Письмена старого мира

Глава 1

Чудо прорастает в тайну, предвестие рождает историю, кровь проявляет символы, огонь прорывается опытом и призывом восстаёт от земли дым.

Бессмертный

Перемены всегда начинаются с перемены твоего взгляда. Казалось бы, обычное соприкосновение глаз с привычными вещами, но чувства смываются приливом Времени, и реальность даёт крен, словно тонущая лодка.

Поначалу, ты не веришь своим глазам, не доверяешь ощущениям, движению самой души. Но с каждой приливной волной Время вымывает под тобой бытиё, и даже если изменчивый мир удерживает своё подобие, ты чувствуешь его совсем иначе. Так наступает Новое Время, что навсегда отделит Прошлое от Будущего…

Всякий раз, когда я смотрю на соприкосновение Земли и Неба, вижу не горизонт, а разрыв, линию вечного рассечения, дальше которого ничто не может быть, как было прежде, потому что мой прежний мир – рассечён…

Я был свидетелем Великого разделения Света и Тьмы, видел, как Тьма восстала, совращая и побуждая Свет поглощать самого себя, обращаясь в ничто.

Я видел, как очарованные антиномией тьмы, мои светоносные братья обращались в собственные тени, предавая и уничтожая всё, чем прежде жили, чему служили и во что верили. Тот миг, что открыл в обличии моих братьев роящихся гадин, разделил прежнего меня, навсегда истребляя прежнее прекраснодушие.

Линия горизонта нового мира стала чертой невозврата, миром, которого нет, символом того, что он никогда не будет таким, как прежде. Ничто не вернётся, и возврата не будет.

Я сломал свои крылья, чтобы не искушаться полётом; чтобы только ходить по Земле не знающим покоя Горем. Духом, что вечно бодрствует и ждёт, приходя в самое неподходящее время, в свой роковой час. В миг, когда и смех, и слёзы становятся одинаково постылыми, а встретивший меня взгляд изменяется навсегда.

Я – Горе, что ходит по Свету… И я пройду с этим миром до конца, вместе с ним изопью чашу скорби – до дна, с каждой душой, с каждым живым существом. И когда настанет конец всему, я буду готов: не потеряю ни одно из проявившихся на Земле дыханий, и ни одна душа не будет мною забыта.

Быть может только тогда, познав и прожив всё Горе мира, испив безнадёжную горечь бытия, восстанет вновь ангел по имени Грегорео, рождённый любить и помнить …

Аура (Душа мира)

Мир создавался из чистого золота. Он возникал и проявлялся во Свете по мере заключения сияющего огня в каждой из своих видимых материальных форм. Тогда золото ещё не стало тяжёлым и косным, а струилось, подобно Свету, пронизывая время и пространство, сияющими нитями живого эфира. Оно было самой квинтэссенцией жизни, что приводило всё сущее к осмысленному взаимодействию. Тонко чувствуя каждую душу, живое золото позволяло каждому, изменяясь, оставаться собой. И жизнь протекала в совершенстве.

Так говорит Аура: "Тогда я была неделимой Душой мира, живым пламенем душ, чей огонь не отнимает, а дарит, не поглощает, а отдаёт, не разрушает, а питает. Я пребыла во всём и все были моими; сама жизнь протекала в золотом сиянии блаженного единства. Звезда в небе и бабочка на цветке ощущали свою непрерывную связь, наполняясь друг другом."

"Мы озолотим вас!" – шептали листья благоухающим травам, и золото ветвей сливалось с золотыми волнами колышущихся стеблей. Крылья парящих птиц напитывали сиянием облака, пока те не проливались на землю светящейся истомой. И дух дышал, где хотел, и золотая первооснова – Душа мира, была вечной Невестой и Праматерью жизни. Той, которая любит и не любить которую невозможно.

Аура пела песнь мира, заклиная сущее: "Я помню каждую проявившуюся форму, каждое рождённое существо и осознавшую себя живую душу, потому что в каждом, во всём и во всех, прежде была я. Просыпалась и пробуждала, уходя, не покидала. Никого не оставила и ничего не забыла, потому что я и есть сама Память.

Спросите, и расскажу, и узнаете про всё. Мне ведомы сны и мечты каждого сердца, знакомы грёзы любой природы – из них я сплетаю струны, что поют на ветрах времён. И когда времена иссякнут, я переплавлю их в чистое золото, и они возвратятся в меня, став живой Вечностью.

Смотрите на жизнь и увидите меня, потому что и после падения золота я не ушла, а растворилась во всех его первородным свечением. Дух мой по-прежнему ясен и в прорастающем в земле семени, и в слушающем ветер камне…"

Пусть пролито золото даром,

и мысль отделилась от сути, –

учитесь угадывать тайны

душой, сознающей себя.

