Петушара

Глава 1

Ноябрь. Слякоть. Небо такое серое и низкое, что кажется, будто оно нависло над крышами, чтобы раздавить их своей тяжестью. Дождь барабанил по жестяной крыше старого дома на окраине уже четвёртый день подряд. За окном — ни огонька. Только чёрная жижа, в которой тонут остатки дороги, и редкие голые деревья, торчащие из земли как обглоданные кости.

В доме пахло сыростью, махоркой и старой деревянной мебелью, которую не переставляли со времён, когда здесь ещё жил прадед. Горела одна-единственная керосиновая лампа, и её жёлтый свет вырывал из темноты лишь маленький пятачок комнаты, где на старой скрипучей кровати сидели двое детей.

Антону было семь. Ева — пять, но она считала себя взрослой, потому что умела завязывать шнурки и знала, что такое смерть, хотя никто ей этого не объяснял.

Они не спали уже второй час. Антон ворочался под драным одеялом, пинал брата? нет, сестру? — чёрт разберёт, — и канючил:

— Мам, ну расскажи ещё. Не ту, где баба Яга. Тоска зелёная. Расскажи страшную.

— Да, страшную! — подхватила Ева. Она сжимала в руках куклу. У куклы была оторвана голова и пришита нитками наспех, так что она смотрела в сторону, и это делало её похожей на жертву аварии.

Мать сидела на краю кровати. Её звали Галина. Сорок три года. Волосы седые у корней, лицо в морщинах, руки в мозолях. Работала на птицефабрике, пока та не сгорела дотла. Потом — уборщицей в сельсовете. Потом нигде, потому что работы в Гнилых Прудках не было уже лет семь. Жили на пенсию, которую платили за её отца, ветерана, но он умер, и теперь приходилось выкручиваться.

Она докурила сигарету, затушила о край стола и задумчиво посмотрела на детей. Потом перевела взгляд на окно. Там, за стеклом, была сплошная тьма. Ни луны, ни звёзд. Только дождь и ветер, который выл в печной трубе.

Она вздохнула, глубоко и тяжело, как человек, который знает, что дети всё равно будут просить, пока не сломаются.

— Вы хотите страшную? — спросила она. — Я расскажу вам такую, что сами потом спать не будете. Но предупреждаю: это не выдумка. Это случилось на самом деле.

Дети притихли. Антон даже перестал возиться и сел прямее.

Галина выпила из кружки тёплой воды с мёдом, которую ей дал сосед за то, что она принесла ему молока, и начала.

— Это было в 1950 году. Тогда вашей бабки ещё и в помине не было. Не то что вас. В нашей стране шло всё, что вы не представляете: голод, холод, страх. Люди не знали, что завтра — кто-то может прийти и забрать всё. В этом аду жил один мужчина. Сорок лет. Настоящее его имя никто не помнит. Но все звали его Серёгой.

Она помолчала.

— Он жил здесь. В Гнилых Прудках. Был плотником. Имел жену, которая умерла от тифа, и дочь, которой было девять лет. И вот с этой дочерью он сделал такое, о чём даже в самых грязных разговорах не говорят.

Галина посмотрела на детей. Ева нахмурилась, не понимая, а Антон побледнел — он уже знал, о чём речь, потому что в школе мальчишки шептались.

— Его схватили не сразу. Два года он это скрывал, пока соседи не заметили. Тогда пришли люди в форме. Они выломали дверь, вытащили Серёгу на улицу, избили его перед всем селом. И повезли в город. Там суд был быстрым — как у нас всегда. Десять лет строгого режима. И отправили его в лагерь, на лесоповал, где люди умирали от холода, работы и друг друга.

Галина снова затянулась. В комнате повисла тягучая тишина, нарушаемая только завываниями ветра.

— Но самое страшное ждало его не в суде. И не на работе. Самое страшное ждало его в бараке, где он оказался с другими.

Она откашлялась и продолжила, и голос её стал ниже и суше.

— Зона. 1951 год. Лагерь "Красный Угол", где-то за Уралом.

Серёга впервые переступил порог барака в конце ноября. Мороз был такой, что даже выдыхать было больно — воздух резал лёгкие, как битое стекло. С собой у него было только одно: бушлат на вате, который ему выдали, и пустая фляга. Ничего больше.

В бараке пахло так, что у него закружилась голова. Смесь пота, мочи, гнилого дерева и подгоревшей баланды. На нарах в два яруса лежали люди. Они не были похожи на людей. Кожа серая, глаза впалые, руки в язвах. Все смотрели на него, как волки смотрят на раненого оленя, который только что вошёл в их стаю.

Он знал, как его называют на зоне. "Опущенный". Это слово он слышал и раньше, но не знал, что оно значит на самом деле.

В первую ночь он лёг спать на пустые нары, которые ему указал старший. Было так холодно, что он не мог закрыть глаза. Он дрожал под одним тонким одеялом, которое ему выдали, и смотрел в потолок, где между досок сочился иней.

— Эй, ты. Новенький, — раздался голос с верхнего яруса.

Серёга повернул голову. Там, в темноте, сидел мужчина с лицом, изрезанным шрамами. Не человек — зверь. Лысый, сломанный нос, глаза — как две чёрные дыры.

— Ты кто такой? За что сел?

Серёга молчал. Он не хотел говорить. Но мужчина спрыгнул вниз, подошёл к нему вплотную и схватил за горло.

— Я тебя спрашиваю, урод! За что?!

— За... за дочку, — прохрипел Серёга.

Тут же он понял, что совершил ошибку. Потому что лицо мужчины сначала окаменело, а потом на нём появилась такая улыбка, от которой Серёге стало хуже, чем от холода.

Мужчина отпустил его и громко, на весь барак, крикнул:

— Слышите, пацаны? У нас тут "опущенный" поселился! Детская душа, ёптить!

И тогда началось то, что Серёга помнил каждую минуту, каждый час, каждый день своей последней жизни.

Они не били его. Сначала нет. Бить было бы слишком просто. Они делали другое. Они ломали его по кусочкам. Каждый день по чуть-чуть, как ребёнок, который отрывает крылья у мухи, чтобы посмотреть, как она будет ползать без них.

