Пианино

Глава 1

Что можно сказать про Шэрон Ралк?

Да, по сути, ничего особенного. Вечно взвинченная, с бумажного цвета кожей, невысокого роста нескладная женщина непонятного возраста. Хотя, её мать, пусть и настоящий тиран, всегда и всем хвасталась – «А хорошо у меня дочка сохранилась, а? Любой стерве фору даст!». Казалось, её рост, первичные половые признаки и волосы на теле – попрощались с ней еще в двенадцать лет, когда ростовая линейка на приеме педиатра показала всего – лишь сто сорок семь сантиметров.

Пусть все это и было с ней на всю жизнь, но её изумрудные, большие, блестящие глаза в купе с необычно светлыми локонами говорили о том, что красота – лишь фикция, что беспощадно сожрет тех, кто не соответствует её общим стандартам. Но Шэрон вряд ли была ей по зубам.

За всей этой внешностью, одновременно странной и неземной – стоял ясный и острый ум. Уже в четырнадцать она была способна освоить все, к чему только могла прикоснуться. Отцовские записи по прикладной физике были всегда отредактированы детским подчерком. Джереми, её отец, даже не успевал начать злиться на неё, когда видел и понимал, что все новые записи были верны, а он – дилетант, который написал несколько десятков научных трудов и лишь испортил кучу бумаги.

Любые науки, любые языки, любые истории – не могли укрыться от её всепоглощающей жажды знаний. Она сознательно перечеркивала тезисы в учебниках, писала верные выводы рядом и всегда стояла на своем. Она спорила со всеми, кто хоть как-то намекал на то, что в чем-то разбирается.

Так что же можно сказать о Шэрон Ралк?

Она любила музыку. Она любила её так сильно, что когда отец увидел, эти большие глаза, наполненные слезами восторга у школы, он с улыбкой спросил её – «Дорогая Шэрон, что же случилось?»

Слегка надрывно, она принялась рассказывала о пианино. О его размерах, о его звуке, об этих рычажках, о величественном виде и грации, с коими он предстал перед ней в классе музыкальных искусств. Она всю дорогу говорила лишь о клавишах, до которых едва смогла дотянуться. О нотах, что стояли рядом на пюпитре. Но больше всего, она говорила о какой-то комбинации нот, что, если сыграть их – произойдет нечто поистине удивительное.

- И что же ты хочешь от меня, детка? – спрашивал её отец.

- Пианино! Непременно деревянное и большое! – скорее требовательно, чем по – детски, залепетала Шэрон.

Отец не мог отказать ей. Её большие зеленые глаза смотрели на него с невероятным проникновением, любовью и, казалось, какой-то жалостью. Джереми чувствовал, что скрыть что-либо от своей дочери, он не сможет никогда, а если у него что-то и получится, то не на долго. Тем более его цвет кожи, мешки под глазами и головные боли – вываливали больное нутро наружу, но, не будем об этом.

***

Джереми, следующим же утром, позвонил своему знакомому - Лансу. Ланс был кем-то вроде коллекционера различного рода «мусора». То тут, то там он находил диковинки из прошлого, отныне, никому не нужные, но так дороги они были сердцу, что в его доме оставалось место лишь для скромного дивана, чтобы было где спать. Все остальное пространство было занято крепкими стеллажами. На них можно было найти почти все.

- Дом Коттервилей, слушаю Вас. – раздался голос из трубки телефонного аппарата Джереми.

- Ланс, привет! Это я, Джереми Ралк. Слушай, не найдется ли у тебя старого пианино? – слегка тревожно спросил его Джереми. Он знал, что в каком-то роде, Ланс Коттервиль все – таки предпочитал оставлять все вещи себе, а не делиться или уж тем более, торговать ими.

- Слушай, сложный вопрос. А зачем он тебе? Ты, вроде как, состоятелен, чтобы купить и современное цифрофое «фоно». – гнусаво протянул Ланс.

- Шэрон просит, а ты знаешь, я не в том положении, чтобы отказывать единственной дочери. Она все, что у меня осталось. – жалостливо произнес в трубку Джереми.

- Да, о смерти Марты я наслышан, соболезную, но все же, Джереми, пойми и ты меня, я не продаю свои «экспонаты». Но, вполне могу указать на того, кто продает. – не без интереса выпалил Ланс.

***

Спустя час после разговора, Джереми ехал по указанному адресу на своем, видавшем виды, «Камаро» небесного цвета. Мимо пролетали, все как один, домики - двухэтажные уродцы Кленберри – лейн. Они были знамениты своим, как бы это не звучало, гротеском. Они были похожи на серые сараи, что достраивались в непонятной спешке. Вторые этажи были похожи на неудачные нагромождения, просто наваленные на основную постройку, и, казалось, могли просто уйти по наклону в любой момент.

