Пианист среди крон. Последняя нота

I

Опять этот сон

Я отодвинула озябшие ветки дерева. Часть из них отпружинила и больно ударила меня; снежинки разлетелись в стороны, холод коснулся щёк. Даже мой красный шарф не защищал от него. «Опять этот сон», — подумала я и прошагнула дальше, через сугробы.

Двухэтажный деревянный домик стоял у кладбища. Из его окон валил дым, а где-то внутри плясали языки пламени. Я медленно пошла к нему. Чем ближе подходила, тем отчётливее слышала треск дерева и звук играющего фортепиано. Некто сидел в горящем здании и отказывался выходить.

За моей спиной было кладбище. Из-за метели, снижавшей обзор, оно казалось почти бесконечным, недосягаемым. Тёмные силуэты надгробий и крестов казались отсюда живыми, плывущими по течению существами. Где-то среди них слышался тихий детский плач. От него становилось по-особенному тревожно. Именно поэтому я сразу поворачивалась к горящему дому, чтобы не смотреть на место скопления покойников.

«Зачем я здесь?» — вслух произнесла я, продолжая медленно шагать к дому. Снег хрустел под подошвой ботинок. И вот я уже была совсем рядом. Я чувствовала, как жар пронзает моё тело. Руки схватились за шаткую стремянку. Она уходила к окну на втором этаже деревянного строения. Я полезла наверх. Темнота должна дать мне ответы на все мои вопросы. Что случилось той ночью в семье Лесниковых? Почему именно мне нужно заново пережить этот пожар, разобраться в происходящем ужасе?

Ноги не слушались, они медленно цеплялись за ступеньки — одну за другой. Я мысленно молилась, лишь бы не упасть вниз. Иначе снова не разгадаю эту тайну. Наконец-то достигла вершины. Я пролезла в окно через облако едкого дыма; мелодия была максимально громкой. Глаза сразу защипало, пришлось зажмуриться. В нос ударил запах огня, горящего дерева. И тут я проснулась.

Я подняла голову со стола и начала быстро моргать, чтобы прогнать наваждение. Уже несколько лет меня периодически посещает этот жуткий сон. Я глянула на часы. Стрелки показывали девять часов вечера. Я медленно поднялась со стула, разгладила одежду. Неприятные мысли всё ещё копошились в голове; мерзкие змеёныши отравляли мозг.

За окном было ещё не совсем темно. Тёплая майская трава контрастировала с оранжево-голубым небом. Где-то у дома пели соловьи, издавали свои незамысловатые звуки природы. Я вдохнула аромат своей комнаты, а затем выглянула из окна, чтобы сравнить их. В комнате пахло почти так же, как и на улице, только там — насыщеннее, свежее.

На моём столе хаотично были разбросаны различные документы из старых архивов. Я вновь вспомнила про свою работу в «Районном вестнике». Именно туда я устроилась два года назад. Мама уговаривала уехать как можно дальше от этого забытого богами посёлка, но разве я могу бросить её тут, совсем одну? Вот когда заработаю денег — тогда и уедем. Хотя это будет ещё не скоро, если учесть мою нынешнюю зарплату журналистки. По ощущениям, даже мама зарабатывала больше меня, когда работала директором школы.

За стеной раздался приглушённый кашель.

— Алиса, поди сюда. Ты ещё не спишь, доча? — хриплым голосом позвала меня мама.

Я быстро сложила все разбросанные бумаги в папку, а затем пошла в родительскую комнату.

— Иду-иду, ма. Ты как? — я робко заглянула в спальню, а затем зашла полноценно.

Мама была прикована к кровати с тех пор, как вышла на пенсию. Сейчас ей уже пятьдесят восемь лет, и с каждым месяцем становится всё хуже. У неё хроническая болезнь лёгких, или что-то в этом роде. Множество раз уже были признаки удушья, и я её спасала.

— Пойдёт, доча. Я, наверное, тебя разбудила? Прости, пожалуйста, — пытаясь отдышаться после кашля, проговорила мама.

Я взяла упаковку с таблетками и выдавила одну штучку себе на ладонь, протянула её маме; та быстро выпила лекарство вместе с водой.

— Всё в порядке, ма... Всё равно я работала, а не спала, — солгала я.

Мама чувствовала себя виноватой за то, что я пожертвовала своим будущим ради заботы о ней. Но мне было несложно. Наоборот, моя приобретённая работа местной журналистки была вполне приличной. Я часто езжу в центр области, отдаю свои записи. Пишу обычно про ремонт школы, погоду, местных зверюшек — ничего особенного.

Мама тяжело вздохнула, о чём-то явно задумалась. Я села на стульчик рядом с её кроватью. В моих мыслях вновь всплыл тот самый сон. От его вида по мне пробежали мурашки. Сгоревший дом семьи Лесниковых, пять трупов. Я до сих пор думаю, могла ли я всё изменить. Если бы я позвонила в милицию ещё раньше? Тогда, семь лет назад, зимой?

Мама вновь кашлянула, чем моментально заставила образ сна исчезнуть. Затем она заговорила:

— Доча, завтра к нам в посёлок две девочки приедут. Близняшки. Ты сможешь их встретить и до их участка сопроводить?

Я недоверчиво прищурилась на слова матери. Завтра пятница, и мне хотелось пробыть дома весь день. Но я решила не спорить: раз мама попросила лично, значит, дело было серьёзное.

— Окей, ма. Что за близняшки и куда их провести? — спросила я голосом, который явно показывал мою незаинтересованность.

— Лесниковы, у которых дом сгорел семь лет назад, помнишь? Кхе-кхе, — мама вновь закашляла, а я непонимающе сморщилась.

— Лесниковы? — с надеждой в голосе спросила я.

— Во-во. Наташа их видать сюда отправила, чтоб на участке прибрались. Картошку сажать собрались в будущем.

В моей голове сложился пазл. Близняшки — сводные сёстры Вани Лесникова, моего бывшего одноклассника ещё со времён девяностых годов. Я вскочила со стула, пытаясь сдержать радость. Девочки много чего знали про своего брата, наверное. Ваня до сих пор считается пропавшим без вести.

— Чего скажешь, доча? Встретишь? — повторила свой вопрос мама. Я быстро закивала.

— Да-да, ма. Заранее скажи, когда они приедут.

— Завтра в два часа дня у автобусной остановки их встреть, ага? Я напомню, — проговорила мама и вновь кашлянула.

Я снова кивнула. Это был мой шанс. Я обязательно должна им воспользоваться.

II

Встреча с прошлым

Два часа дня. Автобусная остановка. Весеннее солнце пекло, заставляло глаза щуриться. С этого холма был виден весь наш посёлок. Вон там самое большое здание — двухэтажная школа; она стоит почти в центре деревни, а от неё раскинулись частные домики. А у края стоит белая церковь, словно дозорная башня. В руках у меня находилась небольшая пластиковая бутылка воды. Жидкость в ней нагрелась. Я на секунду засмотрелась на ржавый металлический знак с надписью «Заречное», словно мыслями вернулась в прошлое.

Под ногами — серая лента грейдера, она набивалась в кроссовки и заставляла постоянно вытряхивать камни. Воздух здесь, наверху, другой — более пыльный, не такой, как внизу, в посёлке. Ветер летит с востока, пахнет сухой полынью, нагретой за день землёй и чем-то ещё — то ли дымом от чьей-то бани, то ли просто пылью старых дорог.

Остановка стоит на самом гребне. Бетонная коробка с плоской крышей. На стенке — выцветшее расписание. Бумага пожелтела, уголки загнулись, большинство строчек уже не разобрать, да я их и так наизусть знаю: один рейс в пару дней, утром. Автобус приходит, только если набирается достаточно народу в райцентре. Иногда я думаю, что эту бумажку повесили просто так, для успокоения — мол, смотрите, мы не совсем отрезаны от мира.

«Где же они?» — раздражённо подумала я. Именно в этот момент где-то на горизонте показался старый автобус ещё советских времён. Гудение его двигателя придавало спокойствия — то, что нужно перед такой неловкой встречей со своим прошлым.

Я тяжело вздохнула и закрыла глаза. Автобус остановился передо мной. Старый, потёртый, он был белого цвета, но сейчас из-за пыли и грязи больше напоминал серый. Одна-единственная рабочая дверь со скрипом открылась. В салоне сразу начались торопливые движения. Через мутные окна фигур было не разобрать, но зато я слышала чьи-то голоса, а также радио, стоявшее на приборной панели водителя. Не успела я разобрать слов песни, как две девочки вышли мне навстречу.

Им было по тринадцать лет. Ева была легко одета, по-летнему: на голове бежевая панамка, на теле — светлый сарафан в мелкий цветочек, бретельки узкие, на плечах уже заметен лёгкий загар. На ногах — простые сандалии на плоской подошве, которые она тут же сбросила, как только сошла на твёрдую землю, и теперь стояла босиком, пробуя пальцами тёплую пыль грейдера. В ушах — дешёвые серёжки с бирюзовыми бусинами; на запястье — фенечка из цветных ниток, сплетённая чьими-то руками. Она сразу меня заметила, улыбнулась и, приветствуя, слегка приобняла.

— Привет, мама говорила, что ты нас встретишь. Я Ева, а это моя сестра Оля, — быстро пролепетала девочка. Она выглядела совсем не так, как я представляла себе путника, только что проехавшего полтора часа в пыльном автобусе.

— Рада знакомству, я Алиса. Моя мама попросила меня проводить вас до вашего дома, если его ещё можно так назвать, конечно.

Оля держалась в стороне. После поездки сразу двинулась к автобусной остановке, спряталась в тени. Она была одета более серьёзно, чем Ева: простые тёмно-синие джинсы и белая футболка с круглым вырезом. Никаких узоров, никаких украшений — только на груди, на тонкой цепочке, небольшой серебряный крестик, который она то и дело поправляет привычным жестом. Обувь — не новые, но аккуратные кеды, без рисунков и ярких шнурков. Волосы у Оли тёмно-русые, прямые, подстрижены до плеч и убраны за уши. Чёлка ровная, и когда она наклоняется, чтобы поправить лямку рюкзака, чёлка падает на глаза, но она тут же убирает её обратно — движением точным, механическим. Только когда я посмотрела ей в глаза, она немного раздражённо кивнула и буркнула сдержанное «Привет». Ей явно была не по духу вся эта экспедиция в наше захолустье. Я кивнула, а затем жестом указала в сторону деревни.

— Нам туда. Ваш дом в самом конце, так что прогулка предстоит долгая. Как поездка прошла? — неловко проговорила я, желая как-то раскрутить разговор с загадочными сёстрами моего когда-то пропавшего одноклассника.

— Кондиционера, конечно, не было, но и так всё прошло клёво, — мило отозвалась на мой вопрос Ева. Она шла всё время рядом со мной, а Оля — на пару метров впереди, держала дистанцию.

— Класс... А я вот работаю в «Районном вестнике», и мне, как журналисту, интересно спросить... — вновь неловко сказала я. Этот разговор давался невероятно тяжело. — Зачем вы приехали сюда?

Ева уже открыла рот, чтобы начать рассказывать, но Оля внезапно оказалась быстрее:

— Мама просила подготовить участок, траву там прополоть после зимы. Планируем сюда картошку посадить, — спокойно рассказала девочка. Я молча кивнула.

Мы уже спустились вниз, к деревне, к сухому пастбищу старых домов. Где-то из-за забора доносились голоса местных мальчишек, играющих в «войнушку». Когда-то и я так радостно бегала с палкой, похожей на автомат. Оля всё так же шла впереди нас; её походка была сдержанной и максимально спокойной. Ева же наоборот: двигалась вприпрыжку, напевала какую-то песенку себе под нос, всё время осматривалась. По её радостному, улыбающемуся личику было понятно, что будущая работа на участке её совсем не тяготит — для неё это казалось какой-то игрой, ведомой только ей.

Проходя мимо двухэтажной школы, даже Оля не смогла сдержаться и не посмотреть на её угрюмый фасад. На широком крыльце сидела пара местных мужиков. Они курили и о чём-то увлечённо болтали. Одеты были лишь в рваные спортивные штаны, по их оголённым торсам стекал пот. На головах у них красовался шедевр журналистики: шапочка, скрученная из старой газеты «Районный вестник». Обложку этого номера я смогла распознать даже на почтительном расстоянии. Козырёк импровизированной пилотки лихо торчал вверх, защищая лысину от палящего солнца не хуже любой панамы. Они не столько работали, сколько присутствовали при ремонте. Рядом стояла закопчённая банка из-под тушёнки, служившая пепельницей. Мужики неспешно затягивались сигаретами. Где-то наверху, на втором этаже школы, через открытое окно слышался монотонный звон — это ещё один работяга долбил старую штукатурку. Местным детям повезло, не надо было учиться из-за ремонта.