На второй день его отвели в туалет. Там, в общем сортире, где из дыр в досках вниз падала жижа, его поджидали трое. Они заставили его встать на четвереньки и мыть пол языком. Он отказывался, но они били его по почкам, пока он не упал. Потом один из них наступил ему на голову и прижал лицом к грязному дереву, где засохла кровь и нечистоты. Он плакал. Ему было сорок лет, но он плакал, как ребёнок, которого бьют.

На третий день они раздели его догола. На морозе, у барака. Двадцать градусов ниже нуля. Он стоял, прикрывая руками пах, а они смеялись и бросали в него кусками льда. Потом они заставили его бегать вокруг барака, пока он не упал. Он пролежал на земле почти полчаса, пока кто-то не сжалился и не вылил ему на спину ведро горячей воды — чтобы он не умер и не лишил их удовольствия.

На четвёртую ночь они взяли его в основную. Этого он боялся больше всего. Всю предыдущую неделю он слышал ночью звуки из соседних углов: стоны, хрипы, приглушённые крики. Он знал, что там делают. Он молился, чтобы его не тронули.

Но они тронули.

Они пришли за ним в полночь. Четыре человека. Старший — тот самый лысый со сломанным носом. Они скрутили ему руки, заткнули рот тряпкой, пропитанной махоркой, чтобы не кричал, и поволокли в дальний угол барака, где никто не видел.

Там, на грязной подстилке из рваных портянок, они сделали с ним то, что делали с женщинами в своих самых чёрных снах. Первый просто взял его, как вещь, не думая о боли. Второй был более извращённым — он бил его по лицу, пока Серёга не перестал дышать носом. Третий засунул ему в рот кусок тряпки и смеялся, когда тот давился. Четвёртый просто сидел и смотрел, куря самокрутку, и комментировал.

Это длилось часа два. Может, три. Серёга потерял счёт времени. Он помнил только бесконечную боль в заднице, разрывающую его изнутри. Помнил, как он пытался вырваться, но они держали его крепко. Помнил, как его рвало на себя от боли, но он не мог даже откашляться, потому что тряпка не давала.

А когда они закончили, они не ушли. Они встали над ним, и старший сказал:

— Теперь ты наш. Понял? Ты петух. Ты служишь нам. И когда мы захотим, ты будешь делать то, что мы скажем. Иначе мы сделаем так, что ты сам попросишь смерти. И мы не дадим тебе её.

Наутро он не мог встать. Бёдра были в кровоподтёках, по спине стекала засохшая кровь. Он лежал и смотрел в потолок, слёзы смешивались с грязью на его лице. Он не хотел больше жить. Он хотел, чтобы всё кончилось.

Но это не кончилось.

Это продолжалось месяцами. Четыре месяца. Каждую неделю — по несколько раз. Иногда они брали его вчетвером. Иногда впятером. Иногда они просто заставляли его стоять на коленях перед бараком, пока все проходили мимо и плевали в лицо. Иногда они заставляли его есть из собачьей миски, потому что "петухи не едят как люди".

Он потерял счёт дням. Он перестал чувствовать свою жопу — она превратилась в сплошную рану, которая никогда не заживала. Ему давали хлеб и баланду только когда он выполнял то, что требовали. Он забыл, как выглядит солнце, потому что его держали в "курятнике" — маленькой кладовке без окон, где было так холодно, что он обмораживал пальцы ног.

Но хуже всего было то, что он больше не мог плакать. Слёзы кончились. Вместо них осталась пустота. Он стал тенью человека. Он выполнял приказы механически — вставал, шёл, ложился, открывался. Внутри него что-то умерло.

В ту ночь, когда всё закончилось, было особенно холодно. Середина ноября, ветер завывал так, что казалось, будто сам ад выл наружу. Его взяли снова. В этот раз их было пятеро. И они делали это особенно жестоко — как будто наказывали его за то, что он ещё жив. Один из них нанёс ему удар ногой в живот, и Серёга почувствовал, как что-то лопнуло внутри.

Они оставили его лежать на холодном полу. Он не мог дышать. Каждый вдох давался с трудом, в груди булькало. Кровь шла из носа, из ушей, из задницы. Он лежал и смотрел на доски потолка, и последнее, что он увидел перед тем, как закрыть глаза, была щель, через которую просачивался тусклый свет утренней зари.

Он подумал: "Хоть бы не просыпаться". И закрыл глаза.

Он умер.

---

Галина замолчала на несколько секунд. Дети не дышали. Даже ветер затих, будто слушал вместе с ними.

Глаза Антона были широко открыты. Ева обхватила себя руками и вжалась в стену.

— Он... он правда умер? — шёпотом спросил Антон.

Галина кивнула.

— Да. Он умер. Но знаешь, что самое страшное? Он не ушёл.

Она снова затянулась сигаретой. Теперь дым клубился над её головой, и в свете лампы он казался призрачным.

— Когда он умер, его душа не ушла в рай или ад. Потому что его тело было использовано, как грязная вещь. Его душу изнасиловали так же, как тело. И она не смогла покинуть этот мир. Она зависла между.

Галина наклонилась вперёд, и её голос стал почти шёпотом.

— И там, в этом междумирье, к нему пришёл человек в шляпе. Высокий. Тощий. Лица не было видно — только поля шляпы и два холодных глаза, которые светились тускло-зелёным. Человек заговорил с ним, и голос его звучал как шёпот ветра:

— "Ты хочешь жить? Ты хочешь отомстить?" — спросил человек в шляпе.

И Серёга, который уже ничего не боялся, потому что бояться ему было нечего, кивнул.

— "Я дам тебе вторую жизнь. Ты будешь не человеком. Ты будешь птицей. Петухом. Но не простым — призрачным. Ты сможешь летать. Твой крик будет как удар молнии. Но помни: душа твоя теперь принадлежит мне. Когда я захочу — я приду за ней".

Серёга согласился. Потому что у него не было выбора. Или — или.

— Когда он открыл глаза, он уже не лежал на холодном полу в бараке. Он сидел на заборе, за которым начинался лес. Была ночь. Он хотел пошевелить рукой — но руки не было. Вместо неё было крыло. Прозрачное, как лёд. Он посмотрел на себя и увидел, что он — петух. С красным гребнем, с острым клювом, с горящими красными глазами, в которых горела вся его невыплаканная боль.

