Пианист среди крон

I

Та, с которой все началось

Я шагал по заснеженной тропинке. Стрелки часов давно перевалили за девять. Сначала задержали в школе, потом Сеня утащил гулять. В голове навязчиво крутилась одна и та же картина: недовольное лицо матери, её усталый взгляд, тихие жалобы отцу — моему могучему, когда-то богатому. Казалось, все мои тринадцать лет жизни оборвутся в тот самый миг, когда я переступлю порог. Впереди мерещилась лишь пустота. Словно я падаю в пропасть, в белоснежное, тягучее болото, и оно засасывает меня, обволакивая каждую частичку тела. И никто уже не найдёт.

Из потока мыслей меня выдернуло уханье совы. Я всё ещё шёл по узкой тропинке вдоль реки. Мой дом находился совсем близко — метров двести, не больше. Впереди большая замёрзшая река, которую я всегда переходил по большому, старому деревянному мосту. Снег с хрустом прогибался под ногами. Темно и холодно. Я уже сотню раз пожалел, что задержался сегодня и пошёл гулять. Хотелось винить всех: учителей, единственного друга Сеню, но не себя. Как найти силы, чтобы, будучи уставшим и замёрзшим, обвинять себя? Виновата зима и этот её предательский мороз. Всегда было интересно, почему большинство детей так любит это время года. Радует лишь наличие известного праздника — Нового года. Его атмосфера способна сразить даже самого угрюмого человека.

Мысли унесли меня в сторону этого праздника. Я сразу вспомнил, как мы отмечали прошлый Новый год. Я вместе с папой ехал два часа. Ехали на машине к родственникам, в Ноябрьск. Тётя Марина получила неплохой продуктовый набор — она работала поварихой в местной больнице. Машина несколько раз застревала в сугробах и мне приходилось выходить, чтобы помочь подтолкнуть её. Наша космическая «девятка» не справлялась с силами природы. Такую фантастическую машину отец получил за службу в Афгане. Подполковником был, пока не получил увольнение в начале девяностых и сертификат на квартиру на Урале. Жилище отец продал, а затем, после смерти моей родной мамы, вновь женился и переехал сюда, в посёлок с типичным названием — Заречный. Живём мы удалённо от всех, на краю деревни, у мрачного серого кладбища. Людей там обычно немного.

Воспоминание о той поездке вновь всплыло так ярко, будто это было вчера. Спустя три часа мы приехали к тёте Марине и дяде Саше. Их весёлые лица разбавили наш усталый вид. В их квартире кипела жизнь. Было множество неизвестных мне гостей, но самое главное — новогодний стол. Таких вкусностей я не видел давно. Там и банка болгарских маринованных огурцов, и коробка зефира в шоколаде, и банка шпрот, а также нарезка из сырокопчёной колбасы. Нарезка была максимально тонкой, почти прозрачными кружочками. Взрослые в основном пили самогон или водку, которую бережливо запасал дядя Саша последние несколько месяцев. Телевизор вперемешку с помехами показывал какое-то новогоднее шоу. Я танцевал вокруг ёлки в детстве. Взрослые специально переставили её из угла комнаты в центр, чтобы дети побегали и попрыгали, пока взрослые курили на улице. Помню, как играла загадочная мелодия...

Меня словно выдернули из воспоминаний. Я задумался и угодил ногой прямо в глубокий сугроб. Провалился. Холодный снег заполонил сапог, заставил пальцы ног съёжиться от холода. Мне захотелось выругаться, но я вовремя остановил себя. Отец всегда говорил, что нужно быть культурным. Только сейчас я понял, что музыка была не в моих воспоминаниях. Оглядел опушку. Пока я шёл на автомате, то явно перешёл мост через реку и был уже недалеко от дома. Мелодия пианино играла где-то в лесу. Это было невозможно — откуда ей взяться в этой холодной пуще? Как-то не осознавая своих действий, я побрёл через тёмный частокол сосен. Мелодия становилась громче, словно вот-вот я увижу причину своего интереса. Мои ноги проваливались в сугробах, холод становился ещё отвратительнее, чем был, но я не останавливался. Отодвинув последние ветки, я вышел на заснеженную поляну. Я обомлел.

Огромное фиолетовое фортепиано стояло посреди полянки. Мужчина сидел на небольшом мягком стульчике и играл свою мелодию. Скрипучую, загадочную мелодию. Он не смотрел на меня, а я боялся посмотреть на него. Я просто стоял в начале поляны, словно загипнотизированный своей необычной находкой. Мужчина был худощавым, одетым в строгий чёрный костюм. Его крючковатые пальцы порхали по клавишам. Ветер усиливался, словно подпевал его жуткой мелодии. Снежинки падали везде, кроме него самого и музыкального инструмента. Мужчина не проваливался под снег, не скулил от холода. Мелодия постепенно ускоряла свой темп. Я слышал, как где-то рядом воют волки. Весь лес подпевал жутковатой фигуре и её масштабному инструменту. Но вдруг мелодия стихла. Мужчина всеми пальцами ударил по клавишам и, я клянусь, уставился на меня.

В тот момент я осмелился посмотреть ему в лицо. Оно освещалось в свете луны. Я увидел его морщины и словно облезшую кожу. Глаза были лишь тёмными провалами, без зрачков. Его внешний вид показался мне ужасающим, словно сделанным из папье-маше — ненастоящим. Просто кто-то пришёл и слепил этого мужчину, оставил играть на этой поляне. Ужас окатил меня водой. Мои зрачки расширились, а вместо холода наступила жара. Я моментально понёсся назад, через сугробы, через частокол сосен и упавшие ветки. Почти наверняка знал, что если зазеваюсь, то умру или исчезну без следа. Будут потом мои родители ходить по соседям или в администрацию с листовками, на которых написано: «Пропал мальчик, тринадцать лет. Лесников Иван Витальевич. Волосы русые, глаза голубые, был одет в чёрную куртку и большие сапоги».

Я бежал так быстро, как никогда не бегал. Сугробы больше не казались бездонной ямой. Они казались небольшими углублениями, через которые я перелетал, всеми силами не желая застрять и узнать силу того худощавого мужчины. Пианиста, который наверняка заманил меня своей мелодией, заставил уйти с тропинки и пойти в лес. Мне захотелось обнять сестричек, захотелось пообещать родителям, что никогда больше не задержусь. И вообще больше гулять не буду. За моей спиной что-то жужжало, ухало, шептало. Эти звуки издавал сам лес. Ещё чуть-чуть — и когтистые лапы неизвестного мне существа схватят меня, сожрут, разорвут. Даже если так, пусть убьют меня быстро. Пусть родители не найдут меня расчленённым среди сугробов. В этот момент я уже выбежал на тропинку. Дальше бежать было легче. Мне было очень жарко, пот струился ручьями. Разве человек способен так быстро нагреться?

Вблизи показался мой дом и кладбище.Тёмные кресты с неизвестными мне фотографиями словно намекали на что-то. «Вот здесь тебя и похоронят» — показалось мне из леса. Это было моё больное воображение? Или я действительно слышал голос лесных тварей? Не успел я обдумать эти слова, как уже быстро заскочил к нам на участок. Домик был окружён небольшим деревянным забором. В душе я сто раз поблагодарил отца за то, что он почистил дорожку до дома сегодня днём. Иначе было бы глупо умереть в собственном дворе. Я молился, чтобы входная дверь была не заперта. Отец всегда запирал её по вечерам. Он говорил: «Это чтобы незваных гостей не было». Возможно, «незваные гости» гнались за мной прямо сейчас. Вот от кого наш сильный папа запирал дверь? Я с силой дёрнул ручку. Она поддалась. Я ввалился в дом и упал на пол, тяжело дыша.

II

Как снег

Тяжёлые шаги раздались по дому. Я, всё ещё вне себя от страха, отползал от входной двери. Казалось, что лесные гости могут зайти к нам в дом и закончить своё дело прямо на глазах моей семьи, на глазах моих любимых сестричек. Мама зашла в коридор и осмотрела меня усталым, осуждающим взглядом. Несмотря на это, тут, рядом с мамой, страх постепенно угасал. Он таял, как снег.

— Почему так долго не было дома? — Мама опустилась на корточки, помогла мне подняться и сняла с меня куртку.

— Там... — Ком сжал горло. Захотелось заплакать. — там кто-то был, мам, он гнался за мной...

Мама замерла на секунду. Лампа тускло освещала её хмурое лицо. Она стряхнула уже подтаявший снег с моих штанов, а затем ворчливо проговорила:

— Тише, не говори ерунды. Если Оля с Евой тебя услышат, то опять всю ночь спать не будут.

Маму словно не интересовали мои проблемы. Её не смущал мой растрёпанный вид, запыхавшееся лицо и насквозь промокшая одежда. Где-то в груди затаилась обида. В этот момент я услышал, как на втором этаже нашего домика быстро засеменили чьи-то ноги в нашу с мамой сторону. Я уже снял верхнюю одежду. Мама быстро ушла на кухню, смерив меня напоследок угрожающим взглядом. Я был вполне доволен таким исходом: никто меня не убил и не поставил в угол до утра. Завтра ведь выходной, и в школу не надо.

Близняшки уже спустились в коридор и радостно обняли меня. Они были искренне рады видеть своего братика. Оля и Ева были для меня лучиком солнца в этой тьме. Пианист и его лесные слуги словно сразу вылетели из моей головы. Но отголоски страха ещё оставались.

— Ваня, ну где ты был? Мы так ждали-ждали... — мило спросила Ева, уткнувшись мне в живот.

Я не знал, что ответить. Уж точно не хотелось рассказывать, как я позабыл о своих сестрёнках и гулял до вечера с Сеней.

— В школе задержали, — буркнул я и отвел взгляд в сторону, не желая выдавать истинных мотивов. Мне очень не хотелось ломать образ идеального брата в глазах девочек.

— Так долго? А ты им сказал, что у тебя сёстры есть? Что дома ужин стынет? — съехидничала Оля и слегка обиженно отстранилась от моих объятий.

Она явно не верила в мой рассказ про школу. Через год они и сами должны пойти в школу — вот тогда они и поймут меня, наверное. В любом случае Оле я не ответил, решив перевести тему разговора:

— Лучше расскажите, чем вы занимались. Есть ли что-нибудь покушать?

— Тарелка борща на столе. Ешь, пока горячее, и не трещи, отец скоро приедет, — сухо отозвалась мачеха из кухни.

Я кивнул, похлопал сестрёнок по плечам, а затем пошёл на кухню.

Кастрюля борща стояла на плите. Связка поленьев лежала у печки, я сразу почувствовал приятное тепло. Близняшки засеменили на второй этаж, к себе в комнату, заскрипели половицы. Я положил ложку в тарелку и стал аккуратно есть наваристую жижу, которой мы питались уже несколько дней подряд. Ко мне вновь пришли воспоминания из детства.

Мы с отцом когда-то жили в городе. Дома меня всегда ждала банка сгущёнки. Я её бережливо хранил, ел только раз в неделю с чаем и хлебом. Отец не настаивал на этом правиле, но я сам как-то интуитивно его придерживался. Когда папа снова женился и мы несколько месяцев назад переехали в эту деревню, моя жизнь кардинально изменилась. Мне пришлось привыкать жить со сводными сёстрами — Олей и Евой. Женитьба взрослых объединила меня и сестёр. Они стали для меня единственной причиной радоваться в последнее время. Сгущёнку я, конечно, больше не видел, но зато видел очаровательные и довольные лица девочек. Даже если бы у нас и появилась баночка сгущёнки, я бы наверняка не тронул её и оставил им.

Из воспоминаний меня выдернул звук подъезжающей машины отца. Каждый день он уезжал куда-то и возвращался лишь в девять вечера. Я всегда знал, что мой отец что-то скрывает. Эти люди, которые приходили к нам в городе... От них пахло сигаретами и угрозой. Хмурое «Батю позови, дела надо обкашлять» всегда заставляло моё сердце съёжиться от страха.

Серебристая «девятка» остановилась у двора дома, как раз напротив моего окна. Мама быстро выбежала из гостиной и, даже не надев куртку, направилась встречать отца на улице. Меня бы она за такое неделю ругала и наверняка запретила бы гулять. Я наблюдал за сценой на улице. Отец вышел из машины, на его поясе висел пистолет. Со времён войны он его ни разу не снимал. Кого-то боялся? Тех подозрительных людей, что ошивались у нашей машины месяц назад? Или тех, кто приходил к нашей квартире в городе?

Мама что-то расспрашивала у отца, а он устало отмахивался. Они спокойно шли по вычищенной тропинке к дому. Я внезапно представил, как украду у отца пистолет, а затем героически пристрелю жуткого мужчину-пианиста. Мысль о нём испортила мне аппетит. Стоит ли рассказывать родителям об этом инциденте в лесу? По крайней мере, отец должен мне поверить. Может, он будет чаще возить меня на машине до школы? Нет, вряд ли, взрослые никогда не верят детям. Метель на улице усиливала свой вой, поэтому я не слышал, о чём говорят родители. Деревянные стены нашего дома тонкие, но природа явно на их стороне.

Наконец они зашли в дом. Отец вошёл на кухню, строго кивнул, приветствуя меня.

— Привет, пап. Какие-то проблемы? Почему ты приехал так поздно? — любопытствуя, спросил я, ожидая, что отец наконец-то расскажет мне о своих вечерних делах. Ага, было бы так на самом деле.

— Ничего серьёзного, сын. Думай об учёбе и о сёстрах, — устало ответил отец, явно не желая делиться подробностями своей жизни.