Постепенно мы добрались до старого деревянного моста. Первой на него наступила Оля и сразу замерла, как только монотонный скрип разнёсся где-то под балками.

— Надеюсь, эта рухлядь не сломается, — настороженно, тихо проговорила она.

Оля сделала ещё пару осторожных шагов, а за ней двинулись и мы. Доски опасно прогибались; казалось, что гнилая древесина в любой момент сломается и мы всей компанией упадём в тягучую реку. Совсем недалеко из леса донесся треск ломающихся веток. Это наверняка были грибники. Не сиделось же им дома.

Мы уже почти полностью прошли мост — Оля уж так точно. Вдруг Ева внезапно остановилась и посмотрела в лес, в кроны сосенок, недавно проклюнувшейся зелени. Лес снова устанавливал связь, знакомился с новыми гостями.

— А я до сих пор вспоминаю ту ночь, когда пропал Ваня, — спокойно проговорила она, а затем продолжила идти. Меня пробрали мурашки: им ведь тогда было всего по шесть лет, а Ваня прожил с ними в посёлке всего пару месяцев.

— И что же ты помнишь? — не справившись с любопытством, спросила я. Мы уже закончили переходить мост.

— Я помню, как Ваня играл с нами, даже когда-то про тебя рассказывал...

— Не было никакого Вани, — внезапно обернулась Оля и прервала сестру. От её серьёзного тона даже я опешила. В нос сразу ударил запах леса, как напоминание о чём-то давно утраченном. — И хватит его обсуждать. Забудь, — всё таким же строгим голосом докончила Оля. Я увидела, как недовольная морщинка пересекает её переносицу. Разговоры о когда-то существовавшем сводном брате оказывались для неё неприятными.

Ева тоже нахмурилась, но не от неприятных ощущений, а от непонимания. Она решила послушаться совета сестры, пожала плечами.

Дорога к сгоревшему дому заросла, поэтому нам приходилось буквально пробираться через заросли. Я уже понимала, что к вечеру буду опять чесаться от укусов комаров. Наконец мы подобрались к дому, а также к кладбищу рядом с ним.

III

Пепелище

Мы остановились у поваленного забора. За эти семь лет он зарос травой, но казалось, что ничуть не изменился. Весь остальной участок был точно таким же. Близняшки заворожённо озирались. В их глазах читались недоверие и вопрос: «Мы правда тут когда-то жили?».

Сарай, в котором находились дрова, сгорел практически дотла. В ту роковую зимнюю ночь бандиты подожгли его. А вот самому дому повезло намного больше. Метель и мороз тогда были сильными, это играло против пожара. Восточная половина дома, та, что находилась со стороны сарая, пострадала больше всего. В эту зону попали комната Ивана на первом этаже, коридор, а также детская на втором. Брёвна обуглились до черноты. Здесь они прогорели на глубину пальца, и поверхность их стала угольной, с глубокими трещинами. А западная стена почти не пострадала — смола на ней застыла янтарными каплями от прежнего солнца, и брёвна были светлыми, сухими, лишь слегка закопчёнными у самого верха. Тогда, в метель, огонь лизал дом с одной стороны, а ветер отдувал его в поле, разнося искры над сугробами. Крыша дома обвалилась лишь частично: брёвна упали прямо на детскую комнату.

Когда мы подошли к дому на достаточное расстояние, я сразу увидела множество осколков стекла, засыпанных землёй, у подоконников. Оля всё так же храбро шла впереди, раздвигала растения в сторону; её лицо было максимально сосредоточенным. Ева шла второй и боязливо ойкала от бьющих её по лицу веток. Это были настоящие заросли, примерно по колено. Ненавистная мною молодая крапива вперемешку с прошлогодним бурьяном. Где-то в тёмных углах всё ещё лежали нерастаявшие кучки снега — последнее напоминание о минувшей зиме.

— Только не трогайте ничего руками, — бросила Оля через плечо, хотя её в этом совете никто не просил.

Наша компания остановилась у частично обугленной двери. Её металлическая, ржавая ручка была совмещена со скобой с помощью не такого уж и старого замка. Оля сняла рюкзак, начала копошиться в его отсеках в поисках ключа от дома. Ева нетерпеливо хмыкала и отбивалась от нападавших на нас насекомых.

— Ключ посеяла, — раздражённо проговорила Оля и тяжело вздохнула. Её руки всё ещё безуспешно шарились в карманах в поисках ключа.

— Прекрасно, что будем делать? — устало спросила я. В моей голове всё ещё копошились планы на то, чтобы разговорить близняшек про брата, но злые комары, так и норовящие испить крови, автоматически сбивали настрой. Только сейчас я заметила застрявшую в бревне старую дробь — настоящее эхо прошлого.

— Не знаю. Я такого варианта не продумывала, — всё с таким же негодованием ответила Оля.

— Перелезем через окно? — предложила Ева. Мы все втроём сразу уставились на кухонный оконный проём.

Видимо, не придумав ничего лучше, девушки молчаливо отправились к нему. Оля быстро, ловко упёрлась руками в подоконник, а затем запрыгнула внутрь дома, подала Еве руку и заботливо помогла подняться. Мне же, в свою очередь, пришлось забираться самостоятельно.

Кухня выглядела живой, хотя таковой она не была уже кучу лет. Все оставшиеся вещи, которые хозяева не увезли после пожара, давно разграбили местные ребята. Каждое заброшенное здание притягивает нежелательное внимание. Половицы знакомо заскрипели от наших шагов. Я почти сразу почувствовала запах обгоревшего дерева. Он чувствовался и у двери дома снаружи, но здесь его сила была куда более ощутима.

Пока я размышляла, Оля уже выломала дверь. Она подняла ногу и с силой ударила подошвой кроссовка по двери. От внезапного грохота Ева боязливо ойкнула. Железная скоба, которая держала замок, вырвалась из древесины. Замок всё ещё болтался на ручке двери.

— Ух, ну вот и отлично, можем приступить к уборке территории, — тяжело вздохнув, сказала Оля.

Мы втроём вновь вышли во двор, на этот раз через дверь. Ева быстро нашла тяпки в кладовой дома. Она с большим энтузиазмом протянула один из инструментов мне. Я, пытаясь скрыть раздражение, приняла его. Мне хотелось подружиться с девочками, а совместная работа могла идеально в этом помочь. Оля же надела резиновые перчатки и принялась дёргать траву руками. Мы все вместе дружно начали вычищать участок от крыльца дома и до поваленного забора.

Прошло несколько часов работы. Участок наконец-то выглядел ухоженным, свежим. Словно он и не был никогда заброшен. Я села на крыльцо и протёрла лоб от пота. Затем рядышком сели мои две новые подружки. За время работы мы смогли разговориться, но о пропаже Вани ничего не обсуждалось.

Оля выглядела так, будто её вытащили из-под земли в прямом смысле: грязь на лице, волосы сбиты, а взгляд исподлобья полон раздражения и бессилия. Ева, напротив, почти не показывала эмоций. Лишь усталость, глубокая, как омут, застыла в её чертах. Она казалась не грязной, а выцветшей — как старая фотография.

— Когда следующий автобус? — устало спросила Оля и расправила затёкшие плечи. Ей явно хотелось как можно скорее убраться отсюда.

— Через пару дней. Мама может позвонить в райцентр и узнать конкретную дату, — ответила я, а затем сразу предложила: — Вы пока у нас дома поживёте, хорошо?

Сёстры быстро переглянулись, а затем Оля спокойно кивнула, встала с крыльца. Доски вновь заскрипели. Вслед за Олей поднялись и мы.

IV

В гостях

Наконец-то я была дома. Близняшки уже познакомились с моей мамой, пока я разогревала ужин. Они легли спать в гостиной на раскладывающемся диване. Я же спать пока не собиралась, вновь села за стол и осмотрела записи про дом Лесниковых. Их семья ещё семь лет назад дурно славилась в посёлке.

Передо мной лежали вырезки из газет и архивов милиции. Заголовки кричали: «В лесу исчез тринадцатилетний мальчик», «Пропал ребёнок», «Новая беда в Заречье». На деле же все статьи гласили одну и ту же суть: мальчик исчез в метели, погиб от переохлаждения. Папка с делом прямиком из милиции много лет не давала мне покоя. Её мне любезно, неофициально предоставил местный милиционер, отец моего близкого друга. «Только в статьях не свети. Дело висячее, сама понимаешь», — хмуро проговорил он и протянул запылившуюся папку с большой надписью «ДЕЛО». Это было несколько месяцев назад. Здесь, этим вечером, под тёплым освещением настольного светильника она казалась магически притягательной.

Руки потянулись к картону и аккуратно открыли его. Сверху лежала фотография проклятого дома. Её снимали утром после перестрелки. Стены в следах дроби, окна — чёрные провалы, сарай — обгоревший остров, среди моря снега, покрытого сажей. А перед домом, на снегу лежали, — пять накрытых тел. Пять трупов, последствий ужаса той ночи. Я невольно задержала взгляд на том, что лежало ближе к крыльцу. Это был отец Вани.

Отдельным листом шёл рапорт оперативников. Сухие строки, без капли надежды. Первые двое нападавших погибли ещё в перестрелке. Оставшиеся двое подожгли сарай бутылками с зажигательной смесью, а когда огонь перекинулся на дом, Виталий Лесников вышел на крыльцо с поднятыми руками, будто сдаваясь. А затем вскинул ружьё и застрелил обоих в упор. Сам он словил пулю в грудь и умер на месте, заранее успев выпустить сына через чёрный ход. Виталий был настоящим героем.

Я пролистнула дальше. Постановление о возбуждении дела, написанное казённым языком. Слова «загадочная смерть», «неустановленные лица», «поиск несовершеннолетнего». В самом низу лежал лист с описью. Я знала его наизусть, но каждый раз перечитывала, надеясь увидеть что-то новое. «Тридцать пять золотых монет Николая II. Обнаружены у кладбищенской ограды». И ниже карандашная приписка, сделанная чьей-то рукой: «Мальчик не найден». Близняшки и их мать тоже описывались в папке, но о них рассказывалось лишь вскользь. «От комментариев отказываются» — звучало как приговор.

Где-то на улице залаяли собаки. Я глянула на часы: десять вечера. Со скрипом поднялась со своего старенького стула, а затем закрыла окно. Звук лающих собак мешал думать. Тем не менее дальше я всё равно приняла решение лечь спать: натянула одеяло до шеи, подложила руки под подушку, сосредоточилась на тихом звуке часов. Несмотря на то что я, по сути, ничего нового по делу не узнала, день казался тяжёлым. Чего уж стоила моя работа на заросшем участке.

Постепенно звук тикающих часов стал расплываться в сознании, перетекать в густую, непонятную человеческому разуму форму сна. Он затягивал внутрь себя, словно являлся живым. Невнятные образы, вновь школьные коридоры, смех одноклассников. Только сейчас я поняла, что смеялись надо мной. Это снова был наш школьный класс, мне снова тринадцать. Портреты писателей над доской исказились: их глаза растянулись в длину, а из ртов шла густая, жёлтая пена. Учительницы на своём привычном месте не было. Я сидела почему-то на месте Вани. Деревянная парта, твёрдое сиденье стула — всё было до жути реалистичным. Я обернулась назад и увидела, как абсолютное большинство одноклассников смеются надо мной, хихикают, шушукаются между собой. За моей привычной партой сидит Ваня, он смеётся вместе со всеми и показывает на меня указательным пальцем.

— Стойте! Это всё неправда! Такого не было! — я неосознанно закричала, подступил животный страх.

Со всех сторон раздался скрежет отодвигаемых стульев — металл резанул по линолеуму. Мои одноклассники как по команде встали, перестали смеяться. Я вздрогнула и тоже вскочила со стула, прижалась к стене.

Искажённые фигуры одноклассников вместе с Ваней стали окружать меня. На их озлобленных лицах не было ни капли намёка на веселье. «Вот здесь меня и прикончат», — подумал мой обманутый сновидением мозг. Только сейчас, когда Ваня стоял, я смогла рассмотреть его изменившееся тело поближе: он стал намного выше, худощавее, пальцы напоминали тонкие, скрюченные ветки сосны. Он уже протянул в мою сторону свою лапищу, как вдруг я проснулась.

Я машинально приподнялась на локтях в кровати, по телу стекал холодный пот. Рядом, наклонившись, стояла Оля и в истерике дёргала меня за плечо.

V

Лиха беда начало

— Проснись, Алиса! Проснись! — Оля заливалась слезами. Она уже увидела, что я проснулась, но всё ещё истерично дёргала меня за плечо и локоть.

— Что... что такое? — сонно спросила я, села на край кровати, а затем пальцами протёрла глаза, пытаясь прогнать наваждение сна. Оля плакала, она прижалась лицом к моему плечу. Ткань футболки стала мокрой от слёз девушки.