Он взмахнул крыльями — и взлетел. Впервые за всю свою жизнь он был свободен. Он парил над лесом, как тень, и впервые за долгие месяцы он почувствовал... покой. Но покой длился недолго. Потому что он услышал, как внизу, в деревне, кто-то смеялся. Кто-то, кто не знал боли. Кто-то, кто жил в тепле и безопасности.

И тогда он открыл клюв и закричал.

---

Галина остановилась и посмотрела в окно. Там по-прежнему была тьма. Но ей показалось, что за окном мелькнула тень.

— Его крик, — продолжила она уже тише, — это был не звук. Это была смерть. Когда он кричал, у людей лопались барабанные перепонки. Из глаз текла кровь. Из ушей — тоже. Окна вылетали в щепки. И человек падал замертво, потому что его мозг не выдерживал этой частоты. Его крик был такой силы, что в радиусе ста метров не оставалось ни одного живого существа.

Она положила руку на колено Антону.

— С тех пор он рыщет по ночам. Его зовут Петушара. Он ищет тех, кто заслужил наказание. Тех, кто мучает слабых. Тех, кто живёт за чужой счёт. Он не разбирает года или обстоятельства — он видит суть человека. И если ты заслужил, он придёт.

Она замолчала.

Дети сидели бледные, не дыша. Даже игрушка выпала из рук Евы.

— Мам... — тихо сказал Антон, — а это... это правда?

Галина посмотрела на него.

— Я не знаю, правда ли это, Антон. Но моя бабка рассказывала мне это. Её бабка — ей. И говорили, что в нашем лесу, где дорога уходит к болотам, видели его. Красный свет. Гребень. И когда он рядом, все петухи молчат.

Она встала, поправила фитиль лампы.

— Теперь спите. Хватит страшилок.

Она погасила лампу, и комната погрузилась в темноту. Но прежде чем выйти в коридор, она взглянула в окно.

В ту секунду, когда тьма сгустилась окончательно, она увидела что-то на краю леса. Что-то красное. Оно горело, как два уголька, и было похоже на гребень. А потом раздался звук.

Это был не крик. Это был визг, который пронзил всю деревню, как нож. Такой высокий, что у Галины заложило уши и на секунду потемнело в глазах.

Она схватилась за дверной косяк. Сердце колотилось, как бешеное.

"Всё нормально, — сказала она себе. — Это ветер. Просто ветер".

Но она знала, что это не ветер.

Потому что когда она повернулась к лесу, она отчётливо увидела силуэт птицы на ближайшем дереве. Птицы с горящими красными глазами.

Она не стала смотреть больше. Она закрыла дверь комнаты и отошла в коридор, где села на пол, обхватив колени, и просидела так до самого утра, слушая, как ветер играет в печной трубе.

Дети в комнате не спали. Они слышали всё. И они тоже смотрели в окно, вглядываясь в черноту, и ждали, когда этот красный свет вернётся.

Но он не вернулся.

По крайней мере, в ту ночь.

Ночь только начиналась. И Петушара был где-то рядом.

---

Конец первой главы.

Глава 2

После того как мать вышла и закрыла за собой дверь, в комнате воцарилась тишина. Но не та, спокойная, когда хочется спать. А та, тягучая и липкая, когда каждый скрип половицы кажется шагом, а каждый шорох — дыханием за спиной.

Антон лежал на спине, уставившись в потолок. Там, на старой побелке, в свете уличного фонаря (который, кстати, не работал уже месяц, но ему казалось, что он видит) проступали трещины, похожие на ветви деревьев. Ева свернулась калачиком на своей половине кровати, натянув одеяло до самого носа. Кукла с оторванной головой лежала рядом, и её пустые глаза смотрели куда-то в сторону.

— Спишь? — шёпотом спросил Антон.

— Нет, — так же тихо ответила Ева.

— И я нет.

Прошло ещё несколько секунд. Ветер за окном стих, и в наступившей тишине стало слышно, как в печной трубе что-то постукивает — то ли сажа, то ли мелкие камешки, занесённые ветром.

— Антон, — позвала Ева.

— А?

— Ты веришь?

Он повернул голову к сестре. В темноте он видел только её силуэт и блеск глаз.

— Во что?

— В Петушару, дурак.

Антон фыркнул и перевернулся на бок, лицом к стенке.

— Нет, конечно. Это просто сказка. Мама же сама сказала.

— Сказала, — согласилась Ева. — Но она говорила так, будто сама верит.

— Она просто хотела нас напугать, чтобы мы заснули. Это работает. Я вон уже хочу спать, а не боюсь.

— Врёшь. Ты боишься.

— Не боюсь!

Антон резко сел на кровати. Одеяло упало, и он почувствовал, как холодный воздух коснулся спины. Но он не стал укрываться, чтобы показать, что ему не страшно.

— Слушай сюда, мелкая. Это обычная страшилка, как те, что рассказывают в лагере у костра. Про пионеров, которые не вернулись из похода, про чёрную руку, про гроб на колёсиках. Все знают, что это выдумки. Просто чтобы детей пугать.

— А как же тот мужик, который умер? — не унималась Ева. — Мама говорила, что он правда жил. Прямо здесь, в Гнилых Прудках.

— Ну и что? Жил, может быть. А может, и нет. Моя бабка рассказывала, что в её деревне тоже был один такой. В 30-х годах. Его поймали за воровство и убили, а потом говорили, что он по ночам приходит к тем, кто брал чужое. И что? Все живы до сих пор.

Ева помолчала. Потом заговорила, и в голосе её появилась та настойчивость, какая бывает только у маленьких детей, когда они уверены, что взрослые ошибаются.

— Но мама сказала, что его опустили. Что он стал петухом. Что он мстит.

— "Опустили" — это просто слово, — отмахнулся Антон. — У нас в школе мальчишки говорят "опустили" про тех, кто слабый. Это не значит, что из них делают птиц. Это значит, что их бьют или заставляют делать что-то стыдное. Ты вообще понимаешь, что такое "опустили"?

Ева покачала головой. Она не понимала. Ей было пять, и такие вещи были за гранью её понимания. Но она понимала одно: в голосе матери был страх. Настоящий страх.

— А крик? — спросила она. — Мы все слышали. Этот звук. Ты слышал?

