жилище явно принадлежало человеку, который давно махнул на себя рукой.

Из-за угла лачуги показалась фигура.

Старуха. Сгорбленная, с длинным носом, в грязном платке, она тащила ведро с какой-то дрянью и бормотала себе под нос. Ученик хотел пройти мимо, но слова, долетевшие до него, заставили остановиться.

— ...надоел, ирод, — шипела старуха. — Каждый день у забора шастает, на спирт мой позарился. Ну погоди, погоди у меня...

Она поставила ведро, достала из-за пазухи колбу с мутной жидкостью и поставила на видное место — прямо у калитки, на пеньке. Колба блеснула в утреннем солнце, привлекая внимание.

Ученик замер за деревом, наблюдая.

Старуха скрылась в лачуге. Прошло несколько минут. Потом послышались тяжелые, нетвердые шаги.

Из кустов вывалился мужик. Грязный, небритый, в рваной рубахе, с мутными глазами алкоголика. Он сразу увидел колбу, схватил ее, открутил крышку, понюхал.

— Спирт, — прошептал он с благоговением. — Чистый спирт.

Он сделал большой глоток. Потом еще один. Колба опустела наполовину. Мужик икнул, улыбнулся, пошатнулся и...

Ничего не произошло. Он допил остатки, бросил колбу в кусты и, пошатываясь, побрел прочь, что-то напевая себе под нос.

Из лачуги выглянула старуха. Увидела пустую колбу, усмехнулась зловеще и скрылась обратно.

Ученик покачал головой. Он не знал, что за дрянь была в колбе, но чувствовал — добром это не кончится. Он двинулся дальше, оставляя деревушку позади.

Прошло несколько часов. Ученик углубился в лес, когда сзади послышался крик. Он обернулся. Оттуда, откуда он пришел, поднимался дым. Столб черного, густого дыма.

— Что там? — спросил голос.

Ученик вздрогнул. Рядом, на поваленном дереве, сидел человек в черном плаще, а на коленях у него держал... череп. Живой череп с глазами, которые смотрели на ученика в упор.

— Кто ты? — спросил ученик, хватаясь за меч.

— Мертвый Анархист, — представился человек. — А это мой свидетель, Казимир. Не бойся, я не причиню тебе вреда. Мне интересно наблюдать.

— За мной?

— За всеми. Но сейчас — за тем, что ты пропустил. Смотри.

Анархист махнул рукой, и ученик почувствовал, как его взгляд проваливается куда-то в сторону деревни. Он видел то, что происходило сейчас, хотя физически был далеко.

Старуха вышла из лачуги вечером, чтобы проверить, подействовало ли зелье. Она ожидала найти пьянчугу мертвым у забора. Вместо этого она увидела, как он поднимается.

Мужик вставал с земли медленно, неловко, словно его суставы были сломаны и собраны заново. Глаза его закатились, изо рта текла слюна пополам с кровью. Он повернулся к старухе и зарычал.

— Не... надо... так... — прохрипел он чужим, нечеловеческим голосом. — Голову... морочила...

Старуха попятилась. Она хотела создать яд, а создала нечто иное — не живое и не мертвое. Тварь, которой нужна была только одна вещь.

— Мозги, — прошептала старуха, вспоминая древние рецепты. — Ему нужны живые мозги...

Зомби сделал шаг, другой. Старуха бросилась бежать, но куда ей, старой, против того, кто не чувствует боли, не знает усталости? Зомби схватил ее за платок, рванул на себя.

— Христианин... я... — прохрипел он перед тем, как впиться зубами. — Вранье...

Крик старухи разнесся по деревне. Люди выбегали из домов с вилами и топорами, но то, что они увидели, заставило их замереть. Зомби поднялся с тела колдуньи, повернулся к толпе и зарычал.

— Уморить старуха хотела это вечно пьяное тело, — пропел Мертвый Анархист, наблюдая за происходящим с пугающим спокойствием. — Но он богу тоже не нужен. Ужин ищет мертвец.

Зомби бросился на селян. Они пытались защищаться, но тварь была сильнее, быстрее, безумнее. Она кусала, рвала, грызла. Кто-то успел убежать, кто-то — нет.

— Ходит зомби, — сказал Анархист, закрывая видение. — И теперь у нас есть еще один игрок на поле.

Ученик стоял, глядя на пустое место, где только что была деревня.

— Зачем ты мне это показал? — спросил он.