Он припарковался у дома с номером 11482. В первом этаже зияли дыры, будь – то в доме происходила стрельба. Кое где от фасада отклеивались доски и прочая «косметика», что пыталась скрыть все недостатки постройки. От дома веяло чем-то неприятным – моторное масло вперемешку с тухлятиной и покошенной травой.

- Эй, здесь есть кто-нибудь? – крикнул Джереми в черноту оконной рамы.

Дверь со скрипом открылась. Из нее высунулась седая голова с сигаретой в зубах. Неопрятного вида старик, в белой майке, которая была в пятнах машинного масла, жестом пригласил Джереми в дом.

- Вот он, красавец! – хрипло говорил старик, выплевывая облака сигаретного дыма своему гостю в лицо.

- Сколько вы за него хотите? – Джереми торопился. Ему очень не хотелось задерживаться здесь, в череде этой смрадной кавалькады запахов и атмосферы. Казалось, стены источают только неприятные запахи и представляют на вид - плесневелый упадок.

- Ланс сказал мне, что ты ищешь по - настоящему особый инструмент. Две штуки баксов, и он твой. Я даже помогу тебе с его транспортировкой. – хрипло кашлянув, проговорил старик.

Выкинув сигарету в окно, старик присел за пианино, на которым были вычерчены инициалы С. Плакинтон. Откинув крышку клавиатуры, старик, размяв пальцы, принялся наигрывать нехитрую мелодию, которая была похожа на одну из тех, из современных мультиков, такая же безвкусная, раздражающая и простая.

Пианино звучало именно так, как помнил Джереми. Он тоже ходил на уроки музыки в старшей школе. Там было такое же «фоно», под аккомпанемент которого, весь класс пел песню на праздник дня независимости. Звучало ужасно, но они старались.

- Хорошо. – Джереми прервал своим согласием «музицирование» старика. – Я закажу грузчиков, они приедут к вам в течении дня. – бесстрастно, но с волнением выпалил Джереми. Они пожали со стариком друг другу руки и Джереми, будто убегая от невидимой, но явной угрозы, вышел из дома.

***

На следующий день, в субботу, в десять утра раздалась трель дверного звонка. Шэрон открыла дверь первой. Её взгляду предстал внушительный фанерный саркофаг транспортной компании. На одной из панелей был написан адрес и наименование груза, но Шэрон и так уже поняла, что таит в себе незамысловатый кейс.

Джереми спустился со второго этажа дома, выглядел он еще хуже, чем обычно. Он открыл створки гаража, грузчики вкатили пианино на гладкий и ровный пол, протянули Джереми документы о доставке и удалились прочь, пожелав хорошего дня.

Взяв со стола подходящий инструмент, Джереми принялся разрезать крепящие ленты саркофага. Затем, отделив одну боковину и сняв крышку, словно по волшебству, панели фанеры мгновенно упали по разные стороны света.

Казалось, в свете гаража и лучах солнца пианино выглядело не таким старым, как в доме на Кленберри – лейн. Наоборот, оно приобретало какую-то неимоверную притязательность. Рычаги были словно новыми, а от глянцевой лакированной поверхности пианино свет отражался в причудливых тонах рыжего и оранжевого цветов. Клавиатура словно звала Джереми, шептала у него в голове, говорила ему, какие клавиши стоит нажать, с какой интенсивностью и в каком порядке. Он повертел головой отводя все эти мысли словно наваждение.

Шэрон издала звук похожий одновременно на страх и искреннее удивление, она не сдержала эмоций, когда увидела деревянного исполина в гостиной дома, в котором жила со своим отцом. Она бережно погладила глянцевую поверхность, какая – то искра проскочила между кончиком её пальцев и поверхностью пианино, она вздрогнула. Немедля открыв клавиатуру пианино, она легонько ткнула одну из клавиш. Легким звуком трели летних птичек отозвался её новый друг. В следующую минуту она сидела на табуретке, перед пианино.

На этом фоне она выглядела словно маленькая птичка на нижней ветке старинного огромного дуба. Такое же белое пятнышко на рыжеватой глянцевой поверхности музыкального инструмента. Она не отрываясь смотрела на верхнюю крышку пианино, словно там таилась опасность, словно щель этой крышки сама смотрела на Шэрон.

Теперь, ударив по клавишам без какой – либо опаски, она изучала все те звуки, ноты, полутона, что издавал механизм пианино ударяя по струнам внутри, извлекая лаконичные мелодии, под командованием нового маэстро.