Ищите, стремитесь, взыскуйте:

вас встретят,

вас примут,

проводят

Туда –

на границу миров.

Где жизнь – бесконечна,

где мысль – беспредельна,

где всё в совершенстве

соцветии Света

и в свете бессмертья

цветёт и сияет.

Придите:

Я – тут.

Лимб

"Я и не заметил, как пришло Время, как стали входить в жизнь призванные им перемены, как незаметно изменились внешние черты и значения бытия. Потом… потом стало поздно… Мир изменился… Навсегда…

Я понял, что оказался внутри фатальной иллюзии, в пространстве великого обмана, в злой насмешке, не имеющей смысла. Кто посмеялся надо мной? Кто так безжалостно сыграл с моим разумом?

Вскоре осознал, что прежнего разума нет: он стал иным, подменённым, даже враждебным. Скрытым врагом, уничтожающим былого меня; вором, похищающим чувства; манипулятором, подменяющим смыслы в словах. И только звучащая в глубине сознания музыка, всё ещё позволяет осознавать себя и различать демона, что прячется под множеством личин.

Кто я? Кем я стал? Круг жизни сложен из бутафории, из которой не выбраться, в котором не отыскать глубины. Реки Чистилища никуда не текут – они закольцовано впадают друг в друга; из мутных потоков нельзя ни выбраться, ни утонуть. Это мир иллюзорных сумерек, в которых серый свет смешался с серой тьмой, и ни один луч надежды не пробивает завесы, не имеющий предназначения.

Но когда-то я был иным! Некогда или никогда – это уже не важно, но то, что было во мне и было моим, всё ещё вопиёт в этой серой пустыне. То, что было моим, не даёт забвения, не знает покоя: оно требует выхода для нас двоих.

Незримая власть Лимба велика и могущество его безмерно, но и они не могут скрыть того, что я есть. Не устану повторять это, как молитву: "Я – есть, я – есть, я – есть!" Никому и ничему не отменить этой правды.

Я ищу выход и понимаю, что само наваждение и есть скрытая точка возврата, разгадать которую возможно звучащей во мне музыке. Потому что музыка – это путь к Свету.

Слушая её, доверься ей, слейся с ней воедино: тогда не потребуется опора ни на Землю, ни на Небо; эта музыка не потребует от тебя никакой платы – она отвечает взаимностью, желая, чтобы ты вновь стал самим собой. Не тем, что ныне или прежде, а каким ты был создан изначально. Подобным Богу. Такого сможет ли удержать Лимб? И сможет ли ад вместить такую суть?

"Я есть и пребуду во веки. Нет ничего, чтобы удержало тебя. Нет никого, кто бы мог лишить этого первородного права. Не существует ни времён, ни безвременья, в которых ты бы не смог сделать свой первый шаг. Знай. Иди. Верь."

Выбор

"Что было раньше, то и будет вновь, и что происходило, то и будет происходить снова, пока однажды – всё не изменится…" – так говорил мудрый дух Дилигет, измеряя долготу и широту судеб человеческих в потоках Времени.

За бессчётными лицами, он всегда помнил первого из людей, того, кто прельстился возможностью стать всем, отказавшись от свободы выбора.

"Невелика потеря, когда у тебя есть всё! – рассуждал человек, не понимая того, что "всё и ничего" существуют как отражения Вечности, как условия игры с абсолютными величинами, как дуновение сна на губах Бога. Оттого сам человек стал и всем, и ничем: эфирным сиянием и земным прахом, сырьём Вечности, из которого Время создаёт затейливые биографии. В один миг складывает, а в другой обрушает…

Дилигет смотрел на Землю, пребывая одновременно здесь и там, в каждой малости, отчего-то сожалея о неизбежности перемен.

"Время-время, избалованное, неразумное дитя! Сколько раз я просил сделать правильный выбор и остановиться; выйти из мира, оставить его совсем, отпустить на волю или бросить на произвол, и сохранить себя… но призрачная власть определила твой выбор, Время… И вот ты стало, как первый из людей, оттого разделишь его судьбу, растаяв в ладонях Вечности…"

Дилигет вспомнил, как, покусившись на свою сущность, пожирал себя змей, обращаясь в песок Времени.

"Из смешения праха человеческого и праха змеиного зародилась Судьба мира; и прах, положенный к праху, создал её: многоликого духа без стыда и совести, не ведающего справедливости, не знающего жалости. Судьба стала жребием без возможности выбирать, силой, не желающей ни свободы, ни воли. Оттого её бремя – бессмысленная мука или нечестный дар, и жертва её – порок бытия…"

Дилигент недолюбливал Судьбу, считая её компромиссом жизни, лишённым истинной сути обременением, что Бог возложил на Время.