Мама уже давно ушла на второй этаж и, вероятно, закрылась в спальне до утра. Через час после ужина и я лёг в свою кровать. После всего пережитого сегодня мне хотелось поскорее уснуть.

III

У стен есть уши

Той ночью было тяжело уснуть. Я слышал вой ветра за окном, стук дерева где-то на чердаке. Дом жил своей жизнью и играл свою собственную, скрипучую мелодию. Я слышал, как сёстры ложатся спать, как мама целует их и обещает защитить от всех кошмаров. С тех пор как мы с отцом переехали в этот посёлок, я заметил, что девочкам часто снятся кошмары. При этом днём они вели себя как обычно и ни про это и вспомнить не могли. Это было странно. Девочки периодически начинали плакать в одно и то же время. Им снился один и тот же кошмар? Или плач одной сестры моментально заставлял плакать вторую? Моя комната находится на первом этаже, а комната девочек наверху, прямо над моей. Даже учитывая вой ветра и природные шумы, я всё равно часто просыпался от их плача. Они никогда не кричали, а именно тихо плакали. Спросонья это могло напугать даже самого заядлого скептика, это было жутко. Каким-то образом я уснул. Мозг дал сигнал телу.

Мне снились невнятные образы. Какие-то мрачные фигуры людей, птицы, город, звон монет и церковных колоколов. Ничего конкретного, лишь мешанина из образов. Я так и не привык к этому посёлку, к этому дому.

Сквозь сон я услышал пианино. Оно играло где-то далеко, на границе моего сна и реальности. Спокойная мелодия. В какой-то момент мне захотелось самому что-то сыграть на таком величественном инструменте, как фортепиано. Но тут воспоминания о пережитом ворвались и в сон. Я неосознанно представил загадочную фигуру худощавого мужчины-пианиста. Сон мог превратиться в кошмар, невнятные фигуры взрослых людей явно превратились бы в огромные деревья и лесных чудищ. Сны мне снятся редко, но моя осознанность в них огромная. Именно эта осознанность позволила мне моментально прервать сновидение и вернуться в реальный мир.

Я приподнялся на локтях в кровати. В доме было холодно, видимо, печка стала тухнуть ближе к трём часам ночи. Именно такое время показывали небольшие часы, которые висели на стене моей комнаты. Только в этот момент я понял, что музыка до сих пор играет. Тихая, меланхоличная мелодия леса. Пианист, что прячется за кронами деревьев. Со второго этажа тоже доносились какие-то тихие звуки, но это был не плач сестёр, а что-то другое. Что-то такое, что мне не хотелось исследовать. Возможно, Пианист преследовал меня.

Мои босые ноги опустились на пол. Доски тихо заскрипели. Я протёр ладонью лоб, убрал холодный пот с лица. Окно было зашторено и плотно закрыто, но почему-то мне очень хотелось отдёрнуть штору, посмотреть на Пианиста. Хотелось заглянуть ему в душу, если такая у него была. Сразу вспомнилась мысль об отцовском пистолете, который, скорее всего, отец припрятал в спальне родителей, где они сейчас мирно спали. Самое удивительное, что в этот раз, будучи дома, я не испытывал страха. Я испытывал любопытство. Почему-то мне казалось, что отец легко остановит загадочного мужчину, покажет ему «кузькину мать» — так он сам говорил, когда я жаловался на своих обидчиков в новой школе.

Я встал с кровати и медленно зашагал по дому. Мои руки в темноте нащупали одежду, я быстро надел какие-то брюки и майку. Мне не хотелось упустить Пианиста. Метель на улице уже стихла, судя по тому, что ветер не перекрывал тихую мелодию. Я выскочил в коридор, аккуратно снял с крючка отцовскую телогрейку. Надел её и неосознанно ощупал карманы — вероятно, надеялся найти пистолет. Вместо этого в кармане оказалась лишь мятая пачка сигарет. Я мечтательно представил, как стою посреди леса и смотрю на луну. В моих руках тлеющая сигарета, я медленно курю её. Ох, отец бы меня на неделю в угол поставил, заставил перебирать всю крупу в доме в качестве наказания.

Мелодия Пианиста среди леса манила, завораживала. Посреди ночи я как-то не осознавал своих действий. Возможно, я сошёл с ума или неведомая сила вывела меня из дома. Да, я медленно отодвинул щеколду, не желая разбудить родителей. Они определённо спали, иначе почему до сих пор не добавили дров в печку? Так сильно заботятся о Еве и Оле, подумали бы об их здоровье.

Мои ноги скользнули за порог дома. Зимняя ночь была ужасающей, дальше нашего двора уже была непроглядная темень. И я, видимо сохранив часть здравого рассудка, не собирался туда идти. Я просто выглянул. Не закрывал плотно дверь, чтобы дом не выстудить, ведь в нём и так уже было холодно.

Я стоял в паре сантиметров от порога и смотрел в темноту, прислушивался к едва слышной мелодии. Уверен, что если бы последовал в темноту, то наткнулся бы на его лесных слуг, что гнались за мной. Внезапно я услышал голос мамы. Он донёсся из окна второго этажа нашего дома.

— За сыном сегодня кто-то гнался. Это были твои дружки, я знаю, — на удивление тихо говорила мама. Она запомнила мои слова и моё напуганное состояние? Или они говорят о каком-то другом сыне?

— Не гони пургу, Наташа. Они не знают, что я в посёлке, а сынку моего и вовсе никогда знать не знали, — уверенно отчеканил отец.

Моё сердце сжалось от страха. Родители знают о Пианисте? Или они имеют в виду кого-то более опасного? Почему мелодия вывела меня из дома? Почему родители сидят там, на втором этаже, с открытым окном и выстужают дом? У меня было много вопросов, но никто не мог дать ответов.

— Витя, ну, ради бога, прошу... — мама стала тихо умолять, её голос заметно захрипел и стал тише, — ...они же найдут нас, понимаешь? Найдут, и ты ничего сделать им не сможешь, потому что...

— Молчать, Наташа, а то ещё детей разбудишь, — отец грубо прервал мать, которая что-то собиралась сказать.

Его голос, ровный и чёткий, закончил этот загадочный диалог. Я услышал, как кто-то подходит к окну в родительской спальне и быстро закрывает его, затыкает дыры газетами.

Голоса умолкли. Я так увлечённо подслушивал собственных родителей, что не заметил, как мелодия из леса стихла. Как давно это произошло? Не знаю, но времени искать свидетелей в лесу и узнавать было мало. Я быстро, тихо зашёл в дом и повесил на крючок отцовскую телогрейку. Так как двигался я быстро, то издал немало шуму, пол скрипел достаточно громко. Повезло, что никто из родителей не бросился проверять коридор. Я закрыл дверь на щеколду и окончательно вернулся в комнату. Мирно спать до семи утра мне уже не хотелось. Хотелось вломиться в комнату родителей и заставить их всё рассказать. Они должны доверять мне. Ради безопасности Оли и Евы. Клянусь, если из-за действий отца пострадают мои сёстры — я ему этого не прощу.

Мысли были злыми и какими-то неуправляемыми. Я уже не понимал, откуда ждать удара. Иногда я чувствую, что мозг намеренно путает факты, подтасовывает карты. Это трудно объяснить. Я схожу с ума? Кем бы ни был этот Пианист и что бы ни скрывали родители — я узнаю.

IV

Молчание — золото

Выходные прошли спокойно. За два дня на меня никто не напал, и никакие незваные гости к нам не нагрянули. Мысли о разговоре родителей, о Пианисте не раз меня навещали. Но я молчал, а в душе проклинал себя за эту трусость.

В ночь с воскресенья на понедельник я проснулся. Проснулся резко, с жгучим желанием в груди. Мне хотелось узнать ответы на мои вопросы. Я готов был пойти, узнать их у родителей или отправиться в лес и допросить худощавого музыканта. Но, признаюсь, сильнее всего хотелось сначала услышать его мелодию. Красивую, меланхоличную. Она одновременно и пугала меня, и опьяняла. Услышать её этой ночью мне было явно не суждено. Стоило мне только встать с кровати и решительно отправиться на второй этаж, в комнату родителей, как вдруг я услышал тихий плач сестричек. Затем последовал сонный голос проснувшейся мамы. Она успокаивала девочек, напевая им колыбельную. При этом колыбельная была совсем не из «Спокойной ночи, малыши!», а что-то более необычное, местное. Слов я разобрать не мог, но слышал, как мама напевает близняшкам эту мелодию регулярно. Она и меня убаюкивала. Так и уснул.

Утром наступил понедельник. Мама заботливо разбудила меня в половине седьмого утра. Видимо, чтоб я быстро собрался в школу и не маячил перед носом до трёх часов дня. Кто я такой, чтобы сопротивляться великому понедельнику? Я быстро оделся в свою старую школьную форму. Выскочил в коридор. Дома было прохладно, печка только начинала разгораться. Мама быстро наложила мне манной каши в тарелку, а затем удалилась в родительскую спальню.

Пока я ел густую субстанцию, то мысленно молился, чтобы прямо сейчас отец спустился сюда и сказал: «Всё, сын, пойду заведу машину, подкину тебя до школы» — этого хотелось больше всего. Но мой могучий отец не спустился — это значило, что мне придётся самостоятельно пробираться через сугробы, искать тропинку в темноте, в холоде, и неизвестно, кого я могу по дороге встретить. Вдруг на той поляне всё это время меня поджидает Пианист? Он знает, что все эти два дня я не выходил из дома и что я боюсь его. В этот раз я не смогу от него убежать. Его костлявые руки схватят меня, сцапают. Он разорвёт меня, а затем сыграет свою мелодию на моих рёбрах.

Я провёл рукой по лицу, снял наваждение. Тяжело вздохнул, до последнего надеясь, что отец заведёт «девятку» и спасёт меня от леса. Этого не произошло. Я водрузил рюкзак на плечи и вышел из дома. Встретил уже привычный тёмный фасад леса. Повезло, что метели не было, иначе рассмотреть приближающуюся угрозу было бы совсем невозможно. Мои шаги были робкими, я двигался в ускоренном темпе и ни за что не собирался смотреть в сторону поляны, где когда-то увидел Пианиста. Снег хрустел под ногами. Он напоминал хруст моих костей, если папины дружки доберутся до меня. Злые метафоры наполняли мозг. Силуэт ветки дерева вдалеке мог сойти за висельника, а куст — за кучу металлических шипов. Даже кладбище пугало меньше, чем эти силуэты. Оно ничего не скрывало.

И вот я уже прошёл лес и перешёл мост. Никто меня не схватил, и никакой мелодии фортепиано я не услышал. Похоже, что сегодня казнь отменяется. Через пару минут я уже вошёл в самую заселённую часть деревни. Главная улица, Советская, тянулась от сельсовета — серого дощатого барака — к повороту замёрзшей реки, той самой, за которой стоял наш одинокий дом у кладбища. Избы стояли плечом к плечу, разделённые лишь заборами и сугробами. Всего пара одиноких фонарей освещала улицу, и я старался перебегать от одного источника света к другому. В окнах домов постепенно загорался свет. Высокая церковь стояла на холме. Посёлок оживал, но я понимал, что это лишь иллюзия жизни.

Свист школьников прервал мои размышления. Я наконец-то подошёл к школе и даже не заметил этого. У ворот курили несколько старшеклассников, одетых в спортивную форму. Несколько человек громко что-то обсуждали, щёлкали семечки и плевали их прямо у входа на территорию школы. Один из них выглядел особенно необычно: острое лицо с небольшой коричневой бородкой. Я прошёл мимо них, прямиком к одному из самому большому зданию в посёлке — двухэтажной школе. Вошёл внутрь и сразу вспомнил знакомые запахи. Пахло полиролью, известью и чем-то старым, давно забытым. В коридорах маячило лишь несколько человек. Таких же, как я: тех, кого выгнали в школу с утра пораньше, либо тех, чьим родителям надо на работу и можно завезти своего ребёнка по пути.

Постепенно коридоры наполнялись людьми. Я уже собирался отправиться в свой класс, как вдруг меня остановили. Несколько ребят из моего класса: местный хулиган Серёга Хромов и его прихвостень Толик Задорин. Была ещё пара ребят-хулиганов вместе с ними, но их имён я не знал — они не были из моего класса.

— Мы слышали, как ты на нас своего папашу стравить пытаешься... — угрюмо начал главарь банды Серёга.

Он явно чувствовал мой страх. Я сделал шаг назад, к стене. Это была ошибка: они двинулись вперёд и прижали меня к ней. Палец Серёги больно впился мне в грудь, когда он схватил меня за рубашку.

— Думаешь, если пару месяцев пережил, то и дальше сможешь от нас спасаться, а? Мы тебя со свету сживём, — тихо прошептал Толик.

Он говорил так, чтобы учителя не услышали угроз. Я же слышал их максимально чётко. Молчал.

Хромов, не дождавшись ответа, выписал мне крепкий подзатыльник. Моя голова качнулась вперёд, а хулиганы, смеясь, пошли дальше по коридору, явно довольные своим поступком.

После переезда в этот посёлок новый для меня класс действительно был недружелюбен. Мало того что из-за стресса я хуже усваивал материал, так ещё и прицепилась эта шайка Хромова. По деревне прошёл слух, что я сын подполковника и что отец катает меня на своей новенькой «девятке». Мол, денег у нас куча и отец наворовал у своих бывших сослуживцев, а теперь засел в этой глуши. После подслушанного недавней ночью разговора сплетня про воровство казалась мне не такой уж бредовой.