— Ева... ой... она... она... — Оля зажмурилась, сильнее прижалась лицом ко мне. Она что-то пыталась сказать, но ком сжимал ей горло, всхлипы обрывали речь.

— Оля, успокойся. Я рядом... я... Что случилось? — сон как рукой сняло. Вид плачущей девочки, которая лишь недавно казалась холодной, стальной, приводил меня в недоумение. Меня сразу посетили мысли о самом страшном. Из комнаты мамы донеслось несколько хриплых покашливаний — это было обычным делом ночью.

Я встала с кровати, включила свет, взяла свою пластиковую бутылку с водой со стола. Она всегда находилась рядом со мной, на случай когда надо горлышко промочить. Я протянула бутылку Оле. Та принялась жадно глотать воду. Через пару минут Оля наконец заговорила:

— Ева... Ева очень хотела посмотреть наш старый дом ночью, — к глазам Оли вновь подступили слёзы, она принялась снова пить воду. При тёплом свете комнаты я видела, как у неё трясутся руки. Она двумя руками обхватывала бутылку, а после того как перестала пить, поправила свой небольшой серебряный крестик на цепочке.

— Так. Продолжай, — я ненавязчиво постаралась ускорить рассказ Оли.

— Я долго не соглашалась, но она начала угрожать, что сбежит и начнёт нести прочую чепуху... В общем, мне пришлось согласиться. Мы тихо собрались, оделись и вышли из дома. Дорогу до нашего участка помнили, проблем не должно было быть... — Оля тяжело вздохнула. — Мы перешли мост, уже подходили к самому участку, как вдруг... — Оля тихо взвизгнула, будто сами воспоминания о пережитом ранили её.

— Что было дальше? — с тихим ужасом спросила я.

— Мы услышали мелодию. Пианино. Оно словно играло где-то в лесу, ждало нас, — от слов Оли по моему телу пробежали мурашки.

— Пианино? В лесу? Тебе не послышалось? — непонимающе переспросила я. Слова подруги звучали странно, однако, глядя на её испуганный растрёпанный вид, им хотелось верить.

— Нет, я точно слышала! Пианино играло в лесу! Ева словно сумасшедшая бросилась туда, а я... я не осмелилась, пошла сюда, за помощью.

Я тяжело вздохнула, посмотрела в тёмное окно: деревенской улицы почти не было видно. В голове всплыл образ моего часто появляющегося сна: горящий дом семьи Лесниковых, фортепиано, играющее где-то в глубине здания. Что, если это мой шанс узнать всю правду? Что, если судьбой мне было уготовано разгадать тайну пропавшего Вани? А ведь теперь пропала и одна из его сестёр. Действовать надо было быстро, а не как семь лет назад, когда оперативники милиции приехали только под утро.

— Ох, если мама узнает, что я за сестрой не смогла приглядеть... — сама себе пробормотала Оля и закрыла лицо ладонями. Я опустилась ниже, чтобы сравняться с Олей взглядами, положила свои ладони ей на колени. Мне искренне хотелось поддержать подругу, несмотря на её изначальный холод.

— Мы её найдём, слышишь? — тихо пообещала я. — Нам надо выдвигаться, пока Ева не могла уйти далеко.

— Прямо сейчас идти её искать? — удивлённо спросила Оля и встала с кровати.

— Я могу одна сходить, если хочешь. Я не боюсь, — уверенно отчеканила я. Не знаю, откуда взялось столько смелости, но хотелось поскорее со всем этим разобраться, разгадать эту тайну. Может, мой сон и то, что слышали близняшки у леса, — просто глупое совпадение?

— Нет-нет, я пойду с тобой. Даже не думай оставлять меня одну, — Оля прозвучала так же уверенно, хотя её голос дрожал, выдавал страх.

— Мы вместе стали быстро собираться. В шкафу у меня хранилось много разных вещей, оставшихся от моей старшей сестры Веры, которая давно выросла и переехала в столицу. Мы с ней почти не общаемся; мама рассказывала, как она вышла замуж за какого-то богатого москвича, родила ему ребёнка и теперь живёт там на полном обеспечении. Порой я её до сих пор вспоминаю, не могу поверить, как она предала нашу фамилию Крыловых.

Через пятнадцать минут мы уже собрались. Оля собралась заметно раньше, она уже была частично готова к походу в лес. Я натянула через голову чёрную толстовку с едва различимым логотипом, который когда-то был ярко-зелёным. Штаны я тоже схватила первые попавшиеся, в которых недавно как раз встречала близняшек. В них было множество карманов, я сразу нащупала обёртку от жвачки «Love is...». Кеды зашнуровала наспех, волосы небрежно стянула в пучок на макушке и, уже взявшись за ручку двери, вспомнила про напульсник. Вернулась, надела его.

Мы вышли на улицу. Я аккуратно закрыла дверь, всё ещё стараясь не разбудить маму. Летняя улица казалась ночью уже не такой дружелюбной, как днём. Где-то в соседних дворах гавкали дворовые псы. Мне сразу вспомнилась история, как в начале лета прошлого года семилетнего мальчика покусала местная собака, сорвавшаяся с цепи. Тогда даже с области милиционеры приезжали, разговаривали не только с нашим участковым, но и с его сыном — моим другом Ромой.

Наши шаги были быстрыми и чёткими. Холод, проснувшийся этой майской ночью, заставлял сжимать руки в карманах толстовки. Чем ближе мы были к лесу, тем напряжённее казалось лицо Оли. Она вздрагивала от малейшего шума, шла сзади. Я достала свой пластиковый фонарик — лёгкий, с желтоватым лучом и треснутым стеклом. Пришлось постучать по корпусу, чтобы он загорелся. Перед нами уже был тот самый деревянный мост. На нём Ева недавно впервые упомянула Ваню.

VI

Чем дальше в лес

Мы уже перешли границу. Лес был холодный, сырой, пробирающий до костей. Воздух пах свежей листвой и грибами, сыростью, но теперь этот запах казался не лесным, а чужим. Словно я шла по чужому дому, где меня не ждали.

Луч фонарика выхватывал то кривой ствол, то куст, похожий на сгорбленную фигуру. Дальше двух метров свет не пробивал. Темнота стояла плотная, вязкая. Я куталась в толстовку, но это не помогало. Холод шёл не снаружи, а изнутри — от страха.

Оля всё так же шла сзади. Под нашими ногами хрустели ветки, шуршала трава. Я останавливалась — и тишина тут же смыкалась, густая, как вода. Где-то справа ухал филин, тысячи насекомых вокруг притаились. Лес глядел на нас со всех сторон, а я всё ещё не могла понять, зачем пошла сюда в такой поздний час. Разве это не глупая затея? Ева уже не маленькая, она и сама дорогу обратно найти сможет. Что-то в этой истории не складывалось, и этим «что-то» была мелодия пианино, которую слышали близняшки. Может быть, её слышала и я, но только в своём сне.

Оля тяжело вздохнула, собираясь с силами, а затем поднесла ладони ко рту, сложила их трубочкой, как делают, когда хотят докричаться далеко. Вдохнула поглубже и выкрикнула: «Ева!». Звук полетел между деревьями, ударился о стволы и рассыпался эхом. Ладони остались у губ, как будто она ждала ответа. Но лес не отвечал.

Мы продолжили идти дальше, отдаляясь всё сильнее вглубь соснового бора. От осознания этого становилось ещё страшнее. Очень хотелось прямо сейчас повернуться и отправиться в обратном направлении — обратно к цивилизации, к маме, к друзьям. Оля повторила свой крик, на этот раз гораздо громче и протяжнее. Когда ответа не последовало, она вновь принялась поглаживать свой талисман — серебряный крестик. Разве вера в Бога может спасти нас от лесной мелодии пианино? Я в этом сомневаюсь.

Мы уже перешли просторную поляну. На мои штаны налипла целая куча репейников — ох, и замучаюсь я их всех отскребать. Наш поход был максимально хаотичным: то вправо свернём, то влево.

— Надо возвращаться и звать взрослых. Одни мы тут черта с два что найдём, — раздражённо проговорила я. Вся эта темнота начинала действовать мне на нервы.

Оля не ответила, но по её испуганному взгляду было видно, что она согласна.

— Ну вот и хорошо. Возвращаемся...

Я шла, почти не глядя под ноги. Темнота съедала всё ниже колен. И вдруг правая нога поехала вперёд, будто земля под ней стала жидкой.

Я качнулась назад, попыталась удержать равновесие, но левая нога тоже соскользнула. Руки взметнулись в стороны, но ухватиться было не за что — только сырая трава, которая рвалась в пальцах.

— Алиса! — выкрикнула Оля где-то из темноты.

Меня потащило вниз. Сначала на спине, потом на боку. Земля била в плечо, в бедро. Я чувствовала, как грязь забивается под толстовку, в кроссовки, в волосы. Катилась долго, целую вечность, пока не ударилась обо что-то твёрдое и не остановилась у самой воды. Фонарик выпал и, похоже, отключился от контакта с влагой. Чёрт, похоже, я угодила во овраг, где земля после дождей не успевает просохнуть.

— Оля, я тут. Давай сюда! — крикнула я и сразу зажмурилась от нахлынувшей боли в боку. В темноте царапин было не разглядеть, но я чувствовала, что их действительно много.

Ответа от подруги не последовало. Я на протяжении двадцати секунд пялилась в вершину горки, с которой только что скатилась.

— Оля! Это не смешно! — повторила я свой зов, надеясь, что это просто глупая шутка. Вновь никто не откликнулся; я даже не слышала шума её шагов.

В этот момент моё сердце забилось чаще. Я всё ещё смотрела в ту сторону, где шла моя спутница, — в темноту. Рядом со мной текла река, которая больше походила на широкий ручей: перейти можно было, не замочив штаны.

Я вновь услышала шелест травы — кто-то пробирается через заросли. С облегчением выдохнула, а затем спокойно проговорила: «Оля, ну наконец-то...». В этот момент я поняла, что это была совсем не Оля. С той стороны донёсся протяжный вой волка. Это и стало спусковым крючком. Адреналин шибанул в кровь, я пулей бросилась вверх по течению, вдоль реки. Без фонарика ориентироваться стало в разы тяжелее: ноги вечно запинались обо что-то, иногда вязли в речном песке. Несколько камней забились в кроссовок. К глазам подступили слёзы, лёгкие забились, но я продолжала бежать. Ещё одно страшное, протяжное «У-у-у» донеслось сзади. Дикий зверь намного страшнее мелодии пианино.

Когда я поняла, что за мной никто не гонится и шуршание травы прекратилось, то остановилась. Облака отошли в сторону и позволили луне улучшить видимость. Я смогла рассмотреть, насколько испачканы в грязи моя кофта и штаны, ладони, кроссовки. Даже совсем без сил я продолжала идти вверх по течению. «Где я нахожусь?» — подумала я и попыталась вглядеться в окружение.

Здесь река стала шире, разделилась на множество ручьёв. Большое поваленное дерево пересекало её. Мы с Олей шли так хаотично, что я совсем не анализировала и не запоминала дорогу. «Так, Алиса, вспоминай. Ты выживешь, ты приведёшь помощь и найдёшь близняшек и того чёрта, который играл тут среди деревьев», — подбадривала я саму себя.

Внезапно мой взгляд зацепился за кое-что. Верёвка. Висела на склонившемся над рекой дереве. Это была петля — из тех, на которых обычно вешаются самоубийцы. Она так выглядела. Точно! Это же те самые качели, которые пару лет назад смастерили местные ребята. Кто-то вытащил из этой петли небольшое полено, на котором обычно сидели дети и качались прямо над рекой. Я помню, как пару раз приходила сюда, значит...

Я быстро зашагала по тропинке вверх. Дорога действительно вспоминалась. Кто бы мог подумать, что именно эта петля спасёт меня. Ну точно! Вот же эти тропинки, шалаш подростков, обточенные бобрами стволы деревьев... Следуя маршруту из памяти, я вышла прямиком на кладбище. Да, жутко, что я запомнила путь именно через это место, но оно было самым удобным, чтобы в грязи не изваляться и безопасно прийти к качелям.

Я шла уверенно, старалась не глядеть на холодные каменные надгробия. Когда мимолётно видела фотографию мертвеца, мурашки сразу прошибали. Минувшим днём я и подумать не могла, что окажусь на кладбище ночью. В кроссовке вновь больно кольнул камень. Терпеть больше было невозможно. Я оперлась ладонью о холодный металл случайной оградки и вытряхнула из кроссовка камень. Оградка была железная — значит, семья была при деньгах, потому что в посёлке такое могли позволить себе далеко не все.