Антон нахмурился. Он слышал. Конечно, слышал. Тот самый визг, от которого закладывает уши и сердце уходит в пятки. Но он не хотел признаваться, что ему было страшно.

— Это ветер, — твёрдо сказал он. — Или птица. Обычная сова. Они орут иногда так, что можно подумать — это человек кричит. Однажды у нас под окном сидела сова, я сам видел. Она орала так, что я думал, маму убили. А это просто сова.

— А красный свет? Глаза?

— Это свет от машины. Или от фонарика. Кто-то шёл через лес, вот и всё.

Ева вздохнула.

— Ты просто не хочешь признавать, что боишься.

— А ты просто маленькая дура, которая верит во всё, что говорят.

Ева обиженно надула губы. Она не знала, как убедить брата, но внутри неё сидела уверенность, которую не могло поколебать ни одно разумное объяснение. Она чувствовала. Просто чувствовала, что Петушара существует.

— Антон, — тихо сказала она, — а если он придёт?

— Кто?

— Он. Петушара. Прямо сейчас. Вдруг он уже здесь, в доме? Или под окном стоит?

Антон не выдержал. Он резко повернулся к окну и широко распахнул штору. За стеклом была только тьма. Никаких красных глаз. Никаких птиц. Только мокрые ветки дерева, которые качал ветер.

— Видишь? — он хлопнул ладонью по стеклу. — Никого нет. И не было. Всё это выдумки для маленьких. Тебе уже пять лет, пора бы отличать сказку от правды.

Он опустил штору и лёг обратно. Но внутри него всё равно что-то дрожало. Потому что когда он открыл штору, ему показалось, что в глубине леса мелькнул красный огонёк. Но он отогнал эту мысль.

— Спокойной ночи, — буркнул он.

— Спокойной ночи, — тихо ответила Ева.

Несколько минут они молчали. Потом Ева сказала:

— А если он всё-таки придёт, я скажу ему, что ты не верил. И он тебя заберёт.

— Заткнись, — зло ответил Антон. — Никто никого не заберёт. Спи давай.

— А ты не спишь, потому что боишься.

— Я не боюсь! — почти закричал он, но тут же прикусил язык, чтобы не разбудить мать.

Он сел, сжал кулаки и посмотрел на Еву.

— Слушай, мелкая. Я тебе сейчас докажу, что это всё чушь. Хочешь?

— Как?

Он встал с кровати. Босиком, в одних трусах, он подошёл к двери, ведущей на улицу. Эта дверь выходила в маленький коридорчик, а оттуда — на крыльцо, прямо в ночь.

— Я сейчас выйду на крыльцо. Постою там пять минут. Если этот твой Петушара существует, пусть прилетит. А если не прилетит — значит, ты будешь молчать и больше никогда не будешь нести эту чушь. Идёт?

Ева замерла. Она не ожидала, что брат решится на такое.

— Не надо, Антон, — прошептала она. — Мама рассердится.

— Боишься, что он и правда придёт, да? — усмехнулся Антон. — Значит, ты сама не уверена.

— Я уверена! — выпалила Ева. — Но я не хочу, чтобы он тебя... тронул.

— Не тронет. Потому что его нет. Я тебе докажу.

Он взял с крючка старый отцовский тулуп (отцовский, который он помнил только на фотографиях, потому что тот умер, когда Антону было два года), накинул его на плечи, затянул пояс. Сунул ноги в валенки, которые были ему велики. И открыл дверь.

Холодный воздух ворвался в коридор, и Ева вздрогнула.

— Антон, не надо! — крикнула она шёпотом. — Пожалуйста!

— Тихо, — бросил он через плечо. — Я быстро.

Он вышел на крыльцо и закрыл за собой дверь.

---

На улице было темно. Даже фонарь, который всё-таки работал на соседней улице, здесь не давал света. Только тьма, такая густая, что можно было пощупать её руками. Дождь прекратился, но воздух был сырым и колючим. Антон ступил на ступеньку, и она жалобно скрипнула под его весом.

Он остановился на верхней ступеньке и посмотрел в сторону леса. Там, где дорога уходила за поворот, была сплошная чернота. Деревья стояли как призраки. И ни звука. Даже ветер стих.

— Ну, давай, — прошептал он. — Покажись. Если ты настоящий.

Он ждал. Секунд двадцать. Тридцать. Минута. В тишине было слышно только, как его сердце колотится о рёбра. Он сжал кулаки, чтобы не дрожать.

— Ну и дурак я, — пробормотал он. — Стою тут, как идиот, из-за какой-то сказки.

Он уже хотел повернуться и уйти в дом, как вдруг услышал звук. Тихий. Почти незаметный. Шуршание. Будто по земле что-то волокли. Или кто-то шёл.

Антон замер.

— Эй, — позвал он в темноту. — Кто там?

Никто не ответил.

Он прищурился, вглядываясь в чёрную стену леса. И тут ему показалось, что между двух деревьев он видит очертания. Высокий силуэт. Стоящий неподвижно. Света не было, но контуры двигались.

У него перехватило дыхание. Он хотел шагнуть назад, но ноги не слушались.

А потом — крик.

Не тот, что он слышал раньше. Ближе. Громче. Пронзительный до тошноты. Такой, что у него заложило уши и на мгновение в глазах потемнело. Он пошатнулся, схватился за перила и почувствовал, как из носа что-то тёплое потекло.

Он поднёс руку к лицу. Пальцы были в крови.

— Мама! — заорал он, но голос его прозвучал глухо, как будто он кричал из-под воды.

Он рванул дверь, влетел в коридор, захлопнул её за собой, задвинул засов и привалился спиной к стене. Дышал он тяжело, прерывисто. Кровь из носа капала на тулуп, на пол. Он вытер её рукавом и посмотрел на дверь.

За дверью было тихо.

— Антон? — раздался шёпот из комнаты. — Антон, ты живой?

Он не ответил. Он просто стоял, прислонившись к стене, и смотрел на дверь. Туда, где только что раздался этот звук.

"Это был просто ветер, — сказал он себе. — Ветер и моё воображение. Я просто перепугался из-за того, что мама рассказала. Кровь из носа — от холода, от того, что я выскочил босиком, а тут мороз. Всё объяснимо".

Он зажёг спичку и посмотрел на пол. Следов крови было немного, но они были. Он замыл их тряпкой, чтобы мать не видела, снял тулуп, бросил его на вешалку и вернулся в комнату.