Поначалу эти слухи даже шли мне на пользу: даже дочь директрисы, Алиса, подлизывалась ко мне, делала вид, что из неё хлещет доброта, как из фонтана. На деле, я думаю, что всё это было фикцией для сбора и формирования ещё большего количества слухов по школе. Одноклассники долгое время смотрели на меня, как на какую-то необычную диковинку. Все тихо смеялись над моим отцом, что он продал квартиру и переехал сюда. Я же не считал этого действия ошибкой. Если бы мы не переехали, то я никогда не встретил бы своих милых сестрёнок, которых обожаю всем сердцем.

Из размышлений меня выдернул школьный звонок. Я засиделся в коридоре. Мои ноги быстро понесли меня в нужный класс. Все одноклассники уже сидели за партами. Я быстро оглядел помещение, увидел своего товарища Сеню и сел рядом с ним за парту, пока за спиной доносились гадкие шепотки и насмешки. «Папенькин сынок», — донеслось откуда-то с задней парты.

V

Скажи мне, кто твой друг

Сеня осторожно улыбнулся, а затем спокойно, тихо спросил:

— Чего нос повесил? Опять Хромов?

— Ага. Опять почему-то пристали — спокойно ответил я. Моё слегка раздражённое лицо выдавало скопившуюся боль и усталость последних недель.

— Слушай... может мы его... ну, я не знаю... может его как-то... — желая помочь, неуверенно проговорил Сеня.

Я ненадолго замолчал, обдумывая слова товарища. Его желание решать мои проблемы удивляло. Я чувствовал его искренность. Что я мог сделать? Даже вдвоём с Сеней мы бы не смогли навалять Хромову и Тольке. Нам нужна была сила. Гораздо более могущественная, чем мой отец. Что-то древнее, что-то загадочное. Только Пианист мог мне помочь — это было очевидно. Проблема заключалась в том, что я не представлял, как его попросить о помощи. «Вряд ли он принимает сообщения на пейджер», — подумал я в тот момент, глядя в окно. Пейджера у меня не было, но да ладно.

На улице вновь начался снегопад. Солнце уже встало над посёлком, и он не казался таким холодным. Сеня ждал моего ответа, ему не терпелось его услышать. В коридоре уже слышались шаги учительницы, а также отличницы Алисы, которая всегда крутилась рядом с ней, желая соответствовать своему статусу дочери директрисы. Мою тугодумную голову внезапно посетила идея, и я обратился с ней к товарищу:

— Пойдём после школы со мной в лес, Сеня, — я хитро улыбнулся, скрывая детали нашего путешествия от друга. — Прогуляемся, посмотрим на природу вокруг посёлка.

— Природа? — Сеня скептически глянул на меня, он явно обдумывал моё смелое предложение. — Слушай, я понимаю, но мы несколько месяцев знакомы. Не хотелось бы, чтобы ты был каким-нибудь маньяком и похоронил меня в этом же лесу.

— Да брось ты! Я сам через лес домой хожу. Как видишь, живой до сих пор, — я принялся уговаривать Сеню. — Ну и что, что мы гуляли только в посёлке? В этот раз можно увеличить зону наших приключений. К тому же... мне бы хотелось кое-что показать тебе, если не боишься.

— Я ничего не боюсь! — обиженно выпалил Сеня. — Хочешь пойти в лес — значит, пойдём в лес. Только потом не ной, когда на волка наткнёшься.

Мой план сработал идеально. Я знал, что Сеня никогда не упустит шанса похрабриться и показать свою напыщенную глупость. Честно говоря, я сам не понимал, зачем зову единственного друга на встречу с кровожадным лесом. Мне хотелось встретить Пианиста и попросить у него помощи. Почему-то мне хотелось верить, что он поможет. Я словно забыл, что именно его слуги гнались за мной в темноте пару дней назад, когда я впервые его встретил. Мне казалось, что если я буду с другом, то вся враждебность леса исчезнет. Наверное, кому-то эта мысль покажется наивной, детской, но разве у меня есть варианты? Отец, как обычно, где-то задержится до ночи — это стало его привычкой за последние дни. К нему я обратиться не смогу. Мама все силы бросила на обучение и воспитание близняшек, ей сейчас точно не до меня, не до моих школьных хулиганов. Почему-то плохая репутация в школе заботила меня больше, чем те самые «дружки отца». Их ещё никто не видел в посёлке. Эти колючие ухмылки и гаркающий смех — я бы точно их узнал за версту. Итого у меня остаётся лишь Сеня и загадочный Пианист.

Семь уроков прошли неспешно. Я регулярно чувствовал колкие фразы в мою сторону от одноклассников. Особенно выделилась Алиса, которая на уроке литературы сказала, что я книжек никогда не читал даже. Она звонко рассмеялась после этой фразы, а Сеня в ответ запустил в неё очередь из скомканных тетрадных листов.

После столовой меня специально облил компотом Задорин. Он рассмеялся, а затем саркастически проговорил: «Упс! Прости». Захотелось вцепиться ему в глотку и разорвать на куски. Мой пыл быстро остудили его дружки, которые грубо оттолкнули меня. «Ждите-ждите, Пианист до вас доберётся», — злобно подумал я, а затем сам смутился от собственных мыслей. Пианист ведь никого не убил ещё в этом посёлке, верно? Но я почему-то думал, что для меня он сделает исключение. Мне хотелось просто спокойной жизни со своими сестрёнками.

После уроков я задержался в коридоре, подождал Сеню, которого оставили дежурным в классе. Он вышел, игриво ударил меня по плечу и сказал:

— Ну что, на встречу приключениям?

— Да-да, только шибко не радуйся: мы с тобой не в Диснейленд идём, — угрюмо отозвался я.

Мы двинулись вперёд. Лёгкими шагами прошли школьные коридоры и выскочили на улицу. Солнышко ярко освещало улицу. Это был первый раз, когда я вышел просто прогуляться после того случая с Пианистом. У выхода из двора уже не было старшеклассников. Вместо них стояла Алиса. Она была одета в цигейковую шубку шоколадного цвета — может, и не новую, но сидевшую ладно, по фигуре. На голове у неё была вязаная шапка. Её почти наверняка связала её мать-директриса: все в посёлке знали, что она очень хорошо обладает нужными навыками шитья. Шапочка была идеально белая, с рельефным узором «косичка» и здоровенным помпоном, который раскачивался при ходьбе, словно заячий хвост. Также на ней был большой красный шарф, который явно колол ей подбородок и быстро становился мокрым от дыхания. Она то и дело оттягивала его пальцем вниз, чтобы подышать.

Мы с Сеней постарались тихо пройти мимо, не привлекая внимания. Нам это не удалось. Она увидела нас, её зрачки опасно расширились, и она заговорила:

— О, мальчики! У нас в школе открыли кружок «умелые ручки». Надеюсь, вас уже туда записали? — она захихикала, явно наслаждаясь нашей ошеломлённой реакцией.

— С чего вдруг? — возмутился Сеня, нахмурился. Он явно не понял юмора одноклассницы.

— Как с чего? Добровольно-принудительно! — Алиса вновь рассмеялась и поправила шарф.

Я уже оттаскивал Сеню за рукав его пальто, желая поскорее покинуть область разговора.

— Спасибо, Алиса, мы не хотим, — быстро пробормотал я, и мы скрылись за поворотом, попрощавшись с девочкой.

В её садистскую голову могло прийти что угодно. Она легко могла записать нас на какое-нибудь событие, типа уборки актового зала. Мне особенно не хотелось тратить на это время. Особенно когда через полторы недели Новый год.

Дорога до леса прошла быстро. Мы обсуждали Алису и её странноватый характер. Её мать была точно такой же: напыщенная директриса и глава сельсовета. Раньше семья Алисы была самой богатой в селе. Потом поползли слухи, и почему-то все стали верить, что моя семья богаче. Тем временем мы подошли к мосту, ведущему нас через реку прямиком в лес.

VI

Не рой яму другому

Лес постепенно поглощал нас. Вместе с этим появлялось ненавязчивое чувство тревоги. Сеня был одет по-простому: в тонкое пальто и шапку-ушанку. Совсем не то, что Алиса.

Мы почти подошли к кладбищу и моему дому, но тут я — логично, как и хотел, — предложил Сене свернуть с тропинки и отправиться на ту самую поляну, где впервые увидел Пианиста.

— Пойдём сюда, интересно, что там, — быстро пробормотал я, а затем схватил Сеню за рукав и потянул его через овраг, в тёмный частокол сосен. Деревья были совсем без листьев, вымершие. Их вид что-то мне напомнил, но я сразу выбросил мысли из головы.

— Мог бы предупредить, что мы полезем через сугробы, — ворчливо проговорил мой товарищ. Его лицо щурилось от холода, а пальцы в вязаных варежках ритмично сжимались и разжимались, чтобы согреться.

Мы шли прямиком по моим прошлым следам. Именно тогда, в тот день, я полез на эту поляну и увидел мистическое нечто. Метель и падающий снег частично засыпали огромные ямы от моих сапог, но их всё равно можно было разглядеть.

Я удивился, что Сеня не задал мне по этому поводу никаких вопросов. Для него картина выглядела уж очень странно. Достаточно было ему спросить про наполовину заполненные снегом следы на сугробах. Я единственный, кто живёт в этом краю посёлка; остальные люди зимой сюда почти не ходят, разве что на кладбище в редких случаях. Если бы Сеня спросил, что бы я ответил? Что зимой по грибы или по ягоды ходил?

Тем временем мы подбирались к поляне всё ближе. Никакого Пианиста там не было, и я не представлял, где его надо искать. Почему-то мне казалось, что эта худощавая фигура будет терпеливо ждать нас здесь, а затем погладит по головке и поможет с решением всех наших проблем. Только сейчас я понял, что даже если музыкант леса не убьёт нас, то точно потребует плату за помощь. И плата эта явно будет не в рублях и не в копейках.

И вот мы добрались до центра заснеженной поляны. Именно тут стояло фортепиано, тут сидел мужчина на небольшом стульчике. Даже намёка на следы не было. От огромного инструмента вовсе должна была остаться яма на снегу. Сеня устало вздохнул, оглядел лес. Его щёки были красными от холода, а изо рта валил пар. Сеня был крупнее меня физически. Интересно, если бы нам пришлось сражаться, победил бы я его?

— Ну и на кой чёрт мы сюда препёрлись? — возмущённо выпалил Сеня, отдышавшись.

— Да просто так... ну, погулять — Пожал плечами я, оглядывая местность вокруг.

Пианиста нигде не было видно. Может быть, он вовсе забыл меня? Такие, как он, ничего не забывают.

Не желая отпускать друга домой и соглашаться с провалом операции, я потянул Сеню за собой дальше в лес. Шли мы медленно, переваливаясь через сугробы. Сеня не сопротивлялся. На его прыщавом лице появлялось заметное раздражение, но пока всё было в рамках нормы.

Мы уходили всё дальше от моего дома, от кладбища, от той мрачной снежной поляны. Я вёл друга в неизвестность и запыхался сам. Прорываться через тягучие снежные заросли было невероятно тяжело. Наша одежда насквозь промокла и стала тяжёлой.

И вдруг я услышал тихую мелодию леса: где-то далеко пианист нажимал на клавиши своими крючковатыми пальцами.

Я моментально схватил Сеню с огромной силой, потащил прямиком к источнику звука. Он был явно далеко, звучал очень тихо.

— Он здесь! Идём, быстрее! — волнующимся голосом выдал я. Мне не хотелось, чтобы Пианист закончил свою мелодию, исчез, и мы не успели с ним встретиться.

— Кто «он»? О чём ты говоришь? — испуганным голосом проговорил Сеня. Его лицо стало ещё краснее. Он был усталым, и это сыграло мне на руку, потому что он не мог начать сопротивляться. Именно в этот момент мне очень нужна была помощь друга. Желание приручить, подчинить своей воле таинственное создание было огромным.

Мы бежали, спотыкаясь, через кедровый лес. Сугробы здесь были заметно меньше, и именно поэтому наша скорость возросла. Внезапно Сеня вырвался из моей хватки, отдёрнул своё запястье. Он нагнулся вперёд, а ладони упёр в колени.

— Всё, хватит. Я хочу домой, — выпалил он, едва не задыхаясь. Его лицо раскраснелось от усталости, по лбу тёк пот.

— Сеня, не время останавливаться. Он уже рядом, ты слышишь? — взмолился я.

Почему-то я был уверен, что без моего верного товарища весь план покатится коту под хвост. Нам оставалось пройти около ста метров до источника мелодии.

— Ничего я не слышу, — отмахнулся от моих слов Сеня. — Ты меня за нос водишь. Думаешь, я это с самого начала не понял? Ведешь меня непонятно куда, что-то выдумываешь про «совсем близко». Ты спятил, Ванёк?

Мои глаза расширились от обидных слов друга. Разве он не слышит? Разве он не понимает? Магия этого леса сосредоточена в одном месте, и это место прямо сейчас находится рядом с нами. Осталось пройти совсем чуть-чуть, и древние силы подчинятся нам. Я попрошу у Пианиста не просто защиту в школе, а ещё и избавление папы от проблем, от его долгов. Я бы попросил избавить Сеню от всех его проблем. Я бы мог заказать у могучего нечто целое ведро сгущёнки, а потом угощать им моих сестричек!

Мысль о сестричках моментально меня отрезвила. Они же прямо сейчас дома, скучают, ждут меня. Мама их вообще не выпускает на улицу, они не могут, как я, носиться по заснеженным полям, думать о свободе, которая засасывает, как болото... Белоснежная тягучая река, которая уводит мысли из реального мира в волшебный.