***

Шэрон много читала. О приемах игры на пианино, о прошлых и современных виртуозах не простого в освоении инструмента, о его устройстве, механизмах и струнах. Она не стала читать заунывные вещи описанные в теории музыки, ведь она собиралась заниматься практикой.

Днями напролет, а иногда и ночами, она садилась за старый инструмент и играла Баха, Брамса, Шопена, Чайковского, но искренне чувствовала себя в «своей тарелке», когда играла Лакримозу Моцарта. Казалось, Шэрон было подвластно все, но почему-то именно пианино в корне изменило её жизнь.

Приходив в отведенное для пианино место, она кокетливо здоровалась с ним, рассказывала, как прошел её день, как она скучала по этим упругим нажатиям клавиш. Потом, она давала инструменту время на ответ, он всегда был молчалив, но сидят перед ним на стуле, казалось, что Шэрон слышит его и шатающиеся время от времени шторы, были тому подтверждением.

Вся игра начиналась с разминки – Глинка «Полька». Она проигрывала её быстро. Метко нажимая на клавиши клавиатуры, она контролировала силу нажатия, расставляя акценты там, где это было больше всего нужно. Потом следовало еще несколько произведений, а потом, только импровизация.

Лихие и закрученные звуки, ноты, тона – все смешивалось в единую мелодию. Шэрон кивала головой в такт, только известному ей ритму. Громкость выходила на какие-то новые уровни. Её игру могли слышать немногочисленные соседи. Доставщик почты и вовсе останавливался возле дома, откуда лилась никому неизвестная мелодия. Он стоял там, прямо у забора, открыв рот и смотря сквозь стену, как будто, на саму Шэрон. Он аплодировал, когда мелодия затухала и прислонял палец к губам, когда новая соната была готова вырваться наружу.

***

В один из дней, Шэрон, как никогда спешила домой. К своему любимцу. Зайдя в дом, она, почему-то насторожившись больше обычного и замерла. На пороге кухни лежал её отец.

Шэрон уже не была подростком, но жила в доме отца. С каждой неделей ему становилось все хуже и хуже. Рак прогрессировал, сжирал его сразу частями, не оставляя возможности выжить и выговорить хоть слово.

Скорая приехала очень быстро. Носилки, два фельдшера и Шэрон ехали в больницу, что была не так далеко, от их жилого района. Моментально, как в фильмах, влетая в двери и раскрывая их, каталка с Джереми и подведенной к нему кислородной маской следовала в операционную.

Убрав руки на колени и согнувшись, Шэрон плакала в комнате ожидания. Она предполагала, что этот день неизбежно настанет, она знала, что смерть – естественный цикл и этого не надо бояться. Она не боялась, она лишь утопала в своей несостоятельности и неспособности дать отцу еще пару лет жизни.

Спустя три часа в комнату вошел врач. Ему не в первой было говорить кому-то плохие новости, словно диктор рассказывающий о чудовищной аварии. Он посмотрел на Шэрон. В её изумрудных глазах царила печаль и беспомощность, рука нервно дергала длинные волосы.

- Ваш отец в коме, честно говоря, не знаю, удастся ли нам спасти его, но мы приложим все усилия к этому. – он пытался скрыть в голосе очевидную трагедию. И Шэрон это прекрасно понимала.

***

Полностью разбитая, раздавленная, но трезво мыслящая Шэрон все-таки добралась до дома. Утирая слезы рукавом платья, открыв дверь она продвинулась внутрь дома. Зашла на кухню, налила в свою любимую кружку воды, с остервенением выпила её и бросила в раковину.

Сил не было ни на что, даже играющее в лунном свете пианино не привлекало её. Из него лилась мелодия трагедии. Шэрон узнала её, она знала её ещё со времен похорон матери – Шопен, Соната номер два, третья часть, траурный марш. Она автоматически проиграла мелодию у себя в голове, представляя, как она ставит пальцы на клавиши, как со скорбью и болью по отцу, отдаются импульсы от клавиш в её пальцы.

Вспышка, осознание, страх. Все чувства пришли к ней внезапно. Подкосили ноги, холодок забрался под одежду и вместо летней прохладной ночи, она ощутила, как маленькие волоски на её спине встают дыбом, а мозг кричит только одну фразу – «Беги!».

***

Ноги совсем не держали её. Рациональность и разум отошли на второй план, уступив место первобытному ужасу в мгновение окутавшим девушку. «Старые пианино не могут играть сами по себе…» - сверлило у неё в мозгу. Неприятная мысль о том, что те фильмы ужасов, про привидения, все-таки, окажутся правдой.