— Чтобы ты знал, кто бродит рядом, — ответил Анархист. — Ты идешь по миру, убивая тех, кто заслужил. Кузнеца — за предательство. Старика в болоте — за... что? Просто так, ради любопытства? А теперь рядом с тобой появится нечто, что убивает всех подряд, не разбирая, кто прав, кто виноват.

— Ты предлагаешь мне его остановить?

— Я предлагаю тебе подумать, — Анархист поднялся с дерева, держа череп под мышкой. — Кто ты теперь? Мститель? Палач? Или такой же монстр, как тот зомби, просто в красивых латах?

Он шагнул в лес и исчез, оставив ученика одного с тяжелыми мыслями.

Глава 4. «Эх, башка дурная!»

После того как Мертвый Анархист исчез в лесу, ученик долго стоял на месте, глядя в ту сторону, где только что дымилась деревня. В голове его звучали слова: «Кто ты теперь? Мститель? Палач? Или такой же монстр, как тот зомби?»

Он не знал ответа. И это было страшнее, чем любой зомби.

Ученик двинулся дальше, обходя стороной сожженную деревню. Латы гремели на нем, как кандалы. Он шел всю ночь и к утру вышел к другому селу — побольше, побогаче, с каменными домами и крепкими заборами. Здесь еще не знали о том, что творится в нескольких милях отсюда.

Он не стал заходить в село. Вместо этого он свернул на окольную тропу, решив обойти поселение по лесу. Но у самого леса, на окраине, стоял дом — добротный, с высоким крыльцом и резными наличниками. Из трубы шел дым, в окнах горел свет.

Ученик хотел пройти мимо, но дверь дома вдруг открылась, и на крыльцо вышел человек. Мужик лет сорока, в расстегнутой рубахе, с красным лицом и мутными глазами. Он явно был навеселе, но на ногах держался.

— Эй, в доспехах! — крикнул мужик, заметив ученика. — Ты чей такой? Не видал я тебя в наших краях.

— Прохожий, — коротко ответил ученик. — Иду мимо.

— Иди-иди, — мужик махнул рукой, но потом вдруг остановился. — Стой. Ты... ты как сюда вышел? Из лесу? А там же тропа, я знаю... там только к болотам выход. К старухиной лачуге. Ты оттуда?

Ученик промолчал. В глазах мужика мелькнуло что-то — страх? Любопытство?

— Слышь, заходи, — вдруг сказал мужик, и голос его стал почти просительным. — У меня тут... ну, выпить есть. Посидим. Расскажешь, что в лесу творится. А то ночь на дворе, а ты в железе этом... небось замерз.

Ученик хотел отказаться, но что-то в голосе мужика заставило его задержаться. Не гостеприимство — нет. Что-то другое. Словно мужик не столько звал, сколько тянул его. Как трясина тянет неосторожного путника.

— Заходи, говорю, — повторил мужик, и улыбка его стала шире. — У меня и настойка есть. Хорошая. Сам делал.

Ученик шагнул к крыльцу.

В доме было тепло и темно. Свечи горели только на столе, остальное пространство тонуло в тенях. Мужик суетился, выставляя на стол миски с соленьями, грибами, квашеной капустой. Потом достал глиняную бутыль и два стакана.

— Садись, садись, — пригласил он, разливая мутную жидкость. — Я, знаешь, тут один живу. Скучно. А ты вон какой интересный — в доспехах, из лесу. Прямо рыцарь какой.

Ученик сел, но пить не стал. Он смотрел на мужика, пытаясь понять, что его насторожило. Хозяин вел себя странно — слишком суетливо, слишком навязчиво. Он пододвигал еду, подливал настойку, улыбался, но глаза его были пустыми, как у куклы.

— Ешь, ешь, — приговаривал мужик. — Всё свое, с огорода. Грибочки вот, сам собирал. А настойка — особая, по секретному рецепту. Старуха одна научила, еще до того как... ну да ладно.

Он замолчал, допил свой стакан, и лицо его вдруг стало бледнеть. Не постепенно, а на глазах — словно краска стекала с кожи.

— Ты чего, — начал ученик, но мужик уже сидел напротив, посиневший, с запавшими глазами.

— Ничего, — прошептал он, и голос его стал тоньше, выше, словно говорил не мужик, а кто-то другой. — Пей, гость. Всё пей.

Ученик отодвинул стакан. Мужик встал из-за стола, пошатываясь, и двинулся к двери.