— Долго же мы за вами шли... — устало проговорил Хромов, выходя с той стороны, откуда пять минут назад пришли мы с Сеней.

Банда хулиганов из трёх человек легко окружила нас. Было видно, что они пытаются отдышаться. Сеня моментально передумал отдыхать, встал и попытался расправить плечи, но ему тут же прилетел удар носком ботинка по ягодицам. Сеня упал лицом в снег, а хулиганы звонко рассмеялись.

— Чего вам нужно? — тихо спросил я, совсем не желая быть следующим в очереди на полёт в сугроб.

Толик подошёл ближе; в его зубах была зажата сигарета, которую хулиганы курили по очереди.

— Мы решили преподать тебе урок. Молись, чтобы твой труп весной нашли, — Задорин вновь рассмеялся и передал сигарету третьему парнишке, имени которого я не знал.

Музыка Пианиста была до сих пор слышна, но она отдалялась всё дальше. Мы с Сеней были в шаге от мистической силы. Я тысячу раз оскорбил в мыслях госпожу удачу за это невезение. Серёга подошёл сзади и грубо схватил меня за рюкзак, стянул его. Видимо, перед тем как меня избить, хулиганы собирались сначала унизить и поиздеваться.

— Пианист, спаси меня! — громко закричал я.

Птицы вокруг испуганно разлетелись в стороны, сорвались со своих веток. Мой крик моментально выключил Хромов: плотный удар кулаком прилетел прямо мне в скулу. Мир пошатнулся. Я всё ещё стоял на ногах, хотя туловище подкосилось, зрение размылось. Хулиганы и лес потеряли очертания в моих глазах на десять секунд. Я неосознанно повернул голову и увидел, как отползает от этой кедровой полянки Сеня. Он лежал на животе, медленно продвигался. Неизвестный мне парень пнул моего друга несколько раз, чтобы остановить этот нелепый побег. Сеня заскулил от боли, а я моментально дёрнулся к нему, чтобы помочь. Я оттолкнул хулигана, но сам тут же свалился в снег рядышком. Звуки в моей голове размывались, стоял звон в ушах. Я почти перестал слышать мелодию Пианиста, но был уверен, что он всё ещё её играет. Мне даже показалось, что эта мелодия стала быстрее, тревожнее, хотя ранее была спокойной, загадочной. Сеня лежал у моей спины. Я держал ладонью ушибленное место, оно стало горячим.

Фигуры хулиганов вновь обрели чёткость, зрение вернулось. Они мерзко скалились и глядели в нашу с товарищем сторону. Сеня испуганно замычал. В руке Серёги я увидел перочинный нож.

VII

Окурок на снегу

Серёга подошёл ближе. Я почувствовал запах сигареты, которую он сжимал в зубах. Лезвие перочинного ножа поблёскивало, рукоятка была обмотана чёрной изолентой.

Я прижался спиной поближе к Сене. Он зажмурился и опустил голову в снег. Видимо, думал, что спрятанное лицо спасёт его от убийства. Я нелепо поднял руки, закрыл ладонями грудь.

Остальные ребята тоже подошли к нам. В их глазах пылал огонь. Больше всего времени они смотрели именно на меня, а не на Сеню. Я был их главной, самой желанной жертвой. Внезапно один из хулиганов пришёл мне на помощь:

— Хромой, может, не надо его кончать? У него батя — ветеран, «макаров» с собой носит... — неуверенно проговорил парнишка, имени которого я не знал.

— Помолчи, Костик, дай с человеком пообщаться, — раздражённо, с долей сарказма ответил главарь банды.

Он на секунду задумался, а затем подвёл лезвие ножа к моему подбородку, вспорол воротник куртки. Я боязливо съёжился, застыл.

— В следующий раз неси долг вовремя и папаше своему жаловаться не смей. Ты понял? — голос Серёги звучал тихо, убедительно.

От этого даже Сеня, который лежал рядом со мной, застыл. Недолго думая, Хромов схватил меня за грудки. Нож опасно касался ткани.

— Если я узнаю, что ты кому-то об этом рассказал — пеняй на себя.

Я быстро закивал. Вся моя потаённая храбрость, желание обладать магическими силами — всё вмиг улетучилось. Я снова был зажат между проблемами, и решать их было невозможно.

Серёга встал с корточек, отряхнул штаны от снега. Он двумя пальцами вытащил сигарету из зубов, а затем бросил окурок в ближайший сугроб, притоптал его ногой.

— Ну и напоследок, чтобы ты запомнил... — Серёга внезапно ударил меня подошвой ботинка по лицу. Тем самым ботинком, которым он притоптал сигарету.

Я почувствовал хруст. Может, это хрящ в носу сместился или что-то другое. Неважно. Мир вновь пошатнулся, силуэты не просто размылись — весь видимый мир погрузился во тьму. Я упал лицом в холодный снег. Последнее, что я смог разглядеть, когда сумел открыть глаза на пару секунд, — это Сеню, которого хулиганы взяли под локти и заботливо тащили в сторону выхода из леса, туда, откуда мы недавно пришли. Удар Серёги был крепким. Я готов был поспорить: след его подошвы надолго отпечатался на моём лице, пока я был в отключке.

Очнулся я уже когда стемнело. Похоже, прошло пару часов с момента избиения. Я не чувствовал своего лица и почти полностью не чувствовал тела. Я лежал в позе эмбриона, пытаясь сохранить тепло. В голове всё звенело. Я медленно, аккуратно поднялся. Мои конечности казались мне чужими, просто протезами. При этом холодно уже не было. Мне было даже тепло. Это иллюзия, или тёмный лес наделил меня магической стойкостью к морозу? Взгляд плыл, мысли путались, я почти не осознавал себя в пространстве. Но мой слух зацепился за кое-что. Я повернул голову и увидел его среди кедровых стволов — получилось рассмотреть детали его внешности.

Пианист. Его лицо смотрело на меня. Оно напоминало погребальную маску, вылепленную из папье-маше. Тонкий слой бугристой бумаги обтягивал череп, собираясь у рта и глаз глубокими восковыми складками, будто материал дал трещину при высыхании. Кожа имела нездоровый зеленовато-жёлтый оттенок. Перед ним стояло привычное фортепиано. Его скрюченные, высушенные пальцы порхали по клавишам. Он играл спокойную, словно насмехающуюся надо мной музыку. Туловище, затянутое в чёрный пиджак, сидело неестественно прямо. Ростовая кукла не дышит — нет движения грудной клетки. Тело напоминало не фигуру человека, а деревянный каркас, обмотанный ватином. Когда руки и плечи двигались по клавишам, спина оставалась каменно-неподвижной, словно костюм напялили на манекен, у которого ожили только руки.

— Ты... ты не помог мне, — хрипло проговорил я. Почему-то страха совсем не было. Холод притупил всё моё сознание, я чувствовал, что и так умираю.

— Я помог тебе. Ты этого пока не понял, — ответил Пианист тихим, искажённым голосом.

Именно таким голосом я представлял разговаривающих трупов. Но это был не труп. Когда он говорил, его губы даже не двигались. Мимика лица была абсолютно каменной, она отсутствовала. Звук его голоса шёл не от его тела, а откуда-то из леса, окружающего меня. Он был и под землёй, и сверху, в кронах деревьев, — везде.

Я не убегал — у меня бы это всё равно не получилось. Ходьба напоминала движение мертвеца из фильмов: все мои конечности отмирали, по ощущениям. Я медленно побрёл по тропинке, которую до этого протоптали я, Сеня, Хромов с его бандой.

Меня окружал тёмный лес, но это абсолютно не пугало. Мелодия Пианиста добавляла всему этому трагический момент. Я чувствовал, что умираю. Так как же мне тогда помог Пианист? Меня и моего друга избили, поставили на счётчик, а потом я очнулся с гипотермией в ледяном лесу. Я даже не шёл, а скорее тащил ноги по земле. Поднимать их для чётких шагов не было ни сил, ни возможности. Голова начала болеть ещё сильнее, я боялся потрогать своё лицо и почувствовать, насколько у меня холодная кожа. Как у мертвеца.

VIII

Дома и стены лечат

Предсмертная мелодия играла у меня за спиной. Я брёл вперёд, не разбирая дороги. Несколько раз чуть не споткнулся. Уверен: если бы я упал, то встать обратно сил уже не хватило бы. Благо этого не произошло. Лес превратился в чёрную смолу с белыми вкраплениями в виде деревьев. Единственное, о чём я думал: родители находят мой труп недалеко от дома. Сёстры плачут. И я никогда не смогу подарить им ведро сгущёнки.

Внезапно чёрное варево темноты изменило свои очертания. Я увидел два ярких шара не так далеко от меня. Разобрать, что это такое, было невозможно. Времени на гадание у меня тоже не было.

Это оказалась отцовская «девятка». Он ехал по дороге со своих секретных дел, которыми никогда не хотел со мной делиться. Прямо в этот момент в паре десятков метров от этой дороги ковылял я. Мне захотелось кричать, чтобы отец точно не проехал мимо. Но сил уже даже на шёпот не оставалось. Отец проехал чуть дальше меня. Я уже испугался, что в темноте он не заметит ходячий труп, но мне повезло. Машина со свистом свернула с дороги и проехала пару метров по сугробам. Отец выскочил из водительского сиденья. Я уже упал на колени от бессилия. Он не задавал вопросов, не кричал. Его сильные руки обхватили меня. Я впервые видел папу таким напуганным. Он буквально бежал к машине, спотыкаясь о сугробы. Мои глаза уже закрылись. Все звуки постепенно глушились. В этот момент я отрезвел от громкого хлопка дверей машины. Отец невероятно быстро закинул меня в салон автомобиля.

Машина с рёвом поехала через сугробы. Папа стянул с себя телогрейку и накинул на меня. Я лежал на заднем сиденье, скукожившись в позу эмбриона. Несмотря на то что ехать до дома нам было всего полминуты, отец не поскупился выкрутить обогрев салона на максимум. Машина ревела.

Я открыл глаза на пару секунд и увидел обеспокоенное лицо отца. Его пистолет в чёрной кобуре лежал на поясе, как обычно. Обычно отец парковал машину чуть дальше от калитки, ведущей в наш двор. В этот раз он снёс деревянный забор, мы едва не влетели в сам дом. Отец перетащил меня с заднего сиденья, крепко схватил на руки и обмотал своей телогрейкой посильнее. Моя мокрая куртка осталась лежать у него на заднем сиденье. Папа не экономил топливо, не глушил двигатель. Он выбежал со мной на руках в дом, запинаясь от страха.

Мы вошли в дом. В этот момент я почувствовал, как постепенно возвращаются к жизни ноги. Отец забежал на кухню, быстро расстелил телогрейку у печи, а затем положил меня на неё. Мама прибежала на шум. Её холодная маска дрогнула при виде моего побледневшего, слегка синеватого лица. Кроме того что оно имело, мягко говоря, нездоровый цвет, так ещё и отпечаток подошвы ботинка Серёги невероятно хорошо отпечатался, а у моего носа скопились красные, застывшие капли. Это кровь, что когда-то вытекала из носа, а затем замёрзла.

Мама не кричала на отца. Впервые за долгое время в этом доме они не ругались. Это согревало моё сердце — в прямом и переносном смысле. Мама принесла одеяло из моей комнаты, подкинула дров в печь, затем помогла снять с меня мокрую одежду и переодела в сухую. Кажется, это была отцовская одежда, первая попавшаяся в шкафу. Отец тоже ей помогал: он смочил тряпочку в тёплой воде, а затем обтирал меня ею. Сначала самые замёрзшие участки тела, а затем остальные. Родители усердно хлопотали надо мной, забыв про все заботы. Ева и Оля пытались войти на кухню, но мама их быстро остановила. «Братику плохо, идите поиграйте на втором этаже, не мешайте», — говорила мать, пока добавляла в чай мёд. Я вообще не знал, что у нас дома был мёд. Они его прятали на такой случай? Или как так вышло?

Через пару часов я уже лежал в своей спальне, закутанный в несколько одеял. Возможно, родители пожертвовали мне свои. Именно они этой ночью не спали. Я слышал, как они сидели на кухне до самого утра, держали жар печки, постоянно подкармливая её сосновыми дровами. Они не кричали, не спорили. Сидели молча. Иногда я слышал, как плачет мама и как шепчет молитвы. Мне и самому хотелось молиться после такого.

Больше всего хотелось винить Пианиста. Он дал хулиганам избить меня, хотя я кричал, умолял его о помощи. О чём я вообще думал, когда заманивал Сеню в лес, лишь бы увидеться с загадочным музыкантом? Почему-то я был уверен, что он мне поможет. Ещё и хулиганы эти... Теперь они будут требовать денег. А их у меня нет, разве что если разбить «свинку», которую мне когда-то подарила моя биологическая мать. Я терпеливо копил в ней деньги много лет, там должна была сохраниться нехилая сумма. Только вот хватит ли её, чтобы откупиться, пока я не придумаю какой-то новый план? С другой стороны, я хотел купить подарок сёстрам на Новый год... Он ведь уже совсем скоро, через полторы недели. С этими мыслями я стал медленно засыпать. Пианист, хулиганы, папины дружки, которые никак не нагрянут, — как же я устал от этого всего. Сон затянул меня, как белоснежное болото.