Закончив своё дело, я поднялась, и мой взгляд быстро скользнул по надгробию. Ужас пробрал всё моё тело. Сразу бросилась в глаза чёрно-белая фотография: мальчик-подросток, рубашка, коротко стриженные волосы, безжизненный и пустой взгляд. Лицо показалось мне до жути знакомым; взгляд метнулся ниже и прочитал имя и фамилию умершего: «Сергей Хромов».

VII

Кто старое помянет

Перед глазами всё ещё мерещилась могила Хромова, моего бывшего одноклассника: его холодная, безжизненная гримаса смерти на фотографии. Время на том снимке словно остановилось. Конечно же, мне было известно, что Хромов погиб и его похоронили на нашем деревенском кладбище. Я даже пару раз видела его надгробие, но то было всегда при свете дня.

Этой ночью я была на волосок от смерти. На волосок от того, чтобы стать такой же, как Хромов: безжизненной, омертвевшей тушкой, которую положили в гроб, обшитый красной тканью, а затем закопали. Вот так обычно и происходит. Жил человек, жил, а потом раз — и пропал. Никогда не забуду тот злополучный вечер, когда я узнала от моей мамы, тогда ещё директрисы школы, что мой одноклассник погиб. Хромов всегда был местным авторитетом: несмотря на возраст, якшался со старшаками благодаря своему старшему брату, известному по прозвищу «Штык». В тот день они все вместе напали на Ваню за школой. Жуткая была борьба. Ваня в итоге победил Хромова: тот порезал сам себя ножом, а затем, вечером, когда случилась знаменитая перестрелка у дома Лесниковых, скончался в больнице от потери крови.

Семья Серёги Хромова была неблагополучная. Их большой дом стоял на другом краю деревни, но не у леса, как Лесниковых, а у просторного пастбища. Отец — грузный мужик с красным лицом, работал на пилораме, пил по выходным и поколачивал свою жену. В посёлке все знали, что лучше с ним не спорить. Мать Серёги — тётка с тяжёлым взглядом и вечно поджатыми губами. Она не плакала на людях. Даже на похоронах стояла молча, смотрела поверх голов, будто искала, кого бы обвинить.

После смерти младшего сына Хромовы ещё какое-то время ходили по инстанциям, писали заявления, требовали «разобраться». Но разбираться было не с кем. Ваня пропал без вести. Отец его мёртв. Осталась только злость — и Наталья, мама Оли и Евы. Именно сводная семья Вани и стала виноватой, по мнению Хромовых. Они не успели высказать всё в лицо. Наталья собрала девочек и уехала сразу после трагедии. Поэтому их ненависть осталась без ответа — и от этого только крепла, назревала все эти годы.

Я кое-как доковыляла до своего дома. Мысли об этой горе-семейке уходили и давали место пропаже Оли и Евы. Дёрнув дверную ручку, та покорно поддалась. В маминой комнате горел свет: она не спала. Первым делом я отправилась к умывальнику: смыла грязь с лица, с рук и частично с одежды, которой требовалась капитальная стирка.

— Алиса, поди сюда, — устало позвала меня мать. От того, что мне придётся рассказать о пропаже близняшек, становилось вдвойне стыдно. Я быстро скинула грязные спортивные штаны и толстовку в тазик «для стирки», а затем отправилась на неприятный разговор.

— Да, ма, я тут... — тяжело дыша, проговорила я; к глазам сразу подступили слёзы. Мне двадцать лет, а я боюсь, что меня отругают, как маленькую девочку. Может быть, в душе я до сих пор такой и являюсь.

— Боже мой... Доча, ты ж вся грязная. Что с тобой приключилось? — в голосе матери зазвенело беспокойство. Она говорила тихо и удивлённо, лежала на кровати, почти даже сидела. Я не могла смотреть ей в глаза — было стыдно. И страшно.

— Мам, Оля и Ева... они... они, ну... — я замялась, попыталась сжать веки, но слёзы всё равно потекли по щекам.

— Ш-ш-ш, доча, ты же не виновата, да? Они потерялись? — мама принялась меня успокаивать, протянула руки для объятий, и я сразу бросилась к ней, прижалась лицом к одеялу.

— Я всё провалила, ма. Всё! — мой голос звучал громче, плач и всхлипы усилились. — Я не справилась с задачей!

Мама тяжело вздохнула, её руки заботливо обвили меня, а пальцы принялись гладить мои длинные каштановые волосы. Мы просидели около пятнадцати минут в тишине, разбавляемой моими всхлипами. Мама ничего не говорила.

— Что мы будем делать? Они там... в лесу, с волками, — я первая начала диалог, отстранилась от объятий, рукавом вытерла оставшиеся слёзы.

— Подождём пару часов до утра, а там уж я позвоню Валерию Ивановичу, нашему участковому. Пусть народ соберёт, отправитесь на поиски, — мама наконец-то предложила план. Я быстро закивала; на душе стало чуть легче.

Я хорошо знала Валерия Ивановича, благодаря его сыну. История нашего знакомства с Ромой пропитана героизмом и мужественностью: однажды я засиделась дома у своей подруги. Путь домой предстоял неблизкий, по меркам нашего посёлка. Именно по дороге домой, ночью, ко мне вышли два пьяных изверга. Один из них был с голым торсом, держал в руке пустую бутылку из-под пива. Заметив меня, он первым начал смеяться, повёл за собой второго и начал хватать меня за кофту. Прежде чем я бросилась бежать, из ближайшего двора вышел Рома. Ему тогда было шестнадцать лет — подросток с горячей головой.

— А ну не трожьте её! — громко выкрикнул Рома и силой оттолкнул первого пьяницу, того, который хватал меня.

Мужики оскалились, их пьяные лица исказились злостью, но тут из того же двора, откуда недавно вышел Рома, вышел взрослый лысый мужчина, которому уже под сорок лет. Это был Валерий Иванович. Появление местного участкового быстро охладило пыл пьяниц. Дальше всё прошло мирно: Рома проводил меня до дома, а я в качестве награды чмокнула его в щёку. В тот вечер я была на седьмом небе от счастья, да и он, скорее всего, тоже.

VIII

В тихом омуте

Девять утра. Близняшки так и не вернулись. Видать, сам лес их себе забрал. Мама уже позвонила Валерию Ивановичу и убедительно попросила собрать группу людей для поиска близняшек. Местом сбора являлась центральная площадь, прямо у школы. Мама напоследок поцеловала меня в лоб и пожелала удачи.

Никогда я ещё не радовалась так сильно тёплому солнцу. Контраст с минувшей ночью в лесу был огромен. Я шагала по пыльной дороге, стараясь не задумываться о произошедшем. Мне доверили роль провожатой, а я не смогла с ней справиться. С другой стороны, похоже, что это моя судьба — впутываться в разные истории.

На главной площади уже собрались люди. Я насчитала около десяти человек: половина взрослых, половина совсем юных подростков. Все мальчики, ни единой девушки.

Одна фигура мне сразу показалась узнаваемой: высокий парень в синей короткой рубашке в клетку, чёрные широкие брюки со стрелками, в зубах зажата соломинка, глаза сощуренные от яркого солнца. Это был Рома, на год меня младше по возрасту. Он стоял, облокотившись о забор, и улыбался ещё до того, как я подошла. Светлые, почти пшеничные волосы трепал ветер. Загорелое лицо с веснушками — прям как у меня, светлые брови. Он не выглядел хмурым или скрытным — это сразу бросалось в глаза на фоне остальных. Наоборот — весь какой-то ясный, открытый. Как человек, которому нечего прятать.

Когда я подошла ко двору школы, Рома поднял руку, приглашая меня подойти, и заулыбался ещё сильнее.

—Привет, а я тут как раз тебя жду, — мило проговорил он и быстро приобнял меня в знак приветствия. — Чего хмурая такая? Я слышал... подруги твои потерялись?

— Да, Ром, это правда. Там сложная история, самое главное отец тебе наверняка рассказал, — я тяжело вздохнула, чувство вины вновь напомнило о себе.

— Эй, молодёжь! Давайте много времени не теряйте, распределяемся на несколько групп, будем прочёсывать лес, — уверенно скомандовал Валерий Иванович. Он был одет в свою обычную домашнюю одежду, но даже без полицейских погон его все покорно слушались. Люди зашумели и начали разбиваться на три группы. Даже через шум я слышала тихие слова Ромы: «Мы их найдём, обещаю». Это было то, что мне нужно услышать.

Через полчаса две группы выдвинулись в лес, а оставшаяся пошла осматривать горелый дом Лесниковых. Нас было не очень много: две группы по четыре человека и одна моя с Ромой, два человека — итого десять душ.

Мы шли по лесу спокойно, иногда кричали имена пропавших, как делали взрослые и в остальных группах. Днём это место выглядело намного дружелюбнее, чем ночью: солнце висело над лесом, под соснами свет был рассеянный, мягкий. Стволы стояли ровными рядами, как колонны, и между ними было пусто и глухо. Только хвоя под ногами да редкие кусты папоротника. Где-то недалеко щебетали птицы, дятлы долбили своими клювами кору деревьев. Ветки скрипели высоко вверху. Иногда с них срывалась шишка и с глухим стуком падала рядом. Я вздрагивала каждый раз, представляя, что это волк тихо подкрался к нам и сейчас нападёт.

Рома шёл рядом, мечтательный и спокойный, всё время оглядывался по сторонам, любуясь пейзажами. От него исходила аура уверенности. Я старалась вести себя похожим образом, но от его присутствия лишь неловко краснела.

Мы уже прошли значительный отрезок леса и неосознанно отдалились от остальных людей. Их крики «Оля! Ева!» отдалялись, превращаясь в эхо.

— Как думаешь, что с ними случилось? — как журналист, я обязана была узнать мнение друга.

— Либо просто заблудились, либо дикие звери. Я больше склоняюсь к первому варианту, — высказал своё мнение Рома и пнул очередную шишку. Та полетела с холма в воду реки, издав характерный звук. Дальше мы продолжили двигаться вдоль течения. Спустя ещё десять минут безуспешных поисков я предложила возвращаться к остальным группам: мы и так зашли уже слишком далеко. Рома согласно кивнул, мы собрались уходить, но тут он внезапно застыл и проговорил:

— Стой. Глянь, — голос Ромы заметно стал тише, в нём исчезли то спокойствие и уверенность, что он излучал ранее.

Я проследила за взглядом Ромы и, если бы не он, точно бы не заметила странной тени между стволов. Слишком густая, слишком правильная. Будто под деревьями притаилось что-то большое и неподвижное. Сердце забилось чаще. Рома храбро пошёл первым, медленно, чуть пригнувшись. Я же следовала за ним, прикрывая спину.

В низине, среди стволов деревьев, присыпанная ветками, стояла старая хижина. Она была очень маленькой, приземистой, с плоской крышей, которую до самого края засыпало листвой. Доски отсырели, позеленели, кое-где поросли мхом, и постройка настолько сливалась с оврагом, что со стороны тропы её невозможно было заметить.

— Охотничья хижина, — пояснил Рома. — Надо её проверить.

Мы подобрались вплотную к загадочной постройке, прислушались. Вокруг было тихо, лишь журчание воды в реке, которая находилась в десяти метрах отсюда. Дверь была закрыта на небольшой ржавый замок. Из-под нижнего венца тянуло холодом и прелым деревом, а над порогом, на вбитом кривом гвозде, висел пучок сухой травы, как нелепый знак, что здесь кто-то есть.

IX

Кто не спрятался

— Ром, может, позовём помощь? — неуверенно спросила я, всё ещё вглядываясь в щели между досками хижины. Эти тёмные провалы создавали ощущение, что за дверью находится другое измерение.

— Не дрейфь, Алиса. Если твои подруги находятся там, то надо действовать быстро. Пока мы будем искать помощь, пройдёт куча времени, да и хижину потом снова найти будет тяжело — видишь же, как она хитро запрятана, — в голосе Ромы вновь пылала смелость. — Тем более, судя по виду этого сарайчика, в него давно никто не входил.

— Спорить было бесполезно. Если Рома зажёгся желанием проверить охотничью лачугу, то остановить его невозможно. Я всё так же стояла позади; у меня появилось странное ощущение, что кто-то за нами наблюдает. Тревога нарастала. Рома отошёл от ветхой двери на метр, а затем с разбега ударил её плечом. Это было невероятно громко: стены хижины покачнулись, а внутри зазвенела, судя по звукам, посуда.

— Твою ж мать. Дверь крепко засела, — Рома выругался, а затем ещё несколько раз попытался её выбить. С третьего раза всё-таки получилось.

— Ржавый замок соскочил, погнулся и упал на землю. Визуально дверь сильно покосилась. Рома тяжело вздохнул, погладил своё ушибленное плечо. Затем он положил ладонь на дверь и резко распахнул её. В хижине, как мы и предполагали, никого не было.