— Пойдем, воздухом подышим, — сказал он. — А то душно тут.

Они вышли на крыльцо. Луна стояла высоко, заливая двор холодным светом. Мужик обернулся, и ученик увидел, как лицо его покрывается волосами — короткой, жесткой щетиной, которая лезла из пор, из-под век, из ноздрей. Глаза мужика пожелтели, а рот растянулся в улыбке, которая не могла принадлежать человеку.

Ученик отшатнулся. Рука его легла на меч.

— Эх, башка дурная, — пропел мужик чужим, древним голосом. — Пьяная моя башка... А я всё наливаю, а ты всё пьешь... Всё пьешь...

Он шагнул к ученику, и в этот момент мир вокруг взорвался образами.

Ученик увидел себя сидящим не на крыльце, а в лесной чаще. В руке у него была не стакан, а шишка, которую он подносил ко рту. Вокруг не было дома — были только деревья, мох и гнилые пни. А напротив него, на поваленном стволе, сидел не мужик.

Сидел леший.

Тот самый, которого когда-то встретил Казимир. Только теперь он был не в образе деда с хворостом, а в обличье пьяницы-соседа. И он кормил ученика болотной водой, поганками и тем, что люди называют "бесовской едой".

— Поглумился надо мной, — прошептал ученик, приходя в себя. — Поймал бы — убил.

— А ты попробуй, — оскалился леший. — Попробуй, рыцарь в железе. Только железо твое не простое. Оно тебя держит, а я тебя отпущу. Хочешь?

Ученик выхватил меч. Леший рассмеялся — гулко, раскатисто, так, что деревья закачались.

— Не руби, не руби, — сказал он, поднимаясь. — Я ж тебя не тронул. Покормил, напоил, поговорил. А ты вон какой злой. Как тот, в латах, что старика в болоте утопил. А? Не ты ли это?

Ученик замер. Откуда леший знает про старика?

— Я всё вижу, — ответил леший на незаданный вопрос. — Лес мой. А в лесу, кроме тебя, еще один ходит. Зомби. Из деревни той, что сгорела. Он теперь бродит, ищет живых мозгов. Идет сюда. К людям. А ты стоишь и мечом машешь.

Он вдруг стал серьезным, и лицо его из пьяного мужика превратилось в то, чем он был на самом деле — древним, мудрым, опасным.

— Уходи, парень, — сказал леший. — Уходи отсюда, пока я добрый. А то или я тебя в сосну заброшу, или зомби твои мозги высосет. Выбирай.

Ученик опустил меч. Он повернулся и пошел прочь от крыльца, которое снова стало крыльцом, от дома, который снова стал домом. Но он знал — стоит ему оглянуться, и он увидит только лес, пень и шишку в руке.

Он не оглянулся.

— Ты видел? — спросил Мертвый Анархист, сидя на ветке старого дуба. Череп Казимира лежал у него на коленях, и живые глаза его смотрели на удаляющуюся фигуру ученика.

— Леший — старый игрок, — продолжил Анархист. — Он не злой и не добрый. Он просто любит путать людям карты. Но сейчас он сказал правду: зомби идет. А наш ученик... он становится опаснее. Он убил кузнеца. Он дал утонуть старику. И теперь он носит доспехи, которые нельзя снять. Вопрос: что случится, когда он встретится с тем, кто не чувствует боли и не знает жалости?

Казимир смотрел. Он не мог ответить. Но он помнил, как сам когда-то надел шапку, которая не снималась. И как это закончилось.

— Мы пойдем за ними, — сказал Анархист, спрыгивая с ветки. — Скоро они встретятся. И эта встреча изменит всё.

Глава 5. «Дедушка милый, спаси меня!»

Ученик уходил от лешего быстро, почти бегом. Он чувствовал, как лес смыкается за спиной, как ветви тянутся к нему, как корни лезут из-под земли, чтобы споткнуться. Но он не оглядывался. Он знал: если оглянешься, леший получит над тобой власть.

Он шел всю ночь, а к утру выбился из сил. Латы, которые прежде казались привычными, вдруг стали весить втрое больше. Он сел на поваленное дерево, снял шлем (единственное, что еще поддавалось) и просидел так несколько часов, глядя в одну точку.

В голове его крутились слова лешего: «Ты такой же, как тот, в латах, что старика в болоте утопил. А? Не ты ли это?»