IX

Мистер Бинго

Я проснулся в одиннадцать утра. Тёплые лучи солнышка уже прошли сквозь моё окно, осветили лицо. Я был укутан в несколько одеял и сразу вспомнил вчерашнюю ситуацию. Перевернулся на другой бок, ощутил, насколько плохо себя чувствую.

С трудом выбрался из горы одеял. Родители вчера меня неплохо закутали — перепугались. Со стороны я, скорее всего, напоминал огромную гусеницу. Сел на кровати, мои пятки коснулись пола и боязливо съёжились. Ощущения были, мягко говоря, болезненные.

Опираясь на кровать, я сумел встать. Медленно, неуклюже подошёл к окну. На мне не было надето ничего, кроме трусов. Мои руки упёрлись в подоконник. Лес жил своей жизнью. Могучий сосновый лес раскинулся напротив моего окна. На деревьях, логично, не было листвы. Эти мёртвые стволы иронично возвышались рядом с частью кладбища. Тёмные могильные кресты переставали пугать меня при свете дня. Хотя в детстве мне даже нравилось ходить между могилами и пялиться на надписи, изображения на них.

У нашего дома стоял поваленный забор. Он, конечно, не полностью лёг на снег, но всё же. Следы от «девятки», которая вчера едва не врезалась в дом, всё ещё были чётко видны. Самой машины не было — это заставляло напрячься.

Снег блестел и переливался, тысячи вспышек ослепляли меня, заставляли мгновенно прищуриться. Сквозь деревянные оконные рамы просачивался холод, иней собирался по краям стекла, образуя неведомый мне узор. Почему-то после переезда в эту глушь я перестал любоваться такими мелочами жизни.

Затем я повернулся от окна в сторону. Там находился мой небольшой письменный стол. Когда мы с папой переезжали, этот стол уже был здесь. Скорее всего, раньше эта комната принадлежала Оле или Еве. Я представил, как девочки сидели и рисовали здесь.

Над столом висела большая полка-доска. Небольшой сиреневый стаканчик с письменными принадлежностями, который я привёз из дома, находился именно здесь. Рядом с ним — свинка-копилка, подаренная пару лет назад моей биологической матерью.

Несколько месяцев назад, перед переездом в эту деревню, её хладнокровно расстреляли из мимо проезжающей машины. На звуки выстрелов быстро сбежались все соседи — стреляли явно из «калашникова». Её убили прямо у входа в подъезд. Она вышла в продуктовый на десять минут. Помню, как напевала песенку из какой-то популярной передачи перед выходом. Машину и самих нападавших так и не нашли. Администрация города стыдливо пряталась, хотя мой отец-ветеран был уважаемым, известным человеком. Потом появились те странные люди, которые приходили к нам в квартиру и очень долго о чём-то беседовали с папой. Ну и в итоге спустя месяц я оказался здесь, в посёлке. Быстро же, однако, отец нашёл себе новую жену. Я его часто за это осуждаю в собственных мыслях.

И вот мой взгляд снова скользнул по копилке. Воспоминания о родной матери, её добром взгляде и милой улыбке заставили меня ещё сто раз обдумать моё решение: разбить или не разбить «свинку»? Деньги могли бы неплохо отсрочить казнь от хулиганов в школе, но при этом и сёстры были бы рады подарку на Новый год. Я взял розовенькую копилку в руки, покрутил её, встряхнул. Внутри звонко зазвенели монеты. Через отверстие для монет невозможно было рассмотреть, сколько денег мне удалось скопить за пару лет. На ощупь копилка весила много — это радовало. Но разбить я её пока не мог, совесть не позволяла. Поэтому пришлось пока что положить её обратно на полку.

Я вышел в коридор. Почему-то сразу мне бросился в глаза небольшой тёмный крест, который висел над входной дверью уже совсем с давних времён. Деревянные половицы заскрипели. Я вошёл на кухню и осмотрел её. Небольшой холодильник с надписью «Весна» стоял в углу. В нём почти всегда можно было найти гору замороженных пельменей — они словно появлялись там из ниоткуда. На холодильнике стояло сломанное радио, отец давно отказывается его починить: у него всегда есть дела поважнее. Календарик с цифрой «19» висел на стене, напоминал о том, что 1996 год уже совсем близко.

В этот момент я услышал торопливые шаги. Кто-то быстро спускался со второго этажа, и я уже знал кто. Оля первая увидела меня, но обниматься не спешила.

— Как ты мог так поступить? Бросил нас вчера умирать от скуки, а сам бегал по лесу до ночи, — обиженно проговорила она.

Я замялся — оспорить аргументы девочки было тяжело. В этот момент появилась Ева и радостно бросилась мне на шею.

— Братик! Мы вчера за тебя очень перепугались. Мама говорила, что тебе плохо, — радостно проворковала Ева.

— Обещаю, что больше не буду пропадать в лесу, — усмехнулся я.

Видеть лица сестёр было невероятно приятно, моё сердце буквально трепетало от любви к ним.

— Ловлю на слове. Пойдёшь играть с нами? Мистер Бинго скучал по тебе! — проговорила Оля и тоже прижалась ко мне в объятьях.

Я кивнул, а затем побежал в детскую вслед за сестричками.

После вчерашнего мне не хотелось думать ни о Сене, ни о Пианисте, ни о банде Хромова. Я аккуратно забрался по лестнице на второй этаж, вошёл в комнату девочек. У них стоял большой потрёпанный диван, который они расправляли перед сном, — это было вместо кровати. Большой белый плюшевый медведь по кличке Мистер Бинго величественно сидел на нём. У его шеи был привязан большой красный бант. Глаза-пуговицы мило смотрели в нашу сторону. Оля быстро запрыгнула на диван, схватила медведя и начала имитировать его речь:

— Ваня, ты предал своих сестёр! Что ты можешь сказать в своё оправдание? — язвительно проговорила она и засмеялась.

— Прошу меня простить, милорд Бинго! Это величайшая ошибка! — я быстро вошёл в роль и сел на край дивана.

Ева тоже запрыгнула на диван, схватила медведя и проговорила:

— Не прощу! Ты будешь уничтожен! — грозно проговорила девочка от лица медведя и бросила его прямо на меня.

Мы рассмеялись. Я мастерски отыгрывал битву с медведем, который побеждал. Моё тело ещё болело, но уже не так ощутимо. Игра с сёстрами лечила лучше любого лекарства. В этот момент я услышал звук подъезжающей к дому машины. Это вернулись родители. Я отбросил Бинго в сторону, а затем побежал так быстро, как было в моих силах, прямиком на первый этаж. У родителей наверняка было много вопросов ко мне.

X

Золото и облака

Я спустился вниз по деревянным ступенькам. Сестры шли за мной. Увидев меня, мама сразу бросилась в объятия и спросила:

— Сынок, кто тебя избил? Это были они? Папашины дружки? — проговорила она дрожащим голосом. Неизвестно, дрожал он от того, что она только что вернулась с мороза, или потому что она искренне боялась. Ей было плевать, что мои сестры стояли рядом и всё прекрасно слышали.

Я задумался, стоит ли мне признаться и рассказать о Хромове с его бандой. В голове сразу всплыли его угрозы, я услышал хриплый, прокуренный голос: «...неси долг вовремя и папаше своему жаловаться не смей. Ты понял?». Слова раздались эхом внутри меня. Лицо машинально прищурилось, я вспомнил, как Хромов подкрепил свою угрозу сильным ударом, как я упал лицом в снег и потерял сознание. К лицу прильнули слёзы, я отстранился от мачехи и прижал ладонь к лицу. Я уже не чувствовал отпечатка подошвы на нём — это успокаивало. Мама понимающе отступила, погладила меня по волосам, а затем прошла на кухню. В этот момент я увидел отца, который всё это время стоял в углу коридора и смотрел на меня.

— Наташ, дай мальчику отойти от всего ужаса, что он пережил. Подумаешь, загулялся, не рассчитал силы и обморозился в лесу. Ежели понял что к чему, то в следующий раз туда не полезет — знать будет, — спокойно проговорил отец. Он знал, что обманывает, но ему искренне хотелось убедить в этом жену, а также сестричек, которые стояли рядом.

— Я в его годы сутками в лесу пропадал, на охоту с батей гонял. И ничего не произошло, как видишь, живой, — дополнил отец.

Близняшки вновь прижались ко мне, я сел на лестницу. В душе мелькала обида на равнодушные слова отца. Вчера он казался мне не таким. Он был спасителем, супергероем. Слёзы вновь прильнули к лицу, но я опять мастерски их подавил и скрыл разочарование от сестёр.

— Братик, ты плачешь? Тебе больно? — тихо спросила Ева. Она видела меня насквозь, как бы я ни пытался выглядеть несломленным.

Я молчал. А что я мог ответить? Что меня избила банда хулиганов из школы? Что меня ненавидят в классе? Что отец что-то скрывает и не хочет делиться этим со мной?

Сёстры всё понимали без слов. Оля слегка потянула меня за край футболки, заставила посмотреть на неё. Я посмотрел в эти глаза-блюдца. Она тоже едва не плакала, зрачки были расширены, в них отражалась глубина её души. Обычно всегда плакала Ева — она была более чувственной и эмпатичной. В этот же раз плакала Оля, и это было невероятно трогательно.

Родители тем временем налили всем по чашке чая и открыли небольшую баночку сгущёнки. Когда я зашёл на кухню и увидел это, у меня глаза на лоб полезли от радости. Это было что-то удивительное, что-то из другого мира. Я взял немного чайной ложечкой и размазал сладкое угощение по ломтику хлеба. Девочки повторяли за мной: за шесть лет они впервые видели такое угощение. Сгущёнка была для них неизвестностью, и от этого подарок родителей казался ещё ценнее. Откуда у нас деньги на это? Скорее всего, папа с мамой уезжали на барахолку с утра — это объясняло бы их утреннюю поездку.

— Солдат, я вижу, что ты уже в полной боевой готовности, значит, в школу завтра идёшь. Подкинуть утром на нашей ракете? — мило проговорил папа и отпил чаю из большой кружки. Я был вне себя от его слов, быстро проглотил кусочек хлеба со сгущёнкой и ответил:

— Конечно, пап! Спасибо большое! — радостно прозвучал мой голос. Мама тоже улыбнулась, слегка приобняла меня и вновь погладила по голове. Отец рассмеялся, сёстры тоже. Они уже не грустили. Всё было похоже на сон, как я и мечтал.

В такой атмосфере прошёл весь оставшийся день. Отец наконец-то починил и настроил радио. Я с сестрёнками долго танцевал под какую-то известную музыкальную группу. Это была не жуткая мелодия Пианиста, а добротные песни советских исполнителей — прям как из моего раннего детства.

В десять вечера я лёг спать. Мысли были добрыми: я представлял, как скачу по белоснежным облачкам, отдаваясь порывам ветра. Я летел. Небо вокруг было нежно-розовым. Облака проминались под моим весом, но не растворялись, не позволяли мне упасть. Я видел размытый лес подо мной, большие голые деревья. Где-то там остались Пианист, Хромов и неизвестные мне дружки отца. Все они были лишним звеном моей жизни. Мне хотелось быть одному, летать и ни о чём не думать. Я кричал от радости, смотрел на ослепляющее солнце без страха ослепнуть. Оно было огромным, абсурдно огромным. В какой-то момент я засмотрелся и не допрыгнул до облачка. С ужасом полетел, сорвался. Последнее, что я увидел, — кроны деревьев, острые, которые словно ждали меня. Пока я падал, то чётко слышал тревожную мелодию пианино. Музыкант играл где-то на земле, я не видел его. Мои крики частично глушили музыку. Я проснулся перед самым падением. Ещё чуть-чуть — и ветки вспороли бы мне живот, проткнули бы насквозь и расчленили.

Я вскочил с кровати и посмотрел на часы. Без пяти минут семь утра. Обычно мама будила меня в полшестого. Проспали? Я сел на край кровати и протёр вспотевший лоб. Сердце бешено билось от чересчур реалистичного сна. Это была метафора того, что я снова упаду. Упаду и разобьюсь вместе с моими мечтами — как тогда, когда вёл Сеню в лес искать Пианиста.

За окном стояла непроглядная темень, полная тишина. Лес напомнил о проблемах. Холодок пробежал по телу, кожа покрылась мурашками. Я почувствовал запах мороза — запах тревоги, если бы он существовал. Хромов будет ждать денег сегодня в школе. И мне надо ему их дать.

Я медленно подошёл к деревянному столу, взял свинку-копилку. Её нужно разбить. «Быстрее!» — приказал голос в голове. Это говорил мой собственный страх. Я обмотал копилку одеялом и коротким, точным ударом об угол стола разбил её на осколки. Монеты звонко зазвенели. Несмотря на то что я пытался действовать тихо, я явно услышал, как заскрипели половицы на втором этаже. Родители проснулись. Я быстро раскрыл одеяло и обомлел. Среди обычных рублей, моих накоплений, лежали около тридцати необычных.

Они были золотыми. Я взял одну из монет. В темноте было тяжело разглядеть, но моё зрение усилилось. На лицевой стороне был изображён портрет какого-то бородатого мужика. Царь, что ли? Я вспомнил портрет из кабинета истории. Это точно он. Я пригляделся и увидел надписи: слева — «Б.М. НИКОЛАЙ II ИМПЕРАТОРЪ», справа — «И САМОДЕРЖЕЦЪ ВСЕРОСС.». На другой стороне изображён Малый государственный герб Российской империи. Под гербом полукругом написано «5 РУБЛЕЙ» и год — 1905.