Ева сидела на кровати, подтянув колени к груди. Её глаза блестели в темноте.

— Что случилось? — прошептала она. — Ты кричал. Я слышала.

— Ничего, — буркнул Антон, забираясь под одеяло. — Просто споткнулся.

— Ты плакал?

— Нет, идиотка. У меня просто сопли замёрзли.

Он лёг и отвернулся к стене. Он знал, что Ева не поверила. Она слишком хорошо его знала. Но он не хотел говорить ей правду.

Потому что правда была такой: он не видел силуэта. Он не видел красных глаз. Но он слышал этот крик. И он знал, что это был не ветер.

Это был Петушара.

— Антон, — тихо сказала Ева спустя минуту. — Ты теперь веришь?

Он молчал долго. Так долго, что Ева уже подумала, что он уснул. Но потом он сказал:

— Нет. Я не верю. Это были просто нервы. И ты тоже не верь, слышишь? Это просто сказка. Все сказки — для детей. А мы уже... — он запнулся. — Мы уже взрослые.

Ева ничего не ответила. Она лежала и смотрела в потолок, и в её голове крутилась одна мысль:

"Он врёт. Он сам знает, что это правда. Но он боится мне сказать".

Она притянула куклу к груди и закрыла глаза.

— Спокойной ночи, Антон.

— Спокойной ночи, — ответил он, но голос его был глухим и далёким.

Они не спали до самого утра. Каждый прислушивался к звукам за окном. И каждый из них знал: Петушара существует.

Но Антон никогда не признает этого.

А Ева будет молчать, потому что не хочет его пугать.

Ночь медленно тянулась. Часы на стене тикали, отсчитывая минуты до рассвета. И когда первые лучи солнца коснулись края леса, оба вздохнули с облегчением.

Глава 3

Солнце в Гнилых Прудках просыпалось поздно. В ноябре оно вообще неохотно поднималось над горизонтом — серое, болезненное, как лицо человека после долгой пьянки. Оно не грело, а просто освещало, делая мир плоским и безжизненным.

Дети проснулись от того, что где-то в доме гремела посуда. Антон открыл глаза и первым делом посмотрел на окно. Стекло было мокрым от конденсата, за ним — серое небо и мокрые ветки старой яблони. Никаких красных глаз. Никаких силуэтов.

"Всё нормально, — подумал он. — Это был просто сон. Ну, или нервы. Точно".

Он сел на кровати и потянулся. Спина затекла, потому что он всю ночь лежал на одном боку, боясь пошевелиться. Ева ещё спала, свернувшись калачиком и прижимая к себе куклу. Её лицо было спокойным, как у ребёнка, который не видел кошмаров.

Из кухни доносился запах жареного сала и хлеба. Галина что-то напевала, и это было странно. Обычно она не пела. Обычно она молча курила и смотрела в одну точку.

Антон спустил ноги с кровати, нашарил валенки и прошаркал на кухню.

Мать стояла у печи, помешивая что-то в чугунке. Она была одета не в домашнее платье, а в старое пальто, которое надевала только для поездок в город. Рядом с ней на столе лежала сумка.

— Ты куда? — спросил Антон, садясь за стол.

— В город, — ответила Галина, не оборачиваясь. — На рынок. Хочу кур завести. Яйца свои будут, и мясо. А то цены на всё такие, что жопа трещит.

Антон нахмурился.

— Зачем? У нас и так денег нет.

— Нашла. Продала старую швейную машинку соседке за тысячу. Хватит на пару несушек и петуха. Будешь яйца собирать, а Ева будет помогать.

— Петуха? — переспросил Антон, и голос его дрогнул. — Зачем нам петух?

— Затем, что без петуха куры не несутся нормально. Или ты хочешь сидеть без яиц всю зиму?

Антон хотел возразить, но не нашёл слов. Как объяснить матери, что он не хочет петуха? Что слово "петух" теперь для него звучит совсем иначе, чем вчера? Он просто опустил голову и уставился в стол.

Галина повернулась, посмотрела на него и нахмурилась.

— Ты чего такой кислый? Не спал, что ли?

— Спал, — буркнул он. — Просто... ничего.

— Ладно, — она сняла чугунок с печи и поставила на стол. — Поешьте. Я уеду на автобусе, буду к вечеру. Вы тут одни — без глупостей, понял? Не открывай никому, не лезь в печку, не дерись с сестрой.

— Ага, — кивнул Антон.

Мать ушла. Хлопнула входная дверь, и в доме стало тихо. Только часы тикали на стене да за окном чирикали воробьи.

Ева проснулась от звука закрывающейся двери. Она села на кровати, потёрла глаза и сонно спросила:

— Мама уехала?

— Уехала, — ответил Антон, жуя хлеб с салом. — За курами. Сказала, к вечеру будет.

Ева спустилась с кровати, натянула платье поверх ночной рубашки и пришла на кухню. Она села напротив брата и молча взяла кусок хлеба.

— А она говорила, что купит петуха? — спросила она тихо.

— Говорила.

Ева замерла. Она перестала жевать и уставилась на Антона.

— Петуха? Настоящего?

— А какого ещё? — отрезал Антон. — Она же не про призрака говорит, она про нормальных кур. Для яиц.

Ева положила хлеб на стол и сложила руки на коленях.

— Антон, — сказала она очень серьёзно, — а если он её съест?

— Кто? Петух?

— Нет, Петушара. Тот самый. Призрачный. Он же может прийти. Он же кричит по ночам. Что, если он узнает, что у нас будет петух? И прилетит за ним?

Антон тяжело вздохнул. Ему не хотелось говорить о Петушаре. Совсем не хотелось. Но Ева смотрела на него так, будто он должен был дать ответ.

— Слушай, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Петушара — это просто сказка. Вчера я сам это проверил. Ничего там нет. А петух, которого принесёт мама — это просто птица. Он будет кукарекать по утрам, и мы будем есть яйца. И всё. Никакой мистики.

Ева покачала головой.

— Ты врёшь. Я видела, как ты вчера пришёл с улицы. Ты был бледный, как мел. И у тебя кровь из носа шла.

— От холода, — сказал Антон. — Просто от холода. Я же стоял на улице без шапки.