Мы вошли внутрь. Затхлый запах сырости ударил в нос. Первое, что бросилось в глаза: небольшое помещение было сильно захламлено. Тут и множество удочек разного размера, грязные рыболовные сети, какие-то старые журналы. Пол был из нелепо выложенных деревянных досок, в щелях засыпанных землёй. Большой рабочий стол на середине северной стены: на нём валялись старые гильзы, а по центру была привинчена большая мясорубка. На той же северной стене висели две небольшие православные иконы — Спаситель и Богородица. Тёмные доски, потёртые оклады, тусклый след от лампады. Хозяин был верующим, но вера его была не светлой, а скорее запуганной, как у человека, который грешит и знает это.

В углу стояло большое железное ведро с мутной водой внутри и грязным, уже почти закончившимся кусочком мыла на полке рядом. Тут же на полке — несколько серых железных тарелок, которые лежали друг на друге, и пара ложек. Большая куча консервных банок лежала у двери, прямо на полу. Выше этой мусорки была ещё одна небольшая полочка, на которой находилась банка из-под кофе с надписью «Свежий вкус и аромат». Внутри банки, по классике, находились окурки. Лачуга явно не была заброшенной, но хозяин посещал её достаточно редко.

— Зря только припёрлись. Тут один старый хлам, — раздражённо сказал Рома и вышел из хижины.

Я последовала его примеру. С другой стороны, это даже хорошо, что мы ничего здесь не нашли. Куда страшнее было бы, если бы тут обнаружился какой-то маньяк. Уже на улице Рома завёл разговор:

— Мы уже далеко ушли. Давай возвращаться к остальным, — голос Ромы излучал разочарование, он скрестил руки на груди и посмотрел в глубь леса.

— Ты прав. Возвращаемся, — согласилась я.

Я снова подошла к хижине, чтобы закрыть дверь перед уходом: некрасиво мы поступили, сломали чей-то замок. В этот момент в хижине что-то громыхнуло. Я шокированно застыла. Рома тоже услышал звук, поэтому моментально спрятал меня за своей спиной и вбежал в хижину.

— Что за... — не успел Рома проговорить, как вдруг снова раздался какой-то шум. Он исходил из-под пола. Рома присел и резко отбросил в сторону старый половик, сразу обнажив вырез люка в досках и небольшую самодельную ручку из железа.

— Тут подвал! — крикнул Рома мне и не раздумывая потянул люк на себя. Из подвала повеяло ещё большей сыростью, плесенью и чем-то ещё. Рома храбро спустился вниз, в темноту по самодельной стремянке, так любезно установленной хозяином лачуги. Я не думая полезла за ним.

Спустившись, Рома вытащил из кармана свой небольшой чёрный фонарик, который когда-то ему подарил отец. Старый, обшарпанный, но дающий надежду. Рома нажал кнопку и из темноты выплыли земляные стены, низкий потолок. Подвал был маленький, душный. Вдоль стен стояли деревянные полки, заставленные банками с соленьями — стеклянными и жестяными крышками, покрытыми пылью. На полу, у входа, валялись пустые мешки, в которых когда-то была картошка. Сейчас же там лежала только куча земли.

Луч дрогнул и уткнулся в дальнюю стену, где на грязном тряпье сидела Оля. Колени подтянуты, руки стянуты верёвкой за спиной, ноги перехвачены у щиколоток. Поперёк лица — широкая полоса скотча. Она смотрела прямо в свет, щурилась, а по щекам текли слёзы, оставляя блестящие дорожки в темноте. Плечи её вздрагивали, из-под скотча доносился сдавленный, почти звериный всхлип.

Я подбежала к Оле, быстро обняла и аккуратно стянула скотч, чтобы подруга могла говорить и как следует отдышаться. Рядом не было ни Евы, ни её похитителя.

— Оля, мы рядом, слышишь? Мы тебя освободим! — я попыталась успокоить подругу, но та только сильнее разрыдалась.

Рома стоял рядом и светил нам фонариком; он тоже был шокирован и напуган, как и я.

— Рома, надо что-то, чем можно разрезать верёвки! — в панике скомандовала я. Верёвки очень крепко смыкались и фиксировали руки Оли — развязать их в такой суматохе и темноте было почти невозможно.

— Опять... опять пианино... мелодия... — внезапно заговорила Оля, как одержимая. Я на пару секунд остановилась, но не услышала ничего, кроме плача подруги и нашего дыхания.

— Чёрт, Алиса, давай быстрее, — паника настигла и недавно храброго Рому. Он всё время оборачивался и рыскал среди полок в поисках ножа или хотя бы чего-то острого.

Оля захрипела, задёргалась в попытках выбраться из пут. У неё началась настоящая животная истерика, и от этого стало только хуже.

— Пианино! Пианино! Я слышу его! — закричала она, а я попыталась ладонью закрыть рот обезумевшей подруге. Ни я, ни Рома явно не слышали никакого пианино.

Внезапно наверху, снаружи дома послышались шаги. Мы втроём моментально замерли. Я сильнее прижала ладонь ко рту подруги, но это не особо помогало. В тусклом свете фонарика я видела, насколько сильно расширились зрачки Оли. Только сейчас я заметила, как из её носа рекой пошла кровь. Дверь хижины заскрипела. Мы в ловушке.

X

Око за око

Из проема показалась внушительная тень. Прятаться было глупо — люк остался открытым, хозяин хижины не мог этого не заметить. Половицы громко скрипели и прогибались под его весом. Мы с Ромой инстинктивно нырнули за деревянные полки, что стояли по обе стороны подвала.

Сверху послышался щелчок. Я сразу его узнала: с таким звуком обычно заряжают ружье. Помню, как когда-то ездила с дедушкой на охоту, ночевала в палатке, даже подстрелила несколько уток. Но в этот раз некто собирался охотиться не на животных, а на нас. На людей.

— Давайте без шуток, — сверху послышался спокойный, прокуренный голос.

Я сильнее вжалась в земляную стену, словно надеялась на чудо. На то, что маньяк нас простит. Тот самый, что пленил Олю и, скорее всего, что-то сделал с Евой. Человек включил фонарь и стал медленно спускаться по стремянке. Я перевела взгляд на Олю — она всё так же лежала связанная у стены напротив входа. Из-за полок было видно похитителя: черная одежда, как сама смерть; капюшон, а под ним — мерзкое, острое лицо с густой коричневой бородой. В руках он держал солидное ружье и направлял его на нас.

— Выходите по одному и присаживайтесь к своей ненаглядной подруге, — приказал хозяин хижины, и от его голоса тянуло холодом.

Мы с Ромой переглянулись. Сопротивляться было бессмысленно. Медленно подняли руки и сели на пол рядом с Олей. Оля находилась между нами. Фонарик похитителя оказался намного мощнее того, что был на телефоне Ромы. Теперь я могла детальнее рассмотреть все вокруг. Лицо Оли было бледным, почти серым. Ручеёк крови у носа засох. Голова безвольно свесилась набок, глаза закрыты. Скорее всего, она потеряла сознание. Бедная девочка, боюсь представить, что ей пришлось пережить в свои тринадцать лет.

Похититель снял с гвоздя в углу комнаты керосиновую лампу. Стекло было мутное, жестяной корпус — в саже. Он чиркнул спичкой, поднес ее к фитилю, а фонарик положил в карман грязных штанов. Пламя занялось неровно, задрожало, и по стенам подвала заплясали длинные тени. Лампу он повесил обратно.

Похититель тяжело вздохнул — он явно был озадачен нашим появлением. Я всё время щурилась, пытаясь распознать лицо человека под капюшоном. Он долго ждать не заставил: сел на деревянную табуретку и закрыл люк изнутри. Мы оказались заперты в холодном подвале вместе с психом, который не расставался с ружьем. Выбраться отсюда теперь можно было только через него.

Я вновь умоляюще посмотрела на Рому. Он тоже был напуган, но его лицо излучало решительность. Похититель всё так же сидел на табуретке, смотрел в нашу сторону и продолжал держать оружие в руках. Рома тихо прошептал:

— Надо продержаться. Когда поймут, что мы пропали, будут искать поисковыми собаками, — слова Ромы звучали успокаивающе, но мои колени продолжали трястись от страха.

Похититель достал откуда-то из шкафчика граненый стакан и бутылку с мутно-белым содержимым. «Самогон», — сразу поняла я. Маме часто такое дарили, когда она еще не была на пенсии. Сама она никогда не пила — отдавала знакомым за что-либо. Похититель принялся медленно распивать алкоголь. Он выглядел задумчивым и слегка опечаленным. Его лицо всё еще скрывал черный капюшон, с моего ракурса разглядеть было невозможно.

— Что же мне с вами делать-то теперь... — хрипло проговорил похититель сам себе и подлил в стакан еще больше самогона.

Мы с Ромой всё так же сидели рядом с Олей, боясь пошевелиться.

— Зачем... зачем вы это делаете? — внезапно спросил Рома дрожащим голосом. Мне показалось это и смелым, и глупым одновременно. — Отпустите нас.

— Если я вас отпущу, вы сразу ментов сюда натравите, — спокойно ответил похититель.

— Мы ничего им не расскажем. Давай поговорим, как взрослые люди, — Рома продолжал попытки договориться.

— Нечего нам разговаривать, — поставил точку в разговоре похититель и внезапно встал, показал указательным пальцем на обессиленную Олю. — Из-за её семьи... братишка мой погиб.

По моей спине пробежали мурашки. Похититель снова обернулся, чтобы выпить. Пазл в голове постепенно сложился. По его последним словам, телосложению, одежде, голосу, которого я не слышала уже несколько лет, я смогла узнать похитителя. Это был Штык, старший брат Серёги Хромова. Теперь понятно, куда исчез Ваня семь лет назад. Штык появлялся в поселке редко, в отличие от его родителей, про которых я вспоминала накануне. Он жил в этой хижине месяцами, избегал других людей, копил обиду на семью Лесниковых. Сначала он избавился от Вани — по его мнению, убийцы Серёги, а теперь наткнулся на близняшек и решил завершить начатую месть.

Алкоголь постепенно действовал на похитителя: он начал раздраженно ходить от стены к стене, задумчиво теребить бороду и что-то тихо бормотать. Ружье стояло заряженным рядом с табуреткой, нам с Ромой ничего не оставалось, кроме как тихо сидеть. Было ясно, что Штык давно обезумел, а алкоголь лишь усиливал агрессию. У меня начал тихо урчать живот. Зря я утром не позавтракала. Голод был сопутствующим страху фактором. Я не знала настоящего имени собеседника, но почему-то решила попробовать завести диалог:

— Штык, отпусти нас, и мы никому ничего не скажем.

Я лгала, но это было единственное, что могло спасти нам жизнь. Рома удивленно посмотрел на меня: удивился необычному прозвищу похитителя или тому, что я его знаю?

Я начала вспоминать, как опрашивала соседей при пожаре сельсовета, как брала некое подобие интервью у строителей нашей школы. Журналистика помогала мне прокачивать навыки красноречия, поэтому я снова обратилась к Штыку:

— Мы не расскажем ни про пианино, ни про Ваню, ни про Еву с Олей.

Мой голос всё еще предательски дрожал, выдавал неуверенность, и Штык ее чувствовал.

— Какое к черту пианино? — внезапно закричал Штык и подошел ближе к нам, наклонился и посмотрел прямо мне в глаза. — Я сначала тебя прирежу, а потом и дружком твоим займусь.

Тихо прошептал мерзавец, а затем рассмеялся. Из его пасти разило алкоголем. Мое сердце забилось чаще. Мы всё еще не были связаны, я вжалась в стену подвала. Страшно представить, что может сотворить больной мозг Штыка.

— Черт. Самогон закончился. Придется ковылять до дома, — Штык вновь злобно рассмеялся, а затем бросил в нашу сторону пустую пластиковую бутылку.

Я взвизгнула от неожиданности, Рома отшатнулся. Бутылка из-под самогона попала в бессознательное тело Оли и отрикошетила в сторону. Только сейчас я поняла, насколько бледно выглядит Оля. Что, если она умерла?

XI

Терпение и труд

Штык ещё долго расхаживал по хижине наверху — невероятно злой, с затуманенным алкоголем рассудком. Он то кричал, то принимался шептать, швырял что-то в стены, и грохот разносился по всему дому. Уйти за самогоном он не решался. Прикончить нас — тоже.

Атмосфера земляного подвала была удручающая. Мы с Ромой всё ещё сидели рядом с обессиленной Олей, не решались встать, несмотря на закрытый люк. Вдруг Штык услышит и наконец найдёт повод закончить своё дело до конца? Ноги задеревенели, спина затекла. Наверху вроде бы начало мая, а здесь холодно, как зимой. Иногда наверху стихало, и мы замирали, надеясь, что Штык ушёл. Но потом шаги раздавались снова. Рома множество раз доставал свой чёрный фонарик и осматривал подарок отца, как оберег. Керосиновая лампа по-прежнему горела в углу подвала.