Соединяясь со всем, он был вынужден страдать каждое мгновение, вынося немилосердные жернова Времени, но, оставаясь со всеми и во всём, Дилигент видел возможность менять мир изнутри, ускоряя или замедляя течение времён и трансформируя судьбы. Его жертва стоила того, чтобы хоть в чём-то стать подобным Творцу – потому что он не предал и не утратил свободы выбора, оставшись вне Судьбы, пребывая таким, как Бог.

Сопричастность всему сущему в мире, отзывалась и пробуждала в нём истинную и вечную Любовь.

Любовь, которую никто не видел, но о которой знают все. Любовь, которую нигде не найдёшь, и встретишь где угодно.

Любовь, что эфемерна, неуловима, невесома и неосязаема настолько, что с лёгкостью движет мирами и пересоздаёт саму Вечность.

Жатва

"Хлебные поля встали в рост человеческий, и каждому колосу приспело время, значит, пришла пора жатвы…"

Арда смотрела на ускользающие лучи заката с грустью, понимая, что блаженное лето уходит навеки. Вместе с ним заканчивается эпоха беззаботного счастья, исчезает прежний мир, истаивают милосердные времена. Ничего не будет как прежде, ничего не повторится: по неосторожным голосам, по несокрытым следам, за беспечными душами уже крадётся страда…

Лёгкая, почти невесомая, Арда шла по бескрайнему полю, гладя золотые колоски – приветствуя и прощаясь с ними. Благословляя перед жатвой: "Скоро, скоро злая сталь срежет вас; срежет без сомнения и жалости, по своей воле распорядившись судьбами. Но пока спите спокойно, ничто не потревожит вас до самой зари!"

Арда жалела каждый колос и даже порывалась изменить ход событий, но не могла себе этого позволить. И дело не в том, что плата оказалась бы непомерной – ценой в её собственную жизнь, она не осмеливалась вмешаться из-за непредсказуемости поворота событий, не могла предвидеть, как в таком случае изменится ход Времени.

Арда не раз обращалась к Смерти, но та равнодушно молчала, взывала к ангелам возмездия и гнева, но и они, правдивые, избегали слов.

Она молилась, следуя за солнечным и лунным светом, устремляясь вслед мерцания звёзд – но ни один из голосов Вселенной не ответил ей, и даже не возвратился обнадёживающим эхом…

Молчали океаны и моря, безмолвствовали камни и всё, что недавно звучало многоголосым хором, неожиданно притихло и онемело. Смолкнувший мир перестал говорить, разучился слышать.

Только в глубине молчаливого одиночества Арда смогла ощутить невыносимый зов надвигающейся трагедии – жестокий и неумолимый гул грядущей жатвы; той неизбежности, которой ей было нечего противопоставить кроме себя самой; силе, истоков которой она не видела и не понимала…

Пела Арда над спящим полем, над колосьями, зачарованными приближением жатвы: "Молчит Земля и молчит Небо, молчит Вода и молчат Светила, молчит вся Вселенная, но меня не заставят молчать – и говорю! Я пою вам, спелые колосья хлеба, и кто из вас услышит меня, пусть отзовётся и обратится ко мне!"

И собирала Арда колосья, спасая тех, кто отозвался её прикосновениям, кто смог отозваться сквозь наваждение, кто услышал её пение, даже не проснувшись. Арда сплетала из них венок, что навеки украсит её прекрасный, чистый, светлый лик с незамутнённым взглядом.

Венец из колосьев, что, возложив на чело, словно корону, она пойдёт прочь от наступающей жатвы – навстречу рассвету, к сиянию Жизни новых времён…

Забвение

"Когда три луны сойдутся в одну, небеса перестанут быть прежними: былое сокроется и навсегда уйдёт под землю…" – Так гласило пророчество, которому больше никто не верил. Никто, кроме повелителя трав и цветов Архилина.

Царь был болен и стар, оттого его власть не простиралась дальше луга и лежащих по его краям ручья и болота. Но и в этих пределах не стесняли себя искренним почтением к словам угасающего властелина.

"Утекло, убежало моё время звонким ручьём, и дни моей старости обернувшись болотом томительных времён… Только луг последних дней ещё жив, цветя диким разнотравьем…" – утешал себя Архилин, понимая сердцем, что падут по осени травы, а рухнувшие небеса навсегда погребут его луг. Знал и предвидел, но боялся в том признаться себе, потому что кроме трав не осталось больше никого, кто бы слушал его голос.

Долгая жизнь научила царя видеть и понимать многое из того, что пропускает небрежный человеческий взгляд, принимая тайные знаки за случайные и пустые явления. Сейчас, за все свои годы, Архилин впервые наблюдал зловещие предзнаменования, разыгравшиеся не на земле или в небесах, а у собственных ног.