— А крик? Я слышала крик. Громкий. Как будто кто-то умер.

— Это была машина. Грузовик проезжал по трассе. Ты же знаешь, они иногда тормозят так, что шины визжат.

Ева нахмурилась. Она не верила ни одному его слову. Но спорить не стала.

Они позавтракали в тишине. Антон убрал посуду, Ева заправила кровать. Потом они сели на диван и уставились в маленький телевизор, который показывал только две программы и те с помехами. Но смотреть не хотелось. Мысли вертелись вокруг петуха.

Время шло медленно. Антон несколько раз выглядывал на улицу, но там было пусто. Дождь прекратился, ветер стих, и деревня застыла в какой-то тягучей неподвижности. Казалось, даже воздух перестал двигаться.

Примерно в четыре часа дня, когда начало смеркаться, они услышали звук. Сначала далёкий, похожий на гудение автомобиля. Потом ближе. И наконец — хлопок входной двери.

— Я вернулась! — раздался голос Галины. — Идите сюда, помогите!

Дети выскочили в коридор. Мать стояла на пороге, красная от холода, с огромной клеткой в руках. Внутри что-то шевелилось и квохтало.

— Купила, — сказала она. — Три курицы и одного петуха. Всё как надо. Помогите отнести в сарай.

Но они не двигались. Потому что из клетки донёсся звук, от которого у них застыла кровь.

Кукареку!

Это был обычный петушиный крик. Ничего сверхъестественного. Но вчерашний крик — тот, пронзительный, до крови — звучал почти так же. Антон пошатнулся и схватился за стену. Ева вцепилась в его руку.

Галина заметила их лица и засмеялась.

— Чего испугались? Это же просто петух! Живой, нормальный, с перьями. Не бойтесь, не клюнет.

Она опустила клетку на пол и открыла дверцу. Оттуда выскочил рыжий петух. Он был обычным — размером с кошку, с красным гребнем, с жёлтыми лапами и длинным хвостом. Он гордо прошествовал по коридору, остановился и снова закричал.

Кукареку!

Дети вжались в стену. Галина смотрела на них и не понимала, что происходит.

— Вы что, правда боитесь? — спросила она. — Вы же видели петухов раньше.

— Мы... мы просто не ожидали, — выдавил Антон, стараясь не показать, что у него подгибаются колени.

— Ладно, идите во двор, помогите кур выпустить. Я пока сарай подготовлю.

Она взяла клетку с курицами и пошла к выходу. Дети переглянулись. Ева крепко сжимала руку брата.

— Это он, — прошептала она. — Это Петушара. Он пришёл в теле обычного петуха, чтобы выследить нас.

— Нет, — твёрдо сказал Антон, хотя внутри всё дрожало. — Это просто петух. Обычный. Смотри — у него нет красных глаз. И он не светится. И он не призрак. Он просто птица.

Они вышли во двор. Там уже бегали три белые курицы, взволнованно кудахча и разгребая землю. Петух стоял на крыльце сарая, гордо выпрямившись, и оглядывал свой новый дом.

Галина насыпала зерно в деревянное корытце. Куры набросились на еду. Петух подошёл, важно клюнул несколько раз и снова закричал. Но теперь это был просто звук — громкий, но обычный.

— Видите? — сказала Галина, улыбаясь. — Ничего страшного. Это просто птица. Будет вам яйца, будет мясо, если захотите. Петух нужен для хозяйства. Всё, идите в дом, я скоро приду.

Дети ушли в дом. Но они не пошли в комнату. Они остановились в коридоре и начали перешёптываться.

— Слушай, — сказала Ева, понизив голос почти до шёпота. — У меня есть план.

— Какой? — спросил Антон.

— Мы дождёмся, пока мама уснёт. Возьмём петуха. Сядем на велосипеды. И отвезём его в лес. Далеко. В самую чащу. Чтобы он не вернулся. И тогда нам не придётся бояться.

Антон уставился на сестру. Сначала он хотел рассмеяться. Но она смотрела абсолютно серьёзно.

— Ты с ума сошла? — сказал он. — Во-первых, мама проснётся и увидит, что петуха нет. Во-вторых, как мы его понесём? Он будет кукарекать, его услышат. В-третьих, куда мы его денем в лесу? Он замёрзнет, или его съедят лисы. А мама нас убьёт. Она же его за деньги купила!

— А если это он? — настаивала Ева. — Настоящий Петушара? Он притворяется обычным петухом, чтобы жить рядом с нами. И в одну из ночей он выпьет нашу кровь!

Антон провёл рукой по лицу. Он устал. Он хотел сказать, что Ева несёт чушь, но внутри него всё равно сидел страх.

— Послушай, — сказал он, стараясь быть спокойным. — Это обычная птица. Я сам её видел. У неё нет силы. Она просто кукарекает и ходит по двору. Мама купила её для дела. Если мы убьём его или вывезем — мама расстроится. Она и так еле сводит концы с концами. А ты хочешь, чтобы она ещё и деньги потеряла?

Ева смотрела в пол. Она хмурилась, и было видно, что она борется со страхом.

— Но я боюсь, — сказала она тихо. — Я боюсь, что он снова закричит. Так, как вчера.

— Не закричит, — сказал Антон. — Я тебе обещаю. Это просто птица. Если ты хочешь — мы завтра с утра пойдём и посмотрим на него. Подержим его в руках. Увидишь — он мягкий, тёплый, и у него нет никакой магии. Просто перья.

Ева подняла на него глаза. Они были влажными.

— Ты правда так думаешь?

— Правда, — сказал Антон и положил руку ей на плечо. — Хватит уже боятся сказок. Мы должны быть умнее.

Ева кивнула, но в душе она всё ещё сомневалась. Она знала, что брат хочет успокоить её. Но она также знала, что вчера, на крыльце, он плакал. И у него была кровь.

Она промолчала.

За окном раздалось ещё одно кукареканье. Ева вздрогнула, но Антон сжал её плечо чуть крепче.

— Тихо, — сказал он. — Это просто петух.

Они стояли в коридоре и слушали, как за окном кричит птица. Антон смотрел на дверь, ведущую во двор, и пытался убедить себя, что не боится. Ева смотрела на брата и пыталась поверить ему.

Но они оба знали правду, которую не решались произнести вслух.

Петушара может быть где угодно.