Наконец произошло то, что мы так долго ждали: Штык приподнял люк, вечерний свет на десять секунд озарил часть подвала. Он посмотрел на нас, покачиваясь, произнёс: «Я ненадолго. Сидите без глупостей». После этого люк закрылся, Штык громко хлопнул. Наверху раздался шаркающий звук — похититель задвинул люк чем-то тяжёлым. Похоже, столом.

— Он... Кажется, он ушёл, — тихо прошептал Рома и медленно встал, боясь издать звук.

— Надо выбираться отсюда, пока не поздно, — отозвалась я и тоже встала. Затёкшие ноги не слушались, и какое-то время я стояла так, будто впервые училась ходить.

Рома снова достал из кармана телефон и проверил время. На его лице отразилось недовольство.

— Семь вечера. М-да... Сколько же мы тут сидим? Весь день? — Он осторожно двинулся к лестнице.

— Похоже на то, — я пару секунд покрутила суставами, разогнала кровь по телу.

— Проверь твою подругу, а я пока подумаю, как нам сбежать, — уверенно сказал Рома и принялся ощупывать люк.

Я кивнула, опустилась рядом с Олей и положила ладонь ей на лоб. Кожа была холодная, липкая. Ресницы дрожали, но взгляд оставался пустым. Губы пересохли, потрескались. Я взяла её за запястье — пульс слабый, неровный. Пальцы посинели. Я растёрла их, подышала. Оля не реагировала. Я склонилась к самому её уху и тихо позвала:

— Оля. Оля, это я, Алиса.

Она не пошевелилась. Тогда я взяла её за плечо и легонько встряхнула. Ресницы дрогнули сильнее. Я продолжала говорить — негромко, монотонно, как говорят с перепуганным ребёнком. Через несколько секунд Оля задышала чаще, и я поняла, что она меня слышит.

— А... Алиса? Я... я здесь... — тихо ответила Оля, открыв заплаканные глаза.

Я улыбнулась с облегчением, осторожно обняла Олю. Она жива и может разговаривать со мной — какое же это счастье. Оля узнала меня, обняла в ответ, на этот раз уже не плакала и не кричала про пианино.

В этот момент Рома попытался со всей силы приподнять люк, откинуть стол, запирающий нас, — раздался грохот. Ничего не получилось.

— Этот твой «Штык» не полный дурак. Стол плотно нас здесь запер, — выругался Ромка себе под нос, продолжая попытки открыть люк.

— Алиса, — позвала Оля так тихо, что я едва разобрала собственное имя.

— Я здесь, — отозвалась я. Мой голос прозвучал глухо, как будто сам подвал прижимал его к земле.

— Наверху играло пианино, — прошептала она, и в этом шёпоте было больше страха, чем в крике. — Я точно слышала. Прямо перед тем, как пришёл этот мужик.

— Не думай сейчас об этом, — ответила я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё сжималось.

— Но я-то слышала! — повторила Оля, и голос её дрогнул. — И Ева слышала. Она сейчас у него. У того... кто играет.

— Оля, посмотри на меня, — попросила я уже настойчивее.

Она послушно подняла голову. Глаза у неё были мутные, слезились. Оля облизала пересохшие губы.

— Мы выберемся, я обещаю тебе, — произнесла я раздельно, вбивая каждое слово. — Сначала выберемся, потом поговорим про пианино.

— Ты мне не веришь, — прошептала Оля, и в голосе не было обиды. Только усталость.

— Верю, — возразила я, сжимая её ледяную руку. — Но сейчас не время. Понимаешь?

Она не ответила. Только перевела взгляд на Рому, который стоял на нижней ступеньке и давил плечом в доски люка. Мышцы на его спине напряглись, волосы прилипли ко лбу. Время от времени он замирал, прислушивался, а затем снова бил ладонью по краю люка, проверяя, не подался ли тот вверх.

— Он справится? — спросила Оля еле слышно.

— Справится, — ответила я, хотя сама в этом не была уверена. — Сейчас, подожди, я найду, чем тебя развязать.

Я обошла подвал по периметру, осмотрела полки. Здесь не было ничего такого, что позволило бы разрезать путы. Взгляд цеплялся за то, чего тут было большое количество: множество банок с соленьями и компотами. Я взяла с полки баночку с огурцами, которая была поменьше остальных.

— Придётся разбить, — проговорила я, а затем боязливо ударила банку о деревянный выступ полки. С первого раза не получилось — стекло было плотным. Я невероятно боялась порезаться, что стекло разлетится, звук привлечёт Штыка. Тем не менее это был единственный шанс. С третьего удара банка звонко разбилась, я отпрыгнула, осколки разлетелись, но никого не задели. Мы все замерли от громкого звука разлетающегося стекла, а через пару секунд, когда не услышали шагов снаружи, продолжили заниматься своими делами.

Я присела, вытащила самый длинный осколок — с острым краем и мокрый от рассола. Ладонь сразу полоснуло, кровь медленно потекла. Я выругалась, но осколок не бросила. Оля посмотрела на меня и слабо покачала головой, будто просила не мучиться. Но я уже взялась за верёвку у её запястья и начала пилить. Через пару минут освободились её руки, Оля принялась разминать отёкшие запястья. Затем и ноги перестали подчиняться путам.

Оля попробовала встать. Судя по лицу, получилось плохо. Она сжала зубы и мотнула головой.

— Пока нет, я не могу идти, — ответила она сдавленно.

— Значит, мы тебя понесём, — сказала я и посмотрела на Рому.

— Почти, — выдохнул он, не оборачиваясь. — Ещё немного.

— Вот видишь, — прошептала я Оле. — Почти.

Она снова закрыла глаза. Губы её беззвучно шевелились, будто она молилась или повторяла что-то, что помогало ей не сойти с ума. Я не стала мешать. Только прижала её ладонь к своей и продолжила ждать. Спустя пять минут люк наконец поддался.

XII

На краю

Рома упёрся обеими руками в доски люка и снова надавил. Наверху что-то сдвинулось с тяжёлым скрипом, и в щель просунулся клин серого света. Пахнуло сырым деревом и ночным холодом. Он надавил сильнее, ещё раз, пока люк не приподнялся настолько, что в проём можно было просунуть плечо. Стол, который Штык оставил сверху, медленно поехал в сторону, царапая ножками пол.

Рома подтянулся, выбрался наверх и на несколько секунд исчез из виду. Он окончательно сдвинул стол на прежнее место, со скрипом открыл люк полностью, лёг и протянул нам руку.

— Давай сначала твою подругу, — сказал он, но в голосе уже не было прежней уверенности. Он был измотан не меньше нас.

Я помогла Оле подняться. Она не могла стоять — ноги подкашивались, как чужие. Я обхватила её под мышки, подтащила к лестнице. Она хваталась за ступеньки, но пальцы не слушались. Рома спустился на пару ступеней вниз, подхватил её сверху, и мы вместе, толкая и подтягивая, подняли Олю наверх. Она застонала от боли в мышцах, но сдержалась.

Когда Оля оказалась наверху, Рома наклонился ко мне. Я ухватилась за край люка, подтянулась, чувствуя, как горят ладони. Он взял меня за руку и помог вылезти наружу. Я встала на колени возле Оли, тяжело дыша.

Хижина казалась ещё меньше, страшнее, чем днём. Где-то недалеко шумела река, и от этого звука становилось не легче, а тревожнее — напоминание о том, что лес всё ещё держит нас в ловушке. Я выглянула наружу. Всё вокруг было залито оранжевым заревом. Штыка не слышно. Только влажный воздух и запах сосновой хвои.

— Уходим, — прошептал Рома.

Он поднял Олю на руки, как ребёнка, и шагнул к двери. Я шла впереди, прислушиваясь к каждому шороху.

Мы вышли. Рома остановился на секунду, поправил Олю и кивнул в сторону тропы.

— Идём к реке. По берегу быстрее дойдём до наших, — сказал он.

Я старалась не думать, сколько ещё она продержится. И не оборачиваться на хижину, которая осталась позади, чёрная и тихая, как дикий зверь, притворяющийся спящим.

Мы вышли вдоль тропинки у реки. Ноги вязли в мокрой траве, кроссовки скользили по глине. Обратную дорогу я не помнила, но Рома шёл очень уверенно.

— Ром, я сказать хотела... Спасибо, что помогаешь нам. Твой отец обязательно вручит тебе какую-нибудь награду, когда узнает, что ты наш спаситель... — я покраснела, растрогалась. Закат в лесу лишь добавлял драматичности моим словам.

Первый выстрел разорвал тишину как гром. Кора дерева рядом с нами посыпалась. Я упала на землю раньше, чем поняла, что произошло.

— КУДА ЭТО ВЫ СОБРАЛИСЬ?! — закричал пьяный Штык откуда-то из листвы кустарника. Он догонял нас, стоял в метрах тридцати.

— В ельник! — громко крикнул Рома.

Мы понеслись туда с огромной скоростью. Сердце в груди задребезжало от страха. Рома бежал позади, крепко прижимал Олю к себе, закрывал её своим телом. Мы бежали, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, ноги тонули во мху. Рома нёс Олю, я бежала впереди, раздвигая кусты. Сзади ломился Штык. Тяжело, с матом, с треском сучьев. Прозвучал второй выстрел, дробь просвистела прямо у меня над ухом. Снова мимо. Штык долгое время жил в лесу, он явно умел метко стрелять, но пьянство ему в этом мешало.

Бежать в ельник было плохой идеей: дороги не разобрать, ветки с кучей иголок хлещут со всех сторон. Я споткнулась, влетела головой в ствол большого дерева, которое словно появилось из ниоткуда. Зрение размылось, я упала на четвереньки и поползла вперёд. Ладони заскользили по земле, под ногти стала набиваться грязь. Я обернулась, в надежде увидеть Рому и Олю, но они, видимо, побежали чуть правее. Штык показался из темноты в десяти шагах. В руках держал ружьё. Ствол дёргался в такт быстрому дыханию. Я попятилась, нащупала за спиной ствол ели. Бежать было некуда, помутившееся сознание размывало силуэт Штыка. Ствол смотрел мне в лицо. Я видела глаза этого безумца — белые, дикие, с расширенными зрачками.

— Попалась, курица! — оскалился Штык. Палец лёг на спусковой крючок. Дыхание спёрло от страха.

Внезапно из кустов вылетел Рома. Он появился слева, налетел как коршун. В прыжке врезался в Штыка всем телом. Ружьё дёрнулось вверх, громыхнуло. На меня осыпались еловые иголки. Пуля ушла вверх, в кроны. Они покатились по земле, сцепившись. Трещали ветки, хрипели оба. Рома был быстрее, но Штык — тяжелее и опытнее. Он подмял его под себя, прижал коленом к земле, но Рома уже вцепился ему в горло, не давая схватить ружьё.

Я сидела на траве, не в силах пошевелиться.

— Беги! — крикнул Рома, не глядя на меня.

Но бежать было некуда. Они боролись на самом краю обрыва. Земля под ними осыпалась, ползла вниз. Штык попытался встать, Рома рванулся за ним. И в этот момент оба ушли в темноту.

Я даже не поняла, как оказалась рядом. Просто увидела руку Ромы, которая ещё цеплялась за край. Пальцы сжимали пучок влажной травы. Я бросилась на землю, схватила его за запястье обеими руками. Он был тяжёлый. Меня потянуло вниз. Моя толстовка заскользила по траве.

— Держись! — заорала я, упираясь коленями.

Рома смотрел на меня снизу. Лицо красное, в ссадинах. Пальцы дрожали. Я понимала: ещё секунда — и он сорвётся вслед за Штыком.

Внизу, в зарослях крапивы, кто-то шевелился. Слышался стон, хриплый, сдавленный. Штык был жив, упал вместе с ружьём, но встать, похоже, не мог.

Я потянула изо всех сил. Рома ухватился второй рукой за корень. Подтянулся, закинул ногу на уступ и рывком выбросил себя наверх. Лёг на землю, хватая ртом воздух. Снизу снова донёсся стон. Долгий, мучительный.

— Я вас ВСЕХ ПЕРЕСТРЕЛЯЮ! ВСЕХ! БУДЬТЕ ВЫ ПРОКЛЯТЫ, ТВАРИ! — словно раненый зверь, закричал Штык.

— Уходим, — прохрипел Рома, поднимаясь на четвереньки.

Я помогла ему встать. Он шатался. Оля выползла из кустов, где её недавно оставил Рома. Мы подхватили Олю и, не оглядываясь, двинулись в темноту, снова через заросли ельника. Сзади ещё пару раз треснули кусты. Рома шёл прихрамывая, слегка наклонившись, ладонь упиралась в живот. Где-то рядом шумела река, как ни в чём не бывало.