Он не знал, почему эти слова задели его сильнее, чем крики тонущего старика. Может быть, потому, что леший видел его насквозь. Не человека в латах — а то, что под латами. Пустоту.

К вечеру он поднялся, надел шлем и двинулся дальше. Нужно было найти место для ночлега. Лес становился гуще, темнее, и ученик чувствовал, что сбился с пути. Тропа, по которой он шел, исчезла, растворилась в высокой траве и папоротнике.

Он брел наугад, пока вдалеке не увидел свет.

Костер.

Ученик направился к нему, надеясь найти путников или охотников. Но когда он вышел на поляну, то замер. У костра сидел дед. Старый, седой, с длинными усами, в потертом армяке. Он курил трубку и трогал усы, глядя в огонь. Рядом с ним лежала дубина — тяжелая, суковатая, видавшая виды.

Ученик узнал его. Это был тот самый леший. Но не в обличье пьяницы-соседа, а в своем настоящем, лесном образе. Тот, который швырял Казимира на сосну. Тот, который говорил с Анархистом как равный.

Ученик хотел развернуться и уйти, но в этот момент под его ногой что-то щелкнуло.

Железные зубы капкана сомкнулись на щиколотке.

Боль была мгновенной и всепоглощающей. Ученик рухнул на землю, зажимая ногу руками. Латы, которые защищали его от стрел и ножей, оказались бесполезны против капкана, поставленного тем, кто знал лес лучше, чем свои пальцы.

— А-а-а! — закричал он, катаясь по траве.

Дед у костра даже не обернулся. Он докурил трубку, выбил пепел, неторопливо встал, взял дубину и только потом направился к тому месту, где корчился ученик.

— Дедушка, милый, спаси меня! — закричал ученик, забыв о всякой гордости. — В капкан угодила нога моя!

Леший остановился над ним. Глаза его — желтые, глубокие, как лесные омуты — смотрели на ученика без всякой жалости. Брови его медленно сдвинулись к переносице, лицо стало жестким, почти злым.

— Ты мне серьезную обиду причинил, — сказал леший. Голос его был спокоен, но в нем слышалось что-то древнее, неумолимое. — Как смел ты этой ночью в мой лес ходить? О страшном лешем так бесстыдно позабыть?

— Я не знал... — прохрипел ученик, пытаясь разжать челюсти капкана. — Я просто шел...

— Просто шел, — усмехнулся леший. — Просто шел, просто старика в болоте утопил, просто кузнеца кувалдой забил. Просто, просто. А лес мой. И в лесу моем свои законы.

Он присел на корточки рядом с учеником, и лицо его вдруг стало почти человеческим — усталым, разочарованным.

— Погибель тебя ждет, — сказал он тихо. — Коль ты со мною повстречался. Ведь больше не живет тот зверь, что в мой капкан попался.

Ученик замер. В голосе лешего не было угрозы — была констатация факта. Как приговор.

— Но... — начал он.

— Но? — перебил леший. — Ты думаешь, я не видел, как ты стоял над тонущим? Не видел, как ты улыбался, глядя, как человек захлебывается тиной? Я всё видел, парень. Лес мой. А в лесу моем ничего не скроешь.

Он поднялся, взял дубину и отошел на несколько шагов.

— Вставай, — сказал он.

Ученик посмотрел на свою ногу. Капкан все еще держал, но боль стала тупой, фоновой — латы, наверное, приняли часть удара на себя.

— Вставай, кому сказал, — повторил леший.

И ученик встал. С капканом на ноге. С болью, разливающейся по всему телу. Он стоял, шатаясь, глядя на лешего, и ждал.

— А теперь иди, — сказал леший. — Уходи из моего леса. И запомни: если еще раз придешь — не капканом встречу, а чем-то похуже.

— Ты... отпускаешь меня? — не поверил ученик.

— А что мне с тобой делать? — пожал плечами леший. — Ты уже наказан. Капкан снять не сможешь сам, никто не сможет. Так и будешь ходить с ним, пока железо не сотрется или нога не отвалится. А это, — он усмехнулся, — долгий процесс.

Ученик рванул с места. Он бежал, не разбирая дороги, перепрыгивая корни, продираясь сквозь кусты. Капкан бил по ноге, отдаваясь болью в позвоночнике, но он бежал. Дико кричал, проклиная ночь, падал, рвал одежду, вставал и снова бежал.

Он бежал так долго, что лес кончился. Кончился внезапно, как обрыв. Впереди показались поля, огороды, заборы. Село. То самое, которое он обошел стороной несколько дней назад.