Даже в их собственном дворе.

Глава 4

Прошло два дня. Два дня, в течение которых петух вёл себя как обычная птица. Он кукарекал по утрам, клевал зерно, топтал кур и спал на насесте. Никаких красных глаз, никаких призрачных крыльев, никаких криков, от которых льётся кровь.

Но Антон не мог забыть тот звук. Тот визг, который он слышал на крыльце. Тот силуэт в лесу. Ту кровь из носа, которую он вытер рукавом.

Он лежал на кровати и смотрел в потолок. Ева уже спала, свернувшись калачиком, но он не мог уснуть. В голове крутилась одна и та же мысль:

"А если он всё-таки существует? Если Петушара — это не сказка? Если он прячется там, в лесу, и ждёт, когда мы выйдем? Что, если он просто притворялся, что ушёл?"

На следующее утро, когда мать уехала в сельсовет за какими-то бумагами, Антон подошёл к сестре. Она сидела на диване и смотрела мультики, которые показывали по старому телевизору.

— Ева, — сказал он тихо. — Нам надо поговорить.

Она повернула голову. В её глазах мелькнула настороженность.

— О чём?

— О Петушаре.

Ева вздрогнула и вцепилась в куклу, которая всегда была с ней.

— Не надо, Антон. Пожалуйста. Я не хочу.

— А я хочу, — сказал он, садясь рядом. — Слушай. Я не могу больше так жить. Всё время боюсь, что он придёт. Всё время смотрю на петуха и думаю — а вдруг это он? Я хочу узнать правду. И для этого нам нужно пойти в лес.

Ева резко выпрямилась. Она смотрела на брата с ужасом, как будто он предложил ей прыгнуть в пропасть.

— Ты с ума сошёл?! — закричала она. — В лес? Где он живёт? Ночью? Ты же сам слышал его крик! Ты сам видел тень!

— Видел, — спокойно ответил Антон. — Именно поэтому я хочу проверить. Если мы найдём его днём, я увижу, что это обычная птица. Или обычный человек в маске. И тогда я успокоюсь. А если мы ничего не найдём — значит, я пойму, что это просто выдумка. Но я должен знать.

— Нет! — Ева замотала головой, и слёзы брызнули из глаз. — Нет, нет и нет! Я не пойду! Я боюсь! Он меня убьёт! Или заберёт мою душу, как того мужика!

— Тихо, — Антон взял её за плечи. — Послушай. Я не заставлю тебя идти. Я пойду сам. Но я хотел, чтобы ты была рядом. Вместе мы сильнее. И потом, если со мной что-то случится, ты сможешь рассказать маме.

Ева плакала. Она плакала так, как не плакала даже тогда, когда упала с велосипеда и разбила коленку. Слёзы текли по её щекам, она всхлипывала и зажимала рот ладонью, чтобы не разбудить соседей.

— Не хочу, — прошептала она. — Не хочу, чтобы ты умирал. Мама будет плакать. Я буду одна.

Антон обнял её. Он чувствовал, как она дрожит в его руках. Внутри него тоже был страх, но он не мог позволить себе его показать.

— Со мной ничего не случится, — сказал он как можно твёрже. — Я возьму топор. Если он появится — я отрублю ему голову. Мы быстро и тихо, на велосипедах. Доберёмся до старой дороги, посмотрим, и сразу обратно.

Ева молчала. Она рыдала в его плечо, и её маленькие пальцы впивались в его рубашку.

— Ты обещаешь, что мы быстро? — спросила она, шмыгая носом.

— Обещаю.

— И ты не пойдёшь вглубь леса?

— Не пойду. Только до поворота.

— И ты не оставишь меня одну?

— Ни за что.

Она подняла на него заплаканные глаза. В них была такая смесь страха и доверия, что Антону стало больно.

— Ладно, — выдохнула она. — Но только потому, что я не хочу, чтобы ты один туда шёл. Идиот.

Антон улыбнулся. Это была слабая, натянутая улыбка, но она была.

— Договорились. Сегодня ночью, когда мама уснёт.

---

Вечер тянулся бесконечно. Галина вернулась из сельсовета, накормила детей ужином, сказала им ложиться спать и сама ушла в свою комнату. Через полчаса оттуда донёсся храп.

Дети сидели в своей комнате и ждали. Они не раздевались, не ложились. Антон проверил топор — старый, ржавый, но с острым лезвием, который хранился в сарае. Ева сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела в стену.

— Готова? — спросил Антон.

— Нет, — честно ответила Ева. — Но я всё равно пойду.

Они вышли из дома через чёрный ход. Ночь была тёмной и холодной. Небо затянуло облаками, и луна не светила. Только слабый свет из окон дома немного разгонял тьму во дворе.

Велосипеды стояли у сарая. Старые, скрипучие, с пробитыми колёсами, которые они накачали заранее. Антон привязал топор к багажнику, замотал его старой тряпкой, чтобы не звенел.

— Поехали, — сказал он.

Они выехали на дорогу, ведущую к лесу. Дорога была разбитой, в ямах, но они знали её наизусть. По ней они ездили к бабушке, которая жила в соседней деревне, пока не умерла.

Лес начался через пять минут езды. Деревья стояли плотной стеной, и дорога уходила прямо в их чёрную пасть. Свет от домов погас, и вокруг была только тьма.

— Антон, — прошептала Ева, — я боюсь.

— Тише, — ответил он. — Мы на месте. Никуда не уходим. Просто постоим здесь, посмотрим, послушаем.

Они остановились на краю леса, там, где дорога заворачивала в лес. Вокруг было тихо. Слишком тихо. Ни ветра, ни птиц, ни собак. Только их собственное дыхание и стук сердца.

— Ну что, — сказал Антон, стараясь казаться храбрым. — Ничего нет. Видишь? Только лес.

— Может, нам поехать обратно? — робко предложила Ева. — Мы же посмотрели.

— Ещё нет. Мы должны проверить. Я хочу зайти чуть дальше, туда, где вчера была тень.

— Нет, Антон! Мы обещали!

— Я быстро. Пять минут. Ты останешься здесь и будешь смотреть на дорогу. Если что-то увидишь — кричи. Я услышу.

Он слез с велосипеда, отвязал топор и взял его в руку. Ева смотрела на него с ужасом.