XIII

По ком звонит колокол

Мы аккуратно добрались до дома. Оля уже могла самостоятельно идти, но ей всё ещё требовалось опираться на моё плечо. Ромка, хромая, шёл позади. Всю дорогу я боялась, что Штык нас нагонит. Высота там была небольшая — пара метров. Безумец наверняка выжил. В голове всё ещё эхом звучали его угрозы. Сможет ли он их выполнить?

Внутри дома было спокойно. В доме было тихо, только часы в моей комнате отбивали секунды. Рома сопроводил нас до моего дома, затем побрёл к себе.

— Дверь посильнее запри и закрой шторы. Мне надо всё отцу рассказать, — хмуро сказал Рома напоследок.

Вся наша одежда была грязная, пропахла потом, землёй и сыростью погреба. Мама была, мягко говоря, шокирована нашим состоянием. Я заботливо уложила Олю на диван в гостиной, помогла надеть чистую и сухую одежду, налила горячий чай с лимоном.

— Спасибо за всё, Алиса, — благодарно сказала она. Я уже собралась уходить, как вдруг она схватила меня за плечо, заставила обернуться:

— Ты обещала поговорить про пианино, — голос Оли был едва слышимым, даже дыхание моей мамы из соседней комнаты было громче.

— Да. Точно. Что ты хотела рассказать? — я тяжело вздохнула. День был невероятно утомляющим.

— Когда тот мужик погнался за нами... — Оля на пару секунд закрыла глаза, слёзы снова подступили, — пианино играло снова. Я решила не рассказывать тогда, да и времени не было. — Оля вновь замолчала, отпила горячего чаю. — Оно появляется перед тем, как происходит что-то плохое. Мелодия. Она преследует меня и Еву с детства, снится во снах. Впервые в реальной жизни мы услышали её, когда нам было по шесть лет, в ту роковую ночь.

Я слушала, затаив дыхание. Внутри холодело. Я тоже слышала мелодию в своём повторяющемся сне. Горящий дом Лесниковых, кладбище, пианино, играющее внутри. Оля посильнее натянула одеяло, боязливо ойкнула.

— Это точно не Штык перевозит пианино с места на место. Это что-то другое... не из нашего мира. Он — предвестник беды, хранитель, и у него сейчас Ева. Я бы сейчас всё отдала, чтобы снова увидеть сестру, обнять её.

— Я тебя понимаю. В каком-то смысле я тоже потеряла сестру, — призналась я и села рядом с Олей. Её глаза расширились от удивления.

— Ты... потеряла сестру? — недоверчиво переспросила она.

— Ну... Её звали Верой. Она выросла и уехала в столицу. Однажды я позвонила ей, — я сделала тяжёлый вздох, в груди забилась тревога, — я сообщила, что мама тяжело болеет... Она сказала: «Больше сюда не звоните» — и бросила трубку.

Оля молча сжала мою руку от моего рассказа, покрепче меня обняла. Я впервые за столько лет сказала об этой боли вслух.

— Знаешь, если бы я встретила её сейчас, то сказала бы, что... — я замялась, продолжать эту тему было тяжело, — я бы сказала, что прощаю её.

После этого откровенного разговора мы ещё целых десять минут молчали. Я просто сидела рядом и пялилась в стену. В начале этой всей истории, начиная с приезда близняшек, я не понимала Олю: она всё время отрекалась от своего прошлого, была холодной, говорила, что Вани никогда не существовало. Но теперь я всё осознала. Оля поступала правильно. Иногда забыть прошлое, вытеснить его из памяти, сжечь все мосты — самое верное решение. И именно эту ошибку я совершала, пытаясь разобраться в событиях той роковой ночи.

Снаружи дома громыхнуло. Мы с Олей синхронно вздрогнули, покосились на окно.

— Кажется, скоро начнётся гроза, — заметила я и медленно поднялась с дивана. — Спасибо за этот разговор. Мне надо было выговориться, хотя бы вот так...

Оля молча кивнула, а я принялась обходить дом и отключать все электроприборы. Мельком заглянула в комнату мамы: она крепко спала, сложив руки на груди. Одеяло мерно поднималось и опускалось.

Дома царила атмосфера не просто спокойствия, а умиротворения. Дождь не начинался, но периодически за окном громыхало. Я проверила надёжность запертой двери. Пьяный Штык мог догнать нас и здесь. Он знал, где я живу, в последний раз приходил сюда два года назад, просил маму дать ему денег взаймы. Мы тогда, конечно же, ничего не дали, и он со злости зарубил случайно гуляющую курицу. Чужую. Просто взял топор, сделал своё дело и ушёл в сторону своей хижины с тушкой животного. Вся семья Хромовых была такой.

— Спокойной ночи, — сказала я Оле и отправилась в свою комнату.

Интересно, что сейчас делает Рома? Он уже должен был добраться до дома и сообщить отцу про психопата. Мне хотелось верить, что дальше всё будет хорошо, что мы в безопасности. Но вот мысли о пропавшей Еве не давали покоя.

Перед тем как лечь в кровать, я оглядела свой стол. Сразу бросилась в глаза папка с делом о пропавшем Ване. Я отложила её в сторону и мысленно пообещала: «Завтра я отдам все материалы Валерию Ивановичу». Хватит с меня этой тайны. Я уже узнала всё, что хотела. Пора наконец-то отпустить прошлое. Достаточно приключений.

Я опустилась в мягкую кровать, поудобнее расположилась на подушке. За окном снова громыхнуло, но я и ухом не повела. Сон вновь обволакивал, как пушистое облако, как белоснежная тягучая река.

И вот снова кладбище, зима, мой колючий красный шарф. За спиной снова слышится детский плач, а впереди горящий дом, внутри него играет пианино. «Зачем я здесь?» — повторила я во сне. Мой взгляд заметался по сторонам, темнота контрастировала с горящим домом. Я шла к нему всё ближе и ближе, к лестнице, ведущей на второй этаж.

Когда я оказалась совсем рядом с горящим зданием, то вдруг ужаснулась. Дом был не семьи Лесниковых. Да, он горел и находился на том же месте, но это был не он. Этот дом был намного больше, фасад украшен резным деревом, часть стен обложена кирпичом. Я остановилась перед самой лестницей. Стоит ли входить внутрь? Если это не дом Лесниковых, то чей? Почему внутри играет пианино?

Я медленно полезла по холодным ступенькам вверх. Чем выше я поднималась, тем отчётливее становилась мелодия и тем громче трещало дерево от пожара. «БУДЬТЕ ВЫ ПРОКЛЯТЫ, ТВАРИ!» — донеслось откуда-то с первого этажа дома. Это был голос Штыка. Слова искажались, а затем сменились яростным криком. Он горел заживо внутри дома. Я остановилась прямо перед окном, порталом, входом на второй этаж. Где-то далеко в деревне послышался звук церковных колоколов. Частые, отрывистые, тревожные удары. Этот колокол звенел не по нам — что-то произошло.

Сон оборвался. Я подняла голову с мокрой подушки и поняла: звон не прекратился. Колокола звучали наяву. В других комнатах уже зажёгся свет, от звона проснулась и Оля.

XIV

Надежда умирает последней

Звон не стихал. Он растекался по крыше, проникал в щели между половицами. Казалось, сам воздух гудит и давит на уши. В окно, через шторы, уже пробивался слабый свет, но небо всё ещё было тяжёлым, предрассветным, с багровой полосой у самого пастбища.

Я села. Голова кружилась. Одеяло сбилось в ноги. Звон повторился. Теперь я различала не просто удары, а именно неровный, торопливый звон. Я быстро оделась, вышла в коридор, умылась и только потом зашла в гостиную.

Оля сидела на кровати, прямая, как струна, и смотрела в угол комнаты, пальцами поглаживала свой серебряный крестик — её оберег. Она сжимала одеяло у груди. Когда я подошла ближе, костяшки её пальцев побелели, она сильнее сжала крестик. Губы шевелились, но я не сразу разобрала слова. Скорее всего, это была какая-то молитва. Или заговор.

— Что происходит? — сонно спросила я и присела на край дивана. — Ты в порядке?

— Это пожар, чувствуешь? — прошептала она. — Так звонят, когда горит: ровно и тревожно, без перезвона. Набат — этот звук не спутаешь с воскресной службой.

Я хотела ответить скептически — за всю мою жизнь в Заречье никогда никто не звонил в пожар. В этот момент из соседней комнаты донёсся другой звук. Глухой, утробный. Не кашель, а именно хрип, будто кто-то пытался вдохнуть, но не получалось.

Я вскочила. Ноги ещё плохо слушались, но я уже шла в комнату матери.

— Ма! — позвала я, распахивая дверь.

Она лежала, запрокинув голову. Одеяло сползло на пол. Грудь тяжело поднималась, с каждым вдохом в лёгких что-то булькало. Губы посинели. Пальцы вцепились в край простыни, как в последнюю опору. Она не слышала ни меня, ни колоколов.

Оля появилась у меня за спиной. Я почувствовала её тревожный взгляд. Всё моё внимание было приковано к матери.

— Хрипит, — сказала Оля тихо, и в её голосе было столько же страха, сколько и понимания. — Это очень... очень плохо. Ей нужно к врачу.

Я кивнула, хотя в горле стоял ком. Напряжение росло в геометрической прогрессии. Где-то в деревне разгоралось что-то. А здесь, в этой комнате, угасала моя мать. И я не знала, за что хвататься первым, но понимала, что паника и промедление стоят целой жизни.

— Я сейчас! — бросила я Оле и выскочила из комнаты.

Телефон стоял на тумбочке у зеркала. Старый, белый, с витым проводом. Я схватила трубку, руки тряслись. Быстро начала набирать номер, который помнила наизусть, прижала трубку к уху. Внутри шипел страх, разрастался по телу и перебегал по стенам дома.

Гудок. Ещё гудок. Ещё.

— Ну же, Рома... Я умоляю... — прошептала я, и голос сорвался.

Трубка молчала. Гудки шли долго, бесконечно. Я прижалась лбом к холодной стене и закрыла глаза. Сзади, в комнате, мать снова захрипела. Глухо, как будто находилась под водой.

Набат за окном не смолкал. Только теперь к нему прибавился далёкий гул голосов: деревня активно просыпалась, загудели машины, женщины кричали и охали, соседские дети плакали.

А в трубке всё гудело. И чем дольше оно гудело, тем быстрее угасала надежда. Вдруг я поняла, что если Рома не возьмёт трубку — не знаю, что делать дальше. Скорая всё равно не приедет, ей слишком долго до сюда. Из комнаты мамы снова раздался протяжный хрип, какие-то попытки откашляться. Оля ойкнула и вышла оттуда, застыла в дверном проёме, уставившись на меня в ожидании. Внезапно гудки прекратились, короткий звуковой сигнал разбил мои страхи.

— Алло, Алиса... Да? Что... Что случилось? — сонный, непонимающий голос Ромы послышался в трубке.

— Маме... Маме плохо. Пожалуйста, Рома, буди отца и поезжайте сюда, — я держалась изо всех сил, но слёзы вновь подкатили к глазам, и очертания комнаты поплыли, превратившись в акварельные пятна.

— Так, ни слова больше. Жди. Я сейчас подъеду, — уверенно ответил Рома и отключился.

Я с облегчением выдохнула. Через пять минут, под моросящим дождём, милицейский УАЗик с грохотом остановился рядом с воротами. Старый «бобик» с подтёками ржавчины от «дворников» и заляпанным грязью номером. Тусклый свет его единственной фары выхватывал из темноты струи воды, а вторая, разбитая камнем, была тупо заклеена толстым скотчем крест-накрест.

Я выбежала навстречу Роме и его отцу, но на улице стоял лишь он один. Рома стоял, прижимая ладонь к правому боку. Взгляд напряжённый.

— Где Валерий Иванович? Ты что, один приехал? — удивлённо спросила я.

— Алиса, мой отец... он... он... — Рома хотел что-то сказать, но я его перебила.

— Потом расскажешь, Ром. Давай вынесем мою маму и посадим в машину, пока не поздно.

Мы так и сделали. Мама выглядела ещё хуже по сравнению с десятью минутами ранее. Дверь «бобика» с грохотом закрылась. Оля напуганно стояла в стороне, тряслась и не выпускала крестик из рук.

— Ну всё, Ром, гони в больницу, я на тебя надеюсь, — сказала я дрожащим голосом, а потом быстро, в знак благодарности, чмокнула его в щёку. Рома уверенно кивнул, совсем немного покраснел.

— Алиса, про моего отца... — Рома схватил меня за руку и отвёл на пару метров подальше от Оли, чтобы поговорить наедине. — Я рассказал ему про Штыка, он напился и ушёл куда-то на всю ночь, — Рома торопился, говорил быстро и чётко. — Я думаю, что это он поджёг дом Хромовых. Ты же слышала звон?