Он видел, как муравьи сбиваются в спираль смерти, чтобы в безумном караготе довести себя до истощения; следил, как пчёлы разоряют ульи и убивают матку, до смерти увязая в медовой ловушке; подмечал охотящихся лис на лисят и ястребов, гоняющихся за своими тенями и разбивавшихся о камни…

"Дух погибели овладевает миром раньше его физической смерти…" – говорил Архилин каждому встречному, получая в ответ безразличие и насмешки.

Обойдя окрестности, царь не встретил внемлющего его слову; тогда сокрушился былой властелин и плакал в сердце своём:

"Дети, что же стало с вами и в кого обратились вы ныне? Исчез дух, оскудела мудрость, и человек умалился хуже луговой травы, что не предвидит ни разящей косы, ни внезапного снега…"

Так говорил повелитель Земли, но слышавшие смеялись его словам и гнали взашей, принимая за попрошайку, потому что Архилин давным-давно стал царём трав и цветов.

И было видение Архилину, как в безбрежном океане ночи сошлись три луны, обращаясь в единую разящую длань, что опустится на Землю в сопровождении незримых волн; обрушится ледяными клинками, что рассекут и перекроят мир заново, почитая род человеческий не дороже луговых трав.

Тогда написал Архилим своей кровью на бывшей некогда его Земле:

"Пусть и я стану травой, но травой не сорной, животворящей, что в свой день и час исцелит и убережёт от напасти; силой сильнее проклятия, низвергающей наветы, прогоняющей немощи. Пусть ищущий защиты, причастится от мудрости моей, настолько, насколько сможет, и жаждущий выжить, пусть живёт с честью. Это нерасторжимый завет царя трав и цветов, светлый дар повелителя луга…"

Так было прежде и так будет впредь: жизнь вернётся к жизни, прах отойдёт к праху, а мудрость растворится, смешавшись с эфиром. Всё пройдёт, всё канет в забвение, всё утратится, но останется нерасторжимым завет, начертанный кровью владыки: дар Архилима, царя живых трав и повелителя цветов луга.

Тайна

Тысячи лет они говорят одно и тоже: "Мир прекрасен и мир ужасен, мир честен и мир несправедлив".

Тысячи лет беспрестанно звучат слова, в которых не найдёшь смысла и не обнаружишь правды. Потому что каждый говорит и слышит о своём, и никому нет дела до истины.

Везучему весь мир хорош, но стоит отвернуться удаче, и поменяются слова. Люди, как рыбы, у которых истина не простирается дальше утробы, и поиск правды не тревожит слюдяных глаз. Так скажите, рыбы, справедливо ли то, что думает о вас невод и праведны ли дела вашего рыболова?

Тысячи, тысячи лет, правда освещала вам ответ, свидетельствовала, кричала, что мир – это разрыв, края которого стремительно расползаются и никто не способен их удержать на долгое время. В метафизический провал падают эпохи и царства, в нём исчезают судьбы народов, дела поколений, теряются миллиарды проявленных эго – но ничто не наполнит этот вечно голодный, бездонный провал. Не знающий сомнений, не ведающий жалости разрыв поглотит и сокроет всё, что было, что есть, и что может стать.

Я смотрю на исчезающие во тьме лица и вижу падающий снег. Иногда он предстаёт в виде снежинок, искрящихся на фоне звёзд; иногда – это снежные хлопья, кружащиеся в сонме восходящих от костра искр; но чаще всего снег падает безликим, безрадостным и беспощадным саваном, в котором почти неразличимы холодные, слюдяные глаза…

Кто же осмелится бросить ему вызов, кто сможет раскинуть над ним свои руки, чтобы удержать его края хотя бы на малое время? Чьи руки-крылья встанут над бездной спасительной дорогой, мостом, по которому пройдёт сущее в Вечность? Кто утвердит светлый путь справедливости, милосердия и любви?

Я знаю, что душа ангелов находится в крыльях, там, где соединились служение и Свет, где обитает надежда взятого на поруки. Что вижу я в этом Свете? Лица и лики живых, не отмеченных Смертью; души, как самоцветы, не подверженные тлению и распаду Времени. Духи, что ярче Огня и пламенней Света, собой сотворившие чудеса, космос которых подобен дыханию Вечности.

Дальше – святая Любовь, что незримою силой сближает Родное, созидая подобье в подобном и жизнь, умножая на жизнь.

Словно Роза Миров

Плоть и Кровь:

ты несёшь несказанную Тайну

на себе– сквозь себя – выше звёзд.

И в начале пути, и в конце

Дух читает ответы

в твоей ДНК…