Она сползла по кухонному гарнитуру вниз. Закрыв лицо руками она все еще четко слышала Траурный марш. Каждая нота, каждый звук отдавался напрямую в её нутро, сводил желудок и подкашивал ноги.

Вдруг, мелодия затихла. С четким стуком захлопнулась крышка клавиатуры на пианино, был слышен скрип табуретки, что отодвинулась от пианино и наступила тишина. Ровно та тишина, которую описывают люди, внезапно потерявшие слух. Словно вата и поролон окутывают вас, вы пытаетесь кричать, но все, что вы можете услышать это биение вашего сердца.

Шэрон старалась дышать тише, явно боясь привлечь чье-то внимание. Она отлепила от лица правую руку, потом левую, осмотрелась вокруг и пыталась подняться. Звуки вернулись, узнаваемый шелест листвы за окном, резкий вздох с которым она встала на ноги, которые вместо костей были заполнены ватой. Она прошла чуть дальше и высунула голову в гостиную.

Луна освещала инструмент. Тот самый инструмент, который минуту назад мог стать внезапной причиной разрыва сердца у юной девушки. Такой любимый инструмент, который за пять минут смог сбросить с себя всю притязательность и стать каким-то чужим. Словно она стащила его из чьего-то дома, вероломно, не заплатив ни цента.

Звук мобильного телефона вывел её из ступора.

- Мисс Ралк, сожалею, но ваш отец скончался пять минут назад, так и не придя в сознание, соболезную вашей утрате.

Ни сказав ни слова, она сбросила вызов и снова заплакала.

***

На похоронах Джереми был весь научный отдел, немногочисленные друзья, любимая дочь. Коллеги искренне соболезновали единственной родственнице, она могла лишь учтиво принимать их горесть и слова, которые вряд ли что-то смогут изменить. Его больше нет и не будет. Он ушел туда, где, возможно лучше, чем здесь. Туда где нет никаких болезней, туда, где он будет ждать её очереди.

Все закончилось быстро. Священник скупо прочитал о том, что очередной и любимый сын из паствы господа упокоился с миром. Что он был любящим отцом и прекрасным человеком. Джереми и правда был им. Для своей дочери он делал все, старался понравиться и угодить ей всем тем, чем мог, зная, что ему не долго осталось. Он смог дотянуть до её двадцатилетия. Он даже выучил кое – что из тех произведений, обучающие ролики на которые есть на всех видео-хостингах.

***

С кружкой чая, сидя в гостиной Шэрон вспоминала, каким он был последнее время. Задумчивым, бледным, но, когда она приходила домой, всегда улыбался ей, не обращая внимания на боль. Он любил её, она все, что у него было. Она любила его, ведь он всегда поддерживал её и жил для неё.

Пианино стояло не тронутым с того дня, как первобытный ужас нашел лазейку в её мозгу. На нем слегка залежалась пыль, табуретка так и стояла на том самом месте, Шэрон искренне боялась притронуться к пианино.

Допив чай, она вернулась на кухню, сполоснула кружку и хотела уже пойти спать, как вдруг резкий скрипучий звук потревожил её слух. Она выглянула в гостиную, крышка клавиатуры медленно ползла вверх, тем самым забирая твердую землю из-под ног Шэрон.

Скрипнула табуретка, слегка проехавшись по полу, пианино заиграло траурную мелодию, как и тогда. Минорные ноты и темп были слегка сбивчивыми. Шэрон боязливо слушала этот «концерт», ведь от страха, сковывающего её, она не могла и пошевелиться. То тут, то там были маленькие ошибки, на одном моменте клавиша была нажата недостаточно сильно, потом и вовсе была нажата не та клавиша. Но мелодия не теряла от этого, ровным счетом, ничего.

Когда мелодия погасла, и табуретка сама по себе отодвинулась на место, а крышка клавиатуры, резко хлопнув, приведя Шэрон в чувство – закрылась, опять пришла секундная тишина, та самая.

Шэрон собралась с силами. На ватных ногах она подошла к своему любимцу, нежно погладила его и произнесла - «Не пугай меня так больше, прошу.». И поднялась наверх.

***

Так что же можно сказать про Шэрон Ралк?

Она смогла вновь играть на пианино. Смогла смириться с тем, что всех, кого она любила уже не вернуть. Но ярким напоминанием, а вместе с тем, улыбкой, она, после работы, всегда встречала своего друга, произвольно играющего одну и ту же мелодию, но теперь уже без ошибок.

Она закрыла крышку клавиатуры, отодвинула табуретку, встала и попрощалась с инструментом, нежно погладив его кончиками пальцев по крышке, на котором были вычерчены инициалы Д. Ралк.