— Слышу-слышу, Ром. Мы во всём разберёмся. Поезжай скорее, пожалуйста, — сказала я. Рома уверенно кивнул и запрыгнул в машину.

Подвеска машины прогнулась. Рома ударил ногой в педаль газа, и «бобик» с рёвом поехал. Дождь всё ещё моросил. Я поднесла ладонь к волосам, почувствовала, насколько же они промокли за такое короткое время.

— Как думаешь, всё обойдётся, Оль? — спросила я и обернулась к дому. Оли там не было.

Мои глаза расширились от удивления и внезапно подступающего страха. Я почувствовала, как учащается пульс; звон колоколов давно прекратился. Огненное зарево возвышалось на краю деревни. Я только сейчас осознала слова Ромы, что горел дом Хромовых. Улица уже не была тёмной, как ночью. Именно это и помогло мне разглядеть бегущую фигуру на пути к мосту, к лесу. Это была Оля.

XV

Последняя нота

Я бросилась следом, не раздумывая. Ноги сами несли меня по размокшей тропе, прочь от дома, прочь от зарева, которое дышало в спину жаром и дымом. Дождь моросил с самого неба, оседал на лице, на ресницах, смешивался с потом. Я не чувствовала холода — только то, как гулко колотится сердце и как в висках отдаётся каждый шаг.

Оля бежала впереди, к мосту. Маленькая, тёмная фигура, которая то появлялась, то исчезала в сером предрассветном тумане. Она не оглядывалась.

— Оля! — крикнула я, но голос увяз в дожде.

Грязь под подошвой кроссовок заставляла скользить. Несколько раз я угодила в неглубокую лужу и даже чуть не упала. Размокшая дорога заставляла бежать быстро, но осторожно.

Мост на границе леса и посёлка. Доски прогибались под ногами, перила давно покосились. Оля уже ступила на него. Я бежала следом, боясь, что не успею. Река внизу раздулась от дождя и шумела. Мокрая листва плясала на воде, уносилась в темноту, и от этого казалось, что мост вот-вот сорвётся и утащит нас за собой.

Оля была уже на середине, когда доска под ней хрустнула. Злой сухой треск разорвал шум дождя. Оля вскрикнула, взмахнула руками, и нога ушла вниз. Тело дёрнулось, завалилось набок. Она успела ухватиться за край соседней доски, но та тоже заскрипела, прогибаясь.

Я замерла. Не от страха за себя. Просто понимала: если я сейчас побегу — мост может не выдержать нас обеих.

— Не двигайся! — крикнула я. Оля всхлипнула и замотала головой.

— Алиса! — отозвалась она испуганным голосом.

Я опустилась на корточки и поползла. Медленно. Ладони касались мокрого дерева, и каждая клетка чувствовала, как прогибаются доски. Скрип, потом ещё скрип. Древесина этого моста и так была гнилая, а дождь ещё сильнее усугубил положение. Подо мной глухо гудела река. Я не смотрела вниз. Только на Олю, на её белую руку, вцепившуюся в щепку.

Доска под моим коленом скрипнула громче, чем до этого. Я замерла, перевела дыхание и сдвинулась чуть левее, где настил казался крепче. Оля была в двух шагах. Её нога по колено ушла в дыру, обломок доски царапал ей спину. Оля дрожала всем телом, будто уже не верила, что я дойду. Она не смотрела на меня — ей никак было не повернуться.

— Только тихо, — прошептала я, хотя сама едва дышала.

Я протянула руку, но тут же в голове зазвенело, в глазах потемнело. Я остановилась без сил; до Оли оставалось около пяти сантиметров. В голове, на пару с биением сердца, заиграла мелодия пианино. Так, значит, всё, что рассказывала Оля, — правда. И я наконец-то слышала эту мелодию. Она исходила прямо из моего сознания. Я рефлекторно осмотрелась по сторонам. Мутное зрение не позволяло рассмотреть сквозь капли дождя того, кто играет.

Доски под Олей ещё раз треснули. Она провалилась ещё сильнее, завизжала от страха, и этот визг сливался с таинственной мелодией. Я из последних сил снова попыталась протянуть руку подруге.

Оля схватилась за неё, как за единственную опору. Пальцы у нас обеих были ледяные, скользкие от дождя. Я сжала изо всех сил и потянула. Она застонала, но не от боли — от ужаса. Я чувствовала, как мост медленно проседает.

Я потянула сильнее. Оля подалась вперёд, высвободила ногу, и я рванула её на себя. Мы обе повалились на мост. Мокрые доски хрустнули под нами, но выдержали. Я прижала Олю к себе на несколько секунд, взглянула на серое небо над нами. Дождь падал на лицо, стекал по вискам. Мы медленно поползли в сторону леса, в сторону бывшего дома Лесниковых.

— Ты как? — тихо спросила я, не узнав собственный голос, когда мы уже выбрались.

— Спасибо, — Оля не ответила на мой вопрос.

Мы не договаривались, но синхронно зашагали в сторону кладбища. Сил не было, но мелодия пианино — была.

— Ты слышишь её, да? Это то, что ты расследовала все эти годы? — спросила Оля, отдышавшись.

— Ты видела материалы на моём столе? Да, я расследовала пропажу Вани, — тихо призналась я. — Кажется, теперь я поняла, куда он делся.

— Это он играет... — докончила мою мысль Оля. Я кивнула.

Мы уже почти обошли сгоревший дом. С него всё начиналось: вся эта мистика, мои сны, пропажа Вани. Дом выглядел более тёмным, древесина набухла. В конце концов, именно я помогала убирать его территорию пару дней назад. Кто бы мог подумать, что именно с этого начнётся вся эта история. Оля вновь погладила свой крестик пальцами. Чем ближе мы подходили к кладбищу, тем громче в голове играла мелодия.

Когда мы наконец обошли сгоревший дом, я обомлела. Перед нами легли ряды могил, тёмных и безмолвных, как спящие под землёй дома. Я не хотела сюда идти, но ноги несли. В траве хлюпало, земля набухла от воды, и казалось, что она мягко проседает под каждым шагом. Оля остановилась и я вместе с ней.

На перекрёстке, в центре деревенского кладбища, стояло пианино. Большое, неестественное, невозможное. Фиолетовое. И этот цвет в серой предрассветной мгле был как синяк, как запёкшаяся рана. Крышка открыта, клавиши белели, будто зубы. Дождь барабанил, стекал по лакированным бокам, капли вспыхивали и гасли, срываясь с краёв. Пианино не выглядело принесённым. Оно выглядело выросшим из земли, как чужеродный камень, который всегда был здесь, но открылся только сейчас.

За ним стоял Пианист. Он сидел неестественно прямо, будто его позвоночник не гнулся вовсе, а тело было собрано из сухих деревянных частей, на которые кто-то натянул чёрный костюм. Лицо казалось маской, слепленной из старой, пожелтевшей бумаги: кожа обтягивала скулы так, что под ней угадывалась каждая кость, а вокруг рта и глаз лежали глубокие заломы, точно восковые трещины. В неверном свете дождя лицо отливало зеленоватой бледностью, как у утопленника. Он смотрел перед собой, не мигая, и взгляд этот был пустым, бездонным, как вода между могильных плит. Только руки жили — длинные, высушенные, с кривыми пальцами, которые лежали на клавишах, как пауки. Грудь не вздымалась. Он не дышал. И при этом продолжал сидеть здесь, под дождём, на кладбищенском перекрёстке, как вещь, которую забыли забрать с похорон. Я точно помнила это существо, но не видела его в реальной жизни. Он казался знакомым, но в то же время таким чужим.

Сзади, в двух шагах, стояла Ева. Она не плакала, не звала нас. Просто смотрела на пианиста так, как смотрят на огонь — заворожённо, без мыслей, без страха. Её светлый сарафан в мелкий цветочек покрылся грязью, был насквозь мокрым. Рядом, на металлическом заборчике случайной могилы, висела её бежевая панамка, которая из-за дождя казалась серой. Руки висели вдоль тела, на запястье всё так же находилась фенечка из цветных ниток. Она не замечала ни дождя, ни меня, ни Олю. Только спину Пианиста и его руки, лежащие на клавишах.

Оля бросилась первой, а я за ней. Страха перед существом изначально не было, но он появился потом, когда Ева начала медленно приближаться к Пианисту.

— Стой! — синхронно закричали мы с Олей.

Ева не отреагировала. Мелодия уже была максимально громкой, казалось, что из ушей сейчас пойдёт кровь. Теперь я знала, кто играл внутри горящего дома в моём сне.

Ева протянула руку. Оставалась пара сантиметров до того, как она нажмёт белоснежную клавишу. Этого не произошло. Оля со всей силы дёрнула сестру за плечо, навалилась и потянула прочь от пианино. Я схватила Еву за вторую руку, потянула в сторону, от инструмента. Ноги вязли в раскисшей земле, дождь хлестал по лицу, волосы облепили щёки. Ева рвалась обратно, возмущённо что-то шептала, то ли молила, то ли звала его. Пианист продолжал играть, не глядя на нас, и музыка шла за нами, липкая, как дым. Мне казалось, что пианино притягивает её, держит, не отдаёт.

Мы тащили Еву через дорожку, через лужу, которая успела разлиться между могил. Ноги оскальзывались, я едва не упала, но удержалась, уцепившись за Олю. Ева выворачивалась, тянулась назад, её лицо было белое, глаза широко распахнуты, а по щекам текли не то слёзы, не то капли дождя. Она что-то шептала, но я не разбирала слов. Только её пальцы, холодные, как у мёртвой, сжимали мою руку.

Когда мы отошли на десяток метров, Ева обмякла. Сначала затихла, потом опустила голову, и плечи её затряслись. Оля обняла её, прижала к себе, как маленькую. Я сидела рядом, мокрая насквозь, и не могла отвести взгляд от пианино. Оно всё ещё стояло на перекрёстке.

— Что вы наделали?! Это был Ваня! — возмущённо сказала Ева. Её голос дрожал. Оля молча обнимала её.

— Нет. Это не Ваня. Это не человек, — тихо ответила я, всё ещё глядя на существо.

Пианист ударил по клавишам всеми пальцами. Мелодия стихла. Он медленно повернул голову к нам. Его глаза были полны пустоты. Пианист и его инструмент стал полупрозрачным, контуры поплыли. Он стал напоминать отражение в мутной воде, в грязной луже. Дождь проходил сквозь него, не оставляя следов, будто инструмент больше не принадлежал этому миру.

Эпилог

Отрывок газеты «Районный вестник»

Минувшая ночь стала одной из самых страшных в истории посёлка Заречный. Около четырёх часов утра на окраине посёлка загорелся жилой дом, принадлежавший семье Хромовых. Пожар заметили слишком поздно: деревянная постройка вспыхнула быстро, и к прибытию пожарных от неё остались лишь обугленные стены. Внутри обнаружены тела трёх человек: Виктора Андреевича Хромова, его супруги Раисы Павловны и их старшего сына Алексея, известного в посёлке под прозвищем Штык. По предварительной версии, причиной возгорания стал поджог. Личность поджигателя установить пока не удалось.

Той же ночью скончалась Нина Андреевна Крылова. Она была доставлена в районную больницу с обострением хронической болезни лёгких, однако спасти её не удалось. Для Заречного это невосполнимая утрата. Нина Андреевна до пенсии много лет возглавляла местную школу и сельсовет. Она знала каждую семью в посёлке, помогала словом и делом, не отказывала никому и никогда не делила людей на своих и чужих. Наследство Нины Андреевны будет разделено между двумя дочерьми — Алисой Крыловой, проживавшей с матерью в Заречном, и Верой Синициной, которая после замужества переехала в Москву и последние годы не навещала родительский дом.

Также стало известно, что найдены сёстры Ольга и Ева Лесниковы, пропавшие накануне. Девушки живы, их состояние оценивается как удовлетворительное. Они провели в лесу больше суток, однако серьёзных травм удалось избежать. Сейчас сёстры находятся под наблюдением медиков. Они покидают посёлок и от комментариев воздерживаются. Причины их исчезновения не разглашаются. По словам жителей Заречного, девушки долгое время не появлялись в посёлке и приехали лишь навестить родовое место.

Отдельно жители Заречного отмечают самоотверженность односельчан. Поисковые группы вышли на рассвете и прочёсывали лес несколько часов. Среди участников — Арсений Ковалёв, который вместе с другими добровольцами помогал искать пропавших минувшим днём. Именно он сообщил о задымлении на окраине посёлка и оставался на месте до прибытия пожарных.

По факту пожара и гибели людей ведётся проверка. Обстоятельства произошедшего выясняются.