XI

Карты раскрыты

Отец забежал в комнату и щёлкнул старым выключателем. Комната осветилась жёлтым светом. Я увидел монеты ещё лучше: их детализация и качество были идеальными. Отец тоже сразу их заметил, быстро подошёл, выхватил монету у меня из рук, поднёс к лампе и осмотрел шокированным, недоверчивым взглядом. Его лицо побледнело от осознания. Он достал платок из кармана брюк, собрал в него все монеты, завязал — сделал импровизированный мешочек.

— Пап, это не мои деньги. Что это? — тихо спросил я, глядя на его напряжённое лицо. Он спрятал мешочек в карман, боязливо оглянулся по сторонам и наконец признался:

— Это то, из-за чего убили твою мать, сынок. Именно из-за этого золота мы сейчас прячемся в этой глуши, — тихо проговорил отец, садясь на край моей кровати. Я внимательно слушал; по моему лицу можно было понять, что я пока ничего не осознаю. Отец видел моё непонимание и тихо продолжил:

— Эти тридцать пять монет твоя биологическая мать украла у бандосов, которые держали под колпаком весь наш город. Она работала у них казначеем, горсть монет отхапала себе. — Отец тяжело вздохнул, показал пальцем на мешочек в кармане. — В этом мешочке наше богатство, Ваня, чуть меньше десяти миллионов рублей. Я раньше думал, что мать их сама куда-то потратила, а они, оказывается, здесь… в твоей копилке были спрятаны.

— Значит, мы их продадим, а, пап? Девчонкам бы кукол купили, телевизор… — тихо, наивно спросил я.

— Кому продадим, Вань? Кому? Ты знаешь такого человека? Лично? Кому ты в руки золото положишь и спиной повернёшься? — проговорил отец, всё время поглядывая в окно, словно боясь, что кто-то может подслушать наш разговор. Я молчал.

— Вот и я не знаю, Вань. А если те, кто твою мать грохнул, об этом узнают? Такая бурда начнётся, если я хоть одну монетку кому-нибудь сбагрю. — Отец вновь тяжело вздохнул, похлопал меня по плечу, затем достал сигарету и закурил прямо в моей комнате. — И ещё… Никому ни слова, ясно? Это не наши деньги. Это твоей родной покойной матери. Она их украла, чтобы нам помочь. Я их тратить не буду. — Отец затянулся, грозно посмотрел на меня.

— Я их сберегу для тебя. Когда вырастешь, сам дела воротить будешь. — Папа закашлял, продолжил хриплым голосом: — А пока живём как жили. В бедности, зато живые.

Я кивнул. Отец смерил меня суровым взглядом, встал с кровати и устало пошёл к выходу. В этот момент я заметил пистолет у него на поясе. Теперь я его понимаю: с оружием жить спокойнее.

Мой взгляд зацепился за мятое одеяло, которое до сих пор частично лежало на полу. Осколки прошлого — осколки моей копилки — лежали среди моих честных накоплений. Хромов с его бандой опять ворвался ко мне в мысли. Мне тоже угрожали, как и отцу, перед тем как мы уехали в этот посёлок. От меня тоже требуют денег. Я вспомнил лица тех мужиков, которые приходили в нашу квартиру и хмуро говорили: «Батю позови, дела надо обкашлять». Они были очень похожи на Хромова и его банду. Такие же, только на десять или двадцать лет младше.

В этот момент я услышал звук двигателя нашей машины. Отец сел в неё и начал прогревать — это значило, что школа не за горами, скоро придётся ехать. Вновь придётся смотреть в глаза Хромову, возможно, извиниться перед Сеней. Интересно, как он сейчас? В последний раз хулиганы обошлись с ним намного лучше, чем со мной. Меня оставили умирать на снегу. Неужели в этом и заключалась помощь Пианиста? Я никогда не прощу его за это.

Я убрал осколки и деньги, сложил их в кучу на столе. Моих накоплений хватало, дай бог, на пару тысяч рублей. Этого должно было хватить, чтобы откупиться от Хромова до новогодних каникул, но я решил ему не платить. Подарок для сестёр важнее. Я оставил деньги на столе, схватил рюкзак и вышел в коридор. Все, кроме отца и меня, ещё крепко спали. Я быстро надел куртку; взгляд зацепился за её небольшую вспоротую часть — нож Хромова, я сразу вспомнил об этом.

Я вышел на улицу, сел в машину на переднее сиденье. Лицо отца было задумчивым, он пялился в темноту леса, пока прогревал машину.

— Пап, мы едем? — спокойно спросил я, развеяв гнетущую тишину.

— А? Точно, едем-едем, — подтвердил отец, и машина наконец-то тронулась.

Я вновь взглянул на поваленный забор, вспомнил, что совсем недавно был на грани смерти. И я снова рисковал попасть под нож школьных хулиганов. Всё ради подарка моим сестрёнкам.

— Пап, может, расскажешь, куда ты каждый день ездишь по вечерам? — любопытствуя, спросил я, прислушиваясь к звукам «девятки», которая с пробуксовкой ехала по сугробам. Пока я спал этой ночью, была метель, засыпавшая дорогу.

— В патруль, сын. Из посёлка выезд только один. Я сижу там и жду. Жду, когда появится какая-то незнакомая машина на горизонте. Тогда я успею доехать до дома и подготовиться, у нас будет минут двадцать запасом, — признался отец и вновь тяжело вздохнул.

Теперь все карты были раскрыты. Отец раскрылся передо мной с ещё одной стороны. Я представил, как он сидит там, в холоде, смотрит на дорогу и ждёт. Ждёт, когда твари явятся за нами, за золотом.

Тем временем мы уже проехали мост. Его деревянные опоры опасно скрипели. Они точно выдерживали вес машины, но всё-таки этот звук был пугающим. Главная улица посёлка была более живой, чем тогда, когда я шёл в школу один. Может, время более позднее или просто так совпало.

Мы ехали, а с краю дороги, впереди, шла какая-то фигура. Я точно узнал её. Это была Алиса — шла в школу как раз в это время. Мне хотелось прижаться к окну машины, показать ей язык, позлорадствовать над тем, что она идёт там, в холоде, а я здесь, еду в тепле. Вдруг отец дал по тормозам и остановился прямо рядом с ней.

— Запрыгивай, девочка, довезём до школы, — внезапно выпалил мой отец, приоткрыв дверь машины. Затем повернулся ко мне и пояснил: — Одноклассница твоя, у неё мать — председатель сельсовета и директор твоей школы. Подвезём, сын?

Это был риторический вопрос, отец и так уже принял решение без меня. Я промолчал, а задняя дверь нашей машины открылась. Алиса чуть приспустила свой большой красный шарф, поправила шубу.

— Ой, спасибо большое, Виталий Сергеевич! Моя мама много о вас рассказывала. Вы настоящий джентльмен, истинный герой! — сладострастно, слегка запыхавшимся голосом проговорила Алиса.

Отец лишь посмеялся и улыбнулся. Мне же захотелось вжаться в сиденье от стыда. Она сидела где-то сзади меня. Я аккуратно посмотрел: её щёки были алые — то ли она сама засмущалась, то ли от холода. Машина остановилась, мы подъехали к школе.

XII

Ответный удар

Я открыл дверь машины, и мы с Алисой вышли на улицу. Отец напоследок окликнул меня и напомнил о нашем разговоре:

— Вань, никому ни слова, — повторил он, закрыл дверь с глухим стуком и спокойно уехал.

Моё настроение было тревожным после откровений отца. Все пазлы в голове наконец-то сложились в единую картину.

Я посмотрел на школу. Старшеклассники привычно щёлкали семечки у входа. От их смеха автоматически становилось неуютно. Только сейчас я заметил Алису, которая стояла в паре шагов от меня и ждала. Этот поступок очень удивил меня. Я попытался пройти мимо, проигнорировать её, но она заговорила первой:

— Твой отец — настоящий джентльмен. Тебе стоило бы поучиться у него манерам, — похихикала она, явно наслаждаясь своим доминированием в разговоре.

— Не тебе меня учить, Алиса, — улыбнувшись, ответил я и ускорил шаг.

В школе мы быстро разделились, хотя нам надо было идти в один класс. Разговаривать с лицемерной особой не было ни единого желания. Вместо этого я предпочитал более безопасного собеседника — Сеню. Мне следовало наконец-то извиниться перед ним, узнать, как он себя чувствует. Всё-таки именно по моей вине он тогда пострадал в лесу. Интересно, что было бы, если бы Серёга Хромов и его банда не увязались за нами? Сеня увидел бы Пианиста, понял бы, что мистика существует, что она реальна, осязаема.

Мысль о единственном настоящем друге прибавляла уверенности, но и пугала — вдруг он меня не простит? Проверить это можно было одним-единственным способом. Я вошёл в класс. Мой взгляд сразу опустился на нашу с Сеней парту. Его там не было. Тогда я посмотрел дальше, вниз по ряду, и обомлел: зрачки расширились от шока, я едва не выронил рюкзак из рук. Сеня сидел рядом с Толиком и Серёгой. Они играли в «камень-ножницы-бумага» и совсем не обращали на меня внимания.

Я медленно прошёл между рядами — посыпались гадкие смешки одноклассников. Я огляделся: Алиса увлечённо болтала со своей соседкой по парте, она пришла быстрее меня. Громкий смех раздался по классу. Это была шайка Хромова вместе с Сеней. Судя по звукам, у них всё было замечательно, игра проходила весело.

Я задумался, посмотрел в окно. Пухлые хлопья снега медленно падали вниз — это было самое начало рассвета. «Я лишился единственного друга», — раздались слова в моей голове. От осознания этого захотелось спрятаться, сердце участило свой бег. Я совсем один, у меня нет поддержки. Среди стаи волков я — единственный заяц.

— Эй, Ванёк! — раздался весёлый голос Хромова у меня за спиной. Хулиганы заметили меня. Серёга подошёл ближе, упёрся руками в мою парту, наклонился: — Неужели ты позабыл о нашем уговоре?

— Где деньги, фраер? — гадким шепотком донёсся голос Толика, который стоял сзади и наклонился к моему уху.

— Я найду, я принесу… — быстро, отчаянно ответил я. В душе я, конечно, понимал, что ничего не принесу.

— Надоело ждать! — прорычал Серёга, а затем схватил меня за рубашку и поднял со стула. Сил у него было немерено, сопротивление казалось бесполезным. — Ты думаешь, что за нос меня водить можешь? Думаешь, в этот раз я испугаюсь твоего отца-мудозвона?

У меня в сердце больно ёкнуло. Никто не смел говорить так про моего храброго отца. Я собрал волю в кулак, а затем отправил этот кулак куда-то в живот Хромову. Он моментально меня отпустил, согнулся пополам и застонал. Я отпрянул к стене, к окнам, и увидел глаза Серёги: они были дрожащими, наполненными гневом. Кулак угодил хулигану прямо в солнечное сплетение.

Толик отпрыгнул от меня — он явно не ожидал такого расклада сил. Во всей этой суматохе, среди удивлённых лиц одноклассников, я увидел и Сеню. Он стоял в шаге от Толика и испуганными глазами смотрел на меня, предвкушал скорую расправу. Но ответного удара не последовало. Хромов встал, посмотрел мне в глаза. Я никогда не забуду этот взгляд. Он говорил: «Я тебя запомнил». Вся шайка ушла на задние парты — учительница Мария Петровна зашла как раз в нужный момент.

Несколько учеников отсело подальше от моей парты. Неужели я их так испугал? В их глазах я был монстром, а не человеком, который воспользовался правом на самооборону. Больше всего меня пугало то, что ответный удар всё равно будет. И будет он намного жёстче, чем мой.

Я сидел на уроках и представлял, как нож Хромова порхает передо мной, как он разрезает кожу и проникает в плоть. Хотелось бы мне, чтобы отец был здесь. Он не сидел бы сложа руки, а строил оборону, придумывал план. В конце концов, у него был пистолет и известное военное прошлое. Сами хулиганы и Сеня больше не подходили ко мне до конца учебного дня. Они не смеялись, не угрожали. На последних двух уроках и вовсе пришёл лишь один Сеня. Я с ним не разговаривал и даже не собирался — всё было очевидно.

XIII

Достал нож — режь

Я шёл к выходу по школьным коридорам. День был отвратительным и грозился стать ещё хуже. Когда я открыл дверь и вышел из школы, то удивился: солнце было закрыто густыми облаками, школьный двор казался серым. Густые хлопья снега медленно падали на землю, закрывая обзор.

Я спустился по ступеням с крыльца и вдруг услышал что-то. Это была мелодия пианино. По телу пробежали мурашки, осмотрелся по сторонам — никого вокруг не было. Пианист играл где-то рядом. Но как? Лес ведь далеко отсюда. Сам того не осознавая, ноги понесли меня к источнику звука. Возможно, сам Бог решил мне помочь и прислал это таинственное существо. После того, что я пережил в школе, это было бы справедливо. Звук доносился из-за угла. Мелодия журчала в ушах, добавляла спокойствия. Через минуту я уже повернул за угол.

Я остолбенел. Среди снега стояло несколько фигур: три подростка и двое взрослых. Сталкиваться с ними мне точно не хотелось, но как только я повернулся спиной, раздался оглушительный свист. «Бежать или не бежать?» — возник в голове вопрос. Но времени ответить мне не хватило: люди быстро подбежали и развернули меня.

Три подростка: Толик Задорин, Серёга Хромов, Костик. С ними — двое старшеклассников, одного я видел впервые, а вот образ второго сразу вспомнился. Парень с острым спокойным лицом и коричневой бородой, которого я видел у входа в школу ещё в прошлый понедельник. Меня узнали, окружили.