Он вбежал в село на рассвете, с капканом на ноге, в грязных латах, без шлема (потерял где-то в лесу). Люди выходили из домов, смотрели на него с ужасом и жалостью.

— Помогите, — прохрипел ученик, падая на колени посреди улицы. — Снимите... снимите это...

Никто не подошел.

Он поднялся сам. И побрел дальше — через село, мимо домов, мимо церкви, к своему прошлому, к тому месту, где все началось. К кузнице.

В кузнице никого не было. Тело кузнеца исчезло — кто-то убрал, похоронил, спрятал. Но инструменты лежали на своих местах. Наковальня. Молот. Тиски.

Ученик сел на пол, вытянул ногу с капканом и начал пилить. Железо скрежетало, искры летели в разные стороны. Он пилил долго, несколько часов, пока наконец челюсти капкана не разжались.

Нога была цела. Латы выдержали.

Он сидел в пустой кузнице, глядя на разорванный капкан, и чувствовал только одно: пустоту. Леший был прав. Он уже наказан. Не капканом — собой.

— Интересный поворот, — сказал Мертвый Анархист, сидя на крыше кузницы. Череп Казимира лежал рядом, и живые глаза его смотрели вниз, на ученика.

— Леший не убил его, — продолжил Анархист. — Хотя мог. И не потому, что пожалел. Леший не умеет жалеть. Просто он понял: живого наказание страшнее, чем мертвого. Капкан, который нельзя снять, — это метафора, Казимир. Как твоя шапка. Как его латы. Все мы носим что-то, что не можем снять. Вопрос только в том, когда это нас сломает.

Казимир смотрел на ученика. В первый раз за долгое время он почувствовал нечто, похожее на сочувствие.

— Но история не закончена, — сказал Анархист, поднимаясь. — Зомби все еще бродит. Ученик все еще носит латы. А мы все еще наблюдаем. Скоро они встретятся. И тогда...

Он не договорил. Спрыгнул с крыши, подхватил череп и исчез в утреннем тумане, оставив ученика одного в кузнице его прошлого.

Глава 6. «Да кто бы ни был он!»

Ученик сидел в кузнице до самого вечера. Он перебирал инструменты, смотрел на наковальню, где когда-то учился ремеслу, на тиски, в которых держал раскаленный металл. Здесь все было чужим теперь. Он сам был чужим.

Он вышел из кузницы, когда солнце уже село. Надвигался дождь — тяжелый, осенний, с низкими тучами и порывистым ветром. Ученик двинулся прочь из села, не зная, куда идет. Латы тянули к земле, каждая косточка ныла после капкана, но он шел.

Лес встретил его темнотой и сыростью. Дождь начался внезапно — стеной, ливнем, который заливал глаза, стекал по шлему (шлем он нашел в кузнице, старый, запасной), забирался за ворот. Ученик брел наугад, теряя направление, теряя силы, теряя себя.

Когда изба возникла перед ним, он принял ее за мираж. Маленькая, покосившаяся, с тусклым огоньком в окне. Но дождь был настоящим, и холод был настоящим, и ученик, не раздумывая, постучал в дверь.

Дверь открыла старуха. Дряхлая, сгорбленная, с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дуба. Она посмотрела на ученика долгим, изучающим взглядом, а потом улыбнулась.

— Замерз, поди? — спросила она голосом, скрипучим, как несмазанная петля. — Проходи, проходи. Место всем найдется.

Она пустила его в дом, не спросив ни имени, ни того, откуда он. Развела огонь в печи, достала из запасов похлебку, хлеб, сало. Ученик ел жадно, не чувствуя вкуса, а старуха сидела напротив и смотрела на него с тихой, задумчивой улыбкой.

— Переодеться надо, — сказала она, когда он насытился. — Вон там, в углу, одежда есть. Сухая. А я постель на печке разложу. Спи до утра, а там видно будет.

Ученик снял латы — впервые за долгое время. Без них он чувствовал себя голым, уязвимым, почти прозрачным. Натянул сухую рубаху, забрался на печь и закрыл глаза.

Тепло разлилось по телу. Дождь барабанил по крыше. Ученик начал засыпать, и впервые за много недель ему показалось, что он в безопасности.

А потом из-под пола раздался стон.

Ученик открыл глаза. Стон повторился — низкий, протяжный, полный боли и голода. Он сел на печи, огляделся. Старуха сидела у окна, сложив руки на коленях, и смотрела на него.