— Хромой, это вот этот тебя сегодня ударил? — посмеиваясь, спросил первый старшеклассник. Он был лысый, в чёрной шапке, неровно натянутой на самую макушку.

— Этот, — коротко, хмуро подтвердил Хромов. Он выглядел задумчивым.

Хлопья снега полетели быстрее, метель усиливалась, и вместе с ней ускорялась песня Пианиста, стоявшего где-то совсем рядом, за школьным забором. Мелодию никто не слышал или делал вид, что не слышит.

В этот раз я не стал ждать и просить помощи у музыканта. Вместо этого дёрнулся и попытался бежать. Тот самый первый старшеклассник быстро остановил меня, толкнул прямо в сугроб. Толпа хулиганов рассмеялась. Не смеялся только Серёга: он ходил кругами поодаль и сдерживал ярость.

— Вот же какой прыткий! Давайте тогда, может, лапы нашему зайцу подрежем? — проговорил старшеклассник. Он был крупнее меня в полтора раза. Я попытался встать, но точный удар в бедро моментально заставил меня упасть обратно в снег, скорчиться от боли.

Толпа снова взорвалась восторженным смехом. Издеваться над слабыми — разве это смешно? Какая-то незамутнённая ярость пронзила мозг. Я отчаянно закричал:

— ТВАРИ! — Я вновь заскулил от боли: недавняя гипотермия ещё давала о себе знать, помогая хулиганам исполнить свой приговор.

Смех хулиганов утих. Они испугались моего крика? Или перекошенного от ярости лица? Совсем нет. Толик быстро подошёл, попытался поднять меня за грудки, но я готов был защищаться до последней капли крови. Я лежал на снегу и сильно ударил ногой Задорина. Боли я ему не причинил — зимняя одежда смягчила удар, — но он испугался и отпрянул.

В этот момент из-за того же угла школы вышел Сеня. Его глаза удивлённо расширились при виде этой сцены.

— Сеня, ты должен был приманить этого ублюдка сюда. Почему он пришёл сам? — раздражённо проговорил Хромов. Его лицо тоже пылало яростью.

— Так это... он вышел из класса, ушёл как-то быстро... — невнятно промямлил мой бывший друг.

— Сейчас рядом с ним ляжешь, хочешь? — закричал Хромов. В этот момент сквозь пелену падающего снега я увидел, как Серёга достал нож. Сеня испуганно покачал головой.

Хромов вновь посмотрел на меня с яростью. Я уже встал в классическую боксёрскую стойку, которую видел в фильмах. Стоял по колено в сугробе. Это был уже не Серёга, а какой-то бешеный пёс. Музыка Пианиста идеально вплеталась в вой ветра; буря усиливалась, музыка ускорялась.

— Знаешь, Хромой, давай дальше сам. Мы этого щегла припугнули, но свидетелями резни не станем, — внезапно сказал старшеклассник с бородой. Он казался старше и умнее всех. Стоял в стороне, руки в карманах толстовки. Его голос был усталым, спокойным. Остальные хулиганы медленно закивали в знак согласия.

— Штык, ты не понимаешь... А если этот свин закричит или убегать начнёт? Ты ведь знаешь, у меня с бегом не очень, — злобно проговорил Серёга. Даже его друзья предпочитали не становиться свидетелями расправы. Только сейчас я заметил, что Сеня уже давно ушёл. Теперь вслед за ним начали уходить и другие.

— Не втягивай меня в это, брат. Отец узнает — уши надерет, — спокойно сказал человек с шипящим прозвищем «Штык».

Серёга разочарованно кивнул, но отступать не планировал. Он подошёл ближе, посмотрел мне в глаза, держа нож крепко, в правой руке. Его друзья разошлись. Мы остались вдвоём. Я мысленно молился, чтобы нас увидел кто-то из взрослых, пришёл на помощь. Никого вокруг не было. Лишь Пианист продолжал играть свою напряжённую мелодию. Буря стала ещё сильнее, на улице заметно потемнело. По коже пробежал холодок. Хромов смотрел мне в глаза с животной яростью, он готовился напасть. Бежать было некуда: я стоял в сугробе, они окружали меня повсюду. Побегу — поскользнусь или утону прямо в снегу. Сугроб превратится в мой саркофаг, лезвие пронзит тело сотню раз.

И вот момент настал. Хромов зарычал свирепым рыком, двинулся ко мне — сначала медленно, а затем набросился, как бешеная собака. Я даже увидел, как по его подбородку маниакально стекала горячая слюна. Лезвие блеснуло в метели. Перед глазами пронеслись все моменты моей жизни — даже те, которые я никогда не увижу: жизнь отца и матери, выпускной Оли и Евы, их свадьбы, мои похороны... Тысячи непрожитых моментов.

XIV

Рыцарь

Хромов упал прямо на меня, навалился сверху. Я закричал от ужаса, схватил его за запястья. Он держал нож двумя руками и целился им прямо мне в лицо. Холодный снег отлетел ему в открытое лицо, он рефлекторно зажмурился. Я воспользовался моментом, ударил ногой в живот. Удар не заставил его отступить, а лишь сильнее разозлил.

Серёга вгрызся зубами в мою куртку, пытался добраться до шеи, но воротник высоко задрался и закрывал уязвимое место. Не успел я подумать о том, как обезумевший хулиган перегрызёт мне горло живьём, как вдруг почувствовал, что сила его рук слабеет. Один он был не таким непобедимым, как в банде. Я вновь воспользовался моментом и совершил рокировку: скинул Хромова с себя, а сам сел сверху. Вернее, пытался сесть — хулиган всё ещё жевал мою куртку, покрывая меня слюнями. В этот момент где-то сбоку раздался глухой выстрел, и я машинально отпрянул от Серёги, пополз спиной прочь, подальше от безумного школьника.

На удивление, Хромов не встал, не пытался догнать меня и совершить то, что задумал. Раздался ещё один выстрел, он звучал ближе, пуля просвистела где-то рядом. На этот раз я посмотрел в сторону, откуда стреляли. Там, среди метели, я увидел два силуэта: один взрослый и один подросток. Неужели Штык с Толиком вернулись, чтобы помочь Серёге? Я вновь посмотрел на человека, лежащего в сугробе. Хромов застонал от боли, я медленно встал и увидел, что часть снега вокруг его правой руки стала алой. Ножа в ладонях уже не было — видимо, он выпал в ходе нашей схватки.

Тут я снова в панике посмотрел направо. Из метели вышли отец и Алиса. Они выглядели запыхавшимися, явно бежали. У отца в руках был пистолет — именно из него было совершено два звонких выстрела. Алиса покраснела, шарфика на ней не было, она держала его в руках.

Отец подошёл ближе, согнулся, положил руки на пояс. После такого бега им очень хотелось отдышаться. Больше всего неожиданно было видеть Алису рядом. Это она его привела? Решила меня пощадить?

— Этот... Он жив? — тихо спросил отец, отдышавшись.

— Жив я, жив... — раздражённо проговорил Хромов. Его голос был заметно искажён. Отец подошёл к нему, а затем махнул рукой мне и Алисе.

— Давайте, бегите домой. Об этом я сейчас позабочусь. Вань, дома поговорим, — устало сказал папа и стал помогать Хромову подняться.

— Пап, ты ведь его не подстрелил, да? — тихо, с надеждой в голосе спросил я.

— Нет, сын. У него ножевое, сам себя ранил, походу. Бегите, пока, чего доброго, люди не сбежались на звуки выстрелов.

Я с облегчением выдохнул. Ноги сразу понесли меня в сторону выхода. Находиться рядом с раненым Хромовым не было ни единого желания. Этот человек обезумел. Лес, окружающий посёлок, превратил его в монстра. Только сейчас я понял, что не слышу мелодию Пианиста. Она закончилась во время схватки с Серёгой.

— Круто ты его, да? — внезапно проговорила Алиса, которая шла рядом. Почему-то в этот раз я поверил в искренность её слов — они звучали убедительно.

— Это не... он сам себя... — скромно ответил я.

— Не скромничай. Даже если это ножевое случайное, то в классе я точно видела твой удар. Молодец, кремень, — хихикая, проговорила Алиса.

Слышать похвалу из её уст было невероятно странно. Ещё неделю назад она вместе со всеми смеялась надо мной, а сейчас уже хвалит, поддерживает. При этом чувствуется необычайная искренность. Метель как раз начала стихать, мы вышли из школьного двора и отправились по главной улице.

— Это ты привела отца на помощь? — спокойно поинтересовался я, иногда поглядывая на её милое личико, которое она не скрывала за огромным красным шарфом. Он всё ещё болтался у неё в руках.

— Да, но там вообще всё не так просто. Я выходила из школы и встретила Сеню. Он шёл какой-то напуганный весь, бледный. Ну, я и спросила, что случилось. Он чуть ли не плакал, говорит: «Хромов щас Ваню за школой зарежет, приведи помощь». Сеню я с тех пор пока не видела, а сама побежала к выходу из школы. Тут меня твой отец в машине встретил, ждал тебя на парковке, хотел и меня подвезти. Я ему всё рассказала, ноги в руки — и вперёд. Так мы и оказались за школой, — спокойно рассказала Алиса.

Поступок Сени меня впечатлил — можно даже сказать, что он спас мне жизнь. Хотя большую роль в этой истории сыграли Алиса и мой отец. Сегодня был самый страшный день в моей жизни.

— Ах, да, я ещё что-то хотела сказать, но забыла. В вашем доме есть телефон? Если бы ты дал мне номерок, то я, быть может, позже позвонила... — ласково проговорила Алиса. Это было в её манере. Я быстро достал бумажку из рюкзака и написал номер телефона, которым мы пользовались редко, но я точно знал, что он работает. Смело протянул руку и сунул бумажку прямо в карман цигейковой шубы девочки. Когда я хотел убрать руку, она внезапно схватила её и сплелась со мной пальцами. Я удивился, покраснел как варёный рак, а она делала вид, что так и должно быть, что это обычное дело. Как всегда, Алиса заговорила первой:

— Вот видишь. Теперь ты настоящий джентльмен! — Она игриво рассмеялась, а я засмущался ещё сильнее. Мягкая, тёплая ладонь Алисы контрастировала с холодным снегом окружающей нас среды. Я тоже посмеялся — прогулка была невероятно комфортной и необычной, несмотря на события, которые произошли до этого. Таким темпом мы подошли к деревянному мосту. Дальше мне предстояло дойти до дома самому.

— Тебе тут до дома три минуты дойти, справишься? Или помочь? Кто знает, какие маньяки по лесу шастают, — девочка вновь захихикала.

— Я дойду сам, спасибо, — тихо ответил я, всё ещё переполняясь эмоциями. Моё сердце трепетало, в груди покалывало. Девочка всё ещё держала меня за руку и не отпускала. Честно говоря, я тоже не хотел её отпускать.

Алиса опасно подошла ближе, едва не коснулась губами моего лица. Её голос стал намного тише, мягкий ветер подпевал её тону, метель и вовсе уже прекратилась.

— Тогда не пропадай, ладно? Без тебя в школе будет скучно, — сладко пропела девочка. От этих слов моё сердце забилось ещё чаще.

Вся эта история напоминала рыцарский роман. Обычно в таких романах я, то есть рыцарь, должен спасти принцессу. Но в моём случае почему-то вышло наоборот — она меня спасла. В мыслях я сотню раз отругал себя, что называл её садисткой. Хотя, может, это и вправду было так, но отрицать было глупо: она мне нравится.

— Не пропаду, — тихо ответил я, когда девочка уже отошла на десяток метров. Может, она и не услышала эти слова, но всё-таки я их проговорил. В груди вновь разлилось приятное тепло. Сегодня я был на волосок от смерти.

XV

От судьбы не уйдешь

Я сидел за столом в своей комнате и смотрел на осколки копилки, на деньги, которые лежали среди них. Прошло несколько часов после драки с Хромовым. Отец сказал, что у него ранение серьёзное — может, и не выкарабкается. Я перевёл взгляд на окно, посмотрел на кладбище. Если Серёга умрёт, его похоронят прямо рядом с нашим домом. Пианист обязательно сыграет ему прощальную мелодию. Тем временем на улице вновь поднималась метель, стемнело.

Я тяжело вздохнул, встал со стула, пошёл проведать семью. На кухне весело играли сестрички с мамой: она сидела за столом и отыгрывала роль мистера Бинго. Отец сидел за противоположной стороной стола, разобрал свой пистолет и сосредоточенно чистил его. На столе лежало несколько патронов, играло радио. Запах оружейного масла невероятно привлекал — как же давно я его не чувствовал...

Весёлая песня на радио прервалась на прогноз погоды. Строгим голосом мужчина озвучил нашу область и тревожно проговорил: «Гидрометцентр предупреждает: циклон с севера принесёт в область обильные снегопады и штормовой ветер. Порывы до восемнадцати метров в секунду, местами до двадцати трёх. На трассах — гололедица и перемёты. Жителей просят не покидать свои дома без крайней необходимости...». Радио всё время хрипело, слова диктора было тяжело разобрать.

В этот момент я услышал, как в коридоре зазвонил телефон. Мама аж вздрогнула от неожиданности. Я сразу вспомнил Алису и её лукавое обещание позвонить. Трубка легко легла мне в руку. Я улыбнулся и сказал:

— Алло. Алиса, ты слышала про снегопад сегодня? — Настроение было мечтательным, хотелось поскорее услышать игривый голос девочки, но вместо этого из трубки донеслось шипение и множество помех.

— Ва... Моей ма... звонили, представлялись двоюр... братом тв... отца. Они знают, что ты в... посел... они едут, — тревожно шептала девушка. Я всё время переспрашивал, связь была ужасной. Услышал чёткий всхлип — она явно была напугана. Связь оборвалась, в трубке повисли смертельные гудки.

Я быстро подбежал к отцу, вошёл в кухню. Родители слышали мой сбивчивый разговор с подругой и непонимающе смотрели на меня.

— Пап, кажется, началось, — чётко проговорил я.

Воцарилась тишина. Оля и Ева перестали смеяться, мама выронила мистера Бинго из рук. Отец сглотнул, а затем скомандовал маме:

— Уведи девочек на второй этаж и сиди с ними. Окна закрой одеялами или шкафом. Сидите всю ночь ниже воды, тише травы. Чтоб из комнаты носу не высовывали, покуда я не позову.

Девочки перепугались, мама их успокаивающе гладила. Когда они скрылись на втором этаже, отец сразу обратился ко мне:

— Солдат, помоги комод передвинуть к входной двери. Так они выбить её не смогут. — Мы вместе передвинули комод к входной двери — он был невероятно тяжёлый. — И ещё вот что, солдат... — Отец протянул мне «макаров», тот самый, который со времён войны носил всегда с собой.

Я взял оружие двумя руками. Тяжёлый, холодный, с какой-то гравировкой на ручке. Всего пять минут назад отец чистил и смазывал его, а сейчас он может нам пригодиться.

— Пап, а как же ты? — закономерно спросил я.

— Я не пропаду, у меня ружьё припрятано, — отец тихо рассмеялся и достал старую двустволку из кладовки. Быстро протёр её от пыли, достал из комода коробку с патронами. — Деда твоего. Мы с ним на охоту гоняли, — пояснил он, улыбнувшись.

Я вновь взглянул на пистолет в своих руках. Отец пару лет назад учил меня стрелять, заряжать обойму. Все эти навыки сейчас могли мне пригодиться, чтобы защитить семью.

— Сделаем из нашего дома укрепрайон. Ни одна падаль сюда не сунется, пока мы с тобой вооружены, понял? К тому же у нас фора. Иди, приготовь окно на втором этаже, поставь к нему лестницу. Если вдруг что случится — отступать будем к кладбищу, — спокойно сказал отец, прочищая дуло ружья.

Я никогда не стрелял в людей, не хотел этого делать. Похоже, сегодня мне придётся сделать исключение — ради защиты моих сестёр. Они сейчас прячутся в комнате, как мыши. Всё из-за меня, моего отца и, конечно, моей биологической матери.

На чердаке я нашёл стремянку. Аккуратно открыл окно — мороз вошёл в дом, затрепетали рисунки на стенах. Я спустил лестницу вниз, и она твёрдо встала ножками в снегу. С этого окна был прекрасный вид на кладбище.

Я спустился обратно к отцу, на первый этаж. Он уже заколотил досками окно на кухне и в моей комнате, выключил свет. В доме водрузилась невероятная темнота и напряжённая атмосфера. Отец перевернул кухонный стол и сделал из него импровизированную баррикаду. Он сидел там, а на голове у него была каска — та самая, в военной раскраске, прямиком из Афгана. Я сел рядышком, прислушался к тишине. Рядом с отцом лежал мешочек с золотыми монетами, словно напоминание. В моих глазах читался страх, я держал пистолет двумя руками. Отец это заметил и спросил:

— Боишься? Я тоже боюсь, сынок. — Он тяжело вздохнул, обнял меня, похлопал по плечу и посмотрел прямо в глаза. — В армии важен боевой дух. Помни, у нас есть преимущество: мы знаем о враге и мы готовы.

— Пап, а что, если...

— Отставить панику, солдат. Всё будет хорошо, — отец тяжело вздохнул, положил ладонь мне на плечо. — Позаботься о близняшках, если что. Проведи их через кладбище, но не дай им стать его частью.

Слова отца эхом повторились в моей голове. Кладбище, эвакуация – это козырь в нашем рукаве.

— Мы выбрали место для битвы, сын. Мы подготовились. Дальше — ход врага. Ты победил сегодня Хромова — победишь и этих бандосов.

Я едва не плакал от слов отца. Он нежно гладил меня по голове. Я чувствовал запах пороха, машинного масла. В этот момент в ушах заиграла тихая мелодия Пианиста. Я знал, что это значит. Пианист — предвестник боли и смерти. За окном раздался звук проминающегося снега, звук приближающейся машины. Отец жестом приказал мне молчать. Я кивнул, аккуратно выглянул из-за баррикады в кухонное окно, которое частично было заколочено досками, но имело маленькие щели для обзора.

Я увидел чёрную «девятку». Это была их машина — точь-в-точь как у нас, но наша была серебристая.

— Сколько их, сын? — тихо спросил отец. Я увидел четверых людей, выходящих из машины, и показал пальцами папе. Он коротко кивнул.

Раздался звонкий стук во входную дверь.

— Виталий Сергеевич, открывайте, мы знаем, что вы тут. Не прячьтесь, как крыса, пожалейте свою жену и троих детей. Две девочки и один пацан. Хотите втянуть их в эту войну? — спокойным голосом переговорщика говорил бандит. Отец молча перевёл взгляд на меня.

Я посмотрел в окно и увидел, как двое стоят у двери, а ещё двое — у машины. У входа был один лысый и здоровый — я мысленно назвал его Шпала. Второй, тоже лысый, но уже не такой огромный, обращался к отцу через дверь — его же я назвал Говорун.

— Виталий Сергеевич, отдайте золото, и никто не пострадает, — настойчивее сказал Говорун и ещё сильнее постучал в дверь. Деревянные стены затряслись, снег посыпался с крыши.

Я продолжил анализировать бандитов. У машины стояли Шнырь и Бородач. Шнырь — потому что низкого роста, а Бородач — потому что имел длинную чёрную бороду. Именно у второго в руках я заметил ружьё. Говорун подошёл к кухонному окну, прижался к нему лицом и стал высматривать нас. К этому моменту я уже закончил разведку, тихо сидел за баррикадой и докладывал данные отцу. Он жестами показал мне путь: двигаться надо было в мою комнату. Говорун продолжил свою тираду:

— Думаешь, если воевал, то сможешь дать нам отпор? Это давно было, ты уже забыл, как пушку-то держать. Одумайся, пока мы дом твой не подожгли или машину.

Моё сердце сжалось от боли. Если на дом, как на материальную ценность, мне было плевать, то на «девятку» — нет. Я прицелился сквозь щель в окне прямо в голову Говоруну. Снести его — значит объявить войну. В этот момент Шпала вернулся после обхода дома. Он заглянул в каждое окно на первом этаже — в окно моей комнаты и кухни.

Говорун повернулся к их машине, покачал головой и дал знак Шнырю с Бородачом. Те быстро открыли багажник и достали несколько бутылок с зажигательной смесью. В этот момент я понял: переговоры кончились. Отец как раз подобрался к кухонному окну. Я услышал громкий оглушающий выстрел из ружья, крик Шпалы, звон разбитого стекла. Говорун сразу побежал к машине, но я не дал ему уйти. Звонкий выстрел оглушил меня — я нажал на курок. Говорун упал замертво прямо на расчищенную дорожку к нашему дому, снег под ним сделался алым, начал пропитываться кровью. Короткий визг сестер на втором этаже моментально вернул меня в реальность. Я только что убил человека. Своими руками нажал на курок.

Шнырь и Бородач открыли огонь по окнам. Захрустело дерево, зазвенели стёкла. Шпала был жив и медленно полз через сугробы к машине. Отец попал в него дробью. Шпала оставлял за собой кровавый след, как мерзкий слизень. Оглушительные обстрелы длились около минуты. Пол моей комнаты засыпало осколками, которые просыпались сквозь доски. В доме стало невыносимо холодно из-за выбитых окон.

Я быстро забежал в коридор, а затем на кухню. Отец сидел за баррикадой. Из его руки шла кровь — небольшой кусочек стекла срикошетил. Он медленно перезаряжал двустволку. В этот момент я услышал, как разбивается стекло, но это было уже не окно. Кто-то из оставшихся бандитов закинул бутылку с зажигательной смесью прямо в дровяник. Несмотря на снегопад, там вспыхнуло яркое пламя. Наши дрова горели, но не так, как мы с отцом когда-то задумывали. Моё сердце застучало быстрее, я попытался подойти к кухонному окну, но отец быстро меня оттащил. Он почувствовал запах дыма и громко прокричал бандитам, выйдя с ними на связь:

— Стой! Я отдам деньги, только не поджигайте дом!

Бандиты на минуту стихли, затем донёсся голос Шныря, низкий и противный:

— Выходи с золотом на улицу — тогда поговорим.

— Пап, не ходи, это ловушка. Они тебя убьют, — тихо прошептал я. Отец тяжело вздохнул.

— Знаю, сынок. Но вас они, скорее всего, пощадят.

— А если не пощадят? — логично задал вопрос я. Отец задумался.

— Ну что, Виталий Сергеевич, надумали отдать чужое? — вновь противно сказал Шнырь. — Я поджигаю ваш дом? — уточнил он, держа бутылку в руках и демонстративно, звонко стуча ею о машину.

— Нет-нет, я выхожу! — спешно прокричал отец. Он вручил мне в руку мешочек с золотыми монетами, быстро снял с себя каску и надел на меня. Мелодия Пианиста становилась всё быстрее и быстрее — он озвучивал темп, напряжение этого момента, которое уже достигла пика. У меня на глазах выступили слёзы от осознания.

— Как только я выйду, бери сестёр, Наташу — и беги через наш чёрный ход на кладбище. Деньги потом отдашь Наташе, она поймёт.

— Нет-нет, пап! Ты не можешь! — расплакавшись, сказал я. Отец слегка ударил меня по щеке и проговорил строгим голосом:

— Сынок, боевой дух, ты помнишь? Это самое важное. Беги на второй этаж.

Я сделал так, как сказал отец, надел его телогрейку. Он сидел и курил сигарету на кухне, максимально тянул время. Я уже знал, к чему всё идёт. С самого начала всё было так задумано. К мелодии Пианино словно добавилась скрипка. Музыка в моей голове делала момент ещё более тяжёлым. Первой по лестнице спустилась Наташа, затем она помогла плачущим близняшкам, а в самом конце спускался я. Услышал, как открылась входная дверь нашего дома. Отец вышел к бандитам с выдуманными золотыми деньгами.

Наташа с рыдающими девочками бежала впереди, прямо на кладбище. Я бежал сзади, всё время оглядываясь. У меня был пистолет, и я прикрывал им свою семью. В этот момент во дворе дома раздалось множество выстрелов. Криков не было, разговоры тоже утихли.

По моему лицу ручьями текли слёзы. Я чувствовал привкус металла и крови во рту. Пистолет в руках стал намного тяжелее.

Мама с девочками уже ушла очень далеко, из-за метели они исчезали из виду. Я бежал сквозь кладбище, и мелодия Пианиста становилась громче, пока не стихла совсем.

Я устало дышал. На руке была кровь отца. В кармане телогрейки — его сигареты и мешочек с проклятым золотом. Зачем отец так поступил? Зачем пожертвовал собой? Мне хотелось кричать, биться в истерике, молиться всем богам.

Я упал на колени, почувствовал как холодный снег пропитывает штаны. Взгляд поднялся вверх. В центре кладбища, на развилке дорог стояло идеально чистое, фиолетовое пианино. «Вот то, что мне нужно» — прошептал . Я медленно встал, побрёл к величественному музыкальному инструменту. Он выглядел таким блестящим, таким желанным. На него не падал снег, не шатал ветер.

Я был уже достаточно близко. Сел на мягкую, небольшую табуретку. Она была невесомой, совсем не провалилась под снег. Пальцы скользнули по клавишам. Я почувствовал, как высыхает моё тело, как я превращаюсь в безликую куклу. Именно к этому моменту готовила меня судьба. Пальцы скрючивались, приобретали свой настоящий вид. Глаза становятся тёмными провалами, мир вокруг исчезал в пучине мрака. Я не знал нот, но играл. Пальцы автоматически бежали от клавиши к клавише, словно это моё предназначение. Я играл ту мелодию, с которой всё началось.

Эпилог

Отрывок газеты «Районный вестник»

Трагедией закончилась минувшая метель для одной из семей отдалённого посёлка Заречный. Как сообщили в областном УВД, сигнал о происшествии поступил от местной жительницы Алисы К., которая вызвала милицию. Двадцатого декабря, в районе десяти часов вечера, на отдалённый хутор прибыли четверо вооружённых мужчин с требованием выдать ценности. Хозяин дома, ветеран афганской войны Виталий Сергеевич Лесников, оказал сопротивление, однако погиб в перестрелке. Нападавшие также найдены мёртвыми на месте преступления.

В результате пожара, вспыхнувшего от бутылок с зажигательной смесью, дом сгорел полностью. На расположенном рядом кладбище оперативники обнаружили мешочек с золотыми монетами царской чеканки и пистолет Макарова.

Жена погибшего и две малолетние дочери не пострадали — они успели покинуть дом. В настоящее время они находятся у родственников, от комментариев воздерживаются.

Старший сын, тринадцатилетний Иван Лесников, объявлен пропавшим без вести. Поиски мальчика продолжаются. Следствие не исключает, что ребёнок мог заблудиться в метель и погибнуть от переохлаждения.