— Скажи мне, бабушка, что за шум? — спросил ученик, чувствуя, как по спине ползет холод. — Кто там стонет?

— Там мой покойный дед, — ответила старуха спокойно. — Там дух его живет. И по ночам поет.

— Поет? — переспросил ученик. — Это не пение, бабка. Это стон.

— А для меня — пение, — сказала старуха, и в голосе ее вдруг проступила сталь. — Ты не слушай, спи. Он не тронет.

Но ученик уже не мог спать. Стон повторялся снова и снова, въедаясь в мозг, напоминая о том, что он пытался забыть. О старике в болоте. О его криках. О своей улыбке.

— Не могу я больше слушать этот жуткий стон, — сказал ученик, спускаясь с печи. — Я пойду и прогоню его. Да кто бы ни был он.

Старуха не остановила его. Она только спросила:

— Ты уверен, парень?

— Уверен, — бросил он, направляясь к подвальной двери.

— Ну что ж, — сказала старуха ему в спину. — Как знаешь.

Ученик открыл дверь и шагнул в темноту.

Он не успел сделать и трех шагов, как дверь за ним захлопнулась. Лязгнул засов. Ученик обернулся, дернул ручку — бесполезно.

— Открой! — закричал он. — Открой, старая ведьма!

Сверху донесся голос старухи — спокойный, даже ласковый:

— Ого, нашелся какой храбрец. А ну-ка, дед, принимай гостей.

В темноте подвала что-то зашевелилось.

Ученик попятился, нащупывая за спиной стену. Ладонь его скользнула по чему-то влажному, склизкому. Он отдернул руку, и в этот момент в подвале зажегся слабый свет — лампада, висящая на цепи, качнулась, выхватывая из тьмы фигуру.

Дед.

Он был огромным — под два метра, с широкими плечами и ручищами, каждая в человеческую ногу. Лица почти не было — гниль, кости, лохмотья плоти. Но глаза горели живым, злым, голодным огнем.

— Сколько вас таких ходит по лесам, — донесся сверху голос старухи. — Каждый норовит нос сунуть в мой подвал. А я ведь мужа кормлю. Верная жена, понимаешь?

Дед шагнул вперед.

Ученик метнулся в сторону, но подвал был тесным, заваленным хламом. Он споткнулся о какую-то доску, упал на колени. Дед навис над ним, и ученик увидел, что на поясе у мертвеца висят обрывки одежды — много обрывков. Столько же, сколько было путников, которых старуха заманила в этот дом.

— Не надо, — прошептал ученик, поднимая руки. — Я... я тоже убивал. Я понимаю...

Дед не понял. Или понял, но ему было все равно.

Сверху донесся голос старухи:

— Хоть сама его сгубила и на муки обрекла, но пусть знает, что жена ему по-прежнему верна.

Ученик закричал. Крик был долгим, предсмертным, полным боли и ужаса, но наверху его никто не слышал — дождь заглушал все звуки. Старуха подошла к окну и выключила свет.

В подвале чавканье сменилось тишиной. А потом снова раздался стон — сытый, удовлетворенный. Дед получил свой ужин.

На крыше избы, под дождем, сидел Мертвый Анархист. Череп Казимира лежал у него на коленях, и живые глаза смотрели на дым, поднимающийся из трубы.

— Вот так, — сказал Анархист. — Не зомби, не леший, не капкан. Простая старуха, верная своему мертвому мужу. Она не спрашивает, кто ты и что сделал. Она просто кормит своего деда. И каждый, кто входит в ее дом... становится едой.

Казимир не мог ответить. Он смотрел на избу, и впервые за долгое время в его костяной голове шевельнулась мысль: «Я мог бы стать таким же. Если бы не Анархист. Если бы не шапка. Если бы...»

— Хороший конец для ученика, — сказал Анархист, поднимаясь. — Он начал с того, что смотрел на смерть с улыбкой. А закончил тем, что сам стал чьей-то смертью. Круг замкнулся. Но наша история еще не закончена, Казимир. Осталась третья часть.

Он спрыгнул с крыши, подхватил череп и исчез в дожде, оставляя избу старухи догорать в ночи. Внутри, в подвале, дед готовился к новому ужину. А где-то в лесу, не зная, что его жертва уже мертва, бродил зомби, ища живые мозги.

Но это уже совсем другая история.