— Пожалуйста, не уходи, — прошептала она. — Не оставляй меня одну.

— Я рядом, — сказал он. — Пять минут. Я до того старого дуба и обратно.

Он шагнул в лес. Шаги его звучали глухо на мёрзлой земле. Ветки цеплялись за куртку, царапали лицо. Тьма сгущалась, и через несколько метров он уже не видел дорогу.

Он остановился у старого дуба, обросшего мхом, и прислушался.

Тишина.

И тут раздался звук. Сначала тихий, как будто где-то далеко закричала птица. Потом громче. И наконец — такой, от которого у него заложило уши.

Кукареку!

Это был не просто крик. Это был визг, который резал мозг. Антон пошатнулся, схватился за ствол дуба и почувствовал, что из ушей потекло тёплое. Он поднёс руку — в темноте не было видно, но по запаху он понял, что это кровь.

— Антон! — закричала Ева оттуда, с дороги. — Антон, я слышу!

Он хотел ответить, но не мог. Слова застревали в горле.

А потом он увидел это.

Над его головой, над кронами деревьев, промелькнула тень. Она была огромной — размером с взрослого человека. И она была не чёрной, а красной. Багровой. Как сгусток крови, который летел над лесом.

— Антон, бежим! — заорала Ева.

Он сорвался с места. Он бежал, не разбирая дороги, ветки хлестали его по лицу, он спотыкался о корни, но он бежал. Топор выпал из руки, но он даже не заметил. Он вылетел на дорогу, вскочил на велосипед и поехал так быстро, как никогда в жизни.

Ева уже была впереди. Она крутила педали, не оглядываясь, и плакала на ходу.

Тень накрыла их. Она летела низко, почти над их головами. И вместе с ней нёсся звук — пронзительный, нечеловеческий.

— Быстрее! — орал Антон. — Быстрее, дура!

Они влетели во двор, бросили велосипеды посреди дороги и вбежали в дом. Антон захлопнул дверь, задвинул все засовы, даже те, что никогда не использовали. Ева упала на пол в коридоре и забилась в угол, закрыв голову руками.

Они сидели в темноте, прислушиваясь. За дверью было тихо.

Потом в доме зажглась лампа. Из спальни вышла Галина, растрёпанная и сонная.

— Какого чёрта вы делаете посреди ночи? — спросила она.

Но они не могли ответить. Они только сидели и дрожали.

Галина стояла в коридоре, держа в одной руке керосиновую лампу, а другой придерживая сползающее с плеча старое одеяло. Волосы её торчали в разные стороны, глаза были сонными, но в них уже загорался тот огонь, который появлялся у неё, когда дети делали что-то по-настоящему идиотское.

Она смотрела на них. Антон сидел на полу, прислонившись спиной к двери, тяжело дышал и вытирал кровь с лица рукавом. Ева забилась в угол у вешалки, обхватила колени и раскачивалась вперёд-назад, как маятник. Оба были грязные, в ссадинах, в листьях, прилипших к одежде. От них пахло лесом и страхом.

— Я вас спрашиваю, — сказала Галина, и голос её звучал негромко, но в нём было столько стали, что дети вздрогнули. — Что вы делали в лесу ночью?

Антон поднял на неё глаза. Он пытался ответить, но слова не шли. Он только показал на свою голову, на ухо.

— Он... он там, — выдавил он. — Я слышал. Мы слышали. Ева слышала.

— Кто "он"?

— Петушара, — прошептала Ева из угла. — Он летал над нами. У него были красные крылья. Он кричал. У Антона из ушей кровь потекла. Я видела!

Галина вздохнула. Она поставила лампу на подоконник, подошла к Еве, взяла её за руку и подняла с пола.

— Сядь, — сказала она, усаживая дочь на табуретку в коридоре. — Ты тоже, — кивнула она Антону. — Идите на кухню, я чай сделаю. И потом вы мне всё расскажете. Но сначала — вымойтесь. Вы похожи на чертей.

Они послушно пошли в ванную. Антон сполоснул лицо холодной водой — кровь больше не шла, но голова гудела. Ева просто стояла рядом и смотрела, как струи воды стекают по раковине. Она молчала, только изредка всхлипывала.

Когда они вышли и сели за кухонный стол, Галина уже поставила перед ними кружки с чаем. Он был крепким, сладким, почти приторным — так она всегда делала, когда нужно было успокоить нервы.

— Теперь, — сказала она, садясь напротив и сложив руки на столе. — По порядку. С самого начала. Без криков, без слёз. Вы слышали что-то в лесу — и что? Там всегда кто-то есть. Кабаны, совы, пьяные мужики с соседней деревни. Но вы же не из-за них перепугались до смерти. Говорите.

Антон откашлялся. Он взял кружку, но не пил — просто держал в руках, пытаясь согреть ладони.

— Мы решили проверить, — начал он. — Я хотел узнать, правда ли существует Петушара. Я взял топор, мы сели на велосипеды и поехали к лесу. Просто посмотреть. Мы не собирались его искать. Только проверить.

— Проверить что? — уточнила Галина.

— Есть ли там что-то. Мы доехали до старой дороги, остановились. Я зашёл немного в лес. И услышал крик. Громкий. Такой, что у меня уши заложило. А потом я увидел тень. Красную. Она летала над деревьями.

Галина смотрела на него без выражения. Она не улыбалась, не смеялась, не злилась. Она просто слушала.

— Ты уверен, что это была тень, а не твоё воображение? — спросила она.

— Я не знаю, — признался Антон. — Но у меня потекла кровь из ушей. И у Евы тоже?

— У меня нет, — тихо сказала Ева. — Но я слышала крик. И видела, как тень пролетела над нами. Она была огромная. Как человек. И пахло... — она поморщилась, пытаясь найти слово, — пахло старым мясом.

Галина снова вздохнула. Она встала, налила себе чаю, села обратно и закурила. Дым поплыл над столом, смешиваясь с паром от кружек.

— Послушайте меня, — сказала она медленно, подбирая слова. — Я расскажу вам одну вещь, которую вы должны услышать. В этой деревне, в Гнилых Прудках, легенда о Петушаре передаётся из поколения в поколение уже почти восемьдесят лет. Её рассказывают детям, чтобы они вели себя хорошо, чтобы не ходили ночью в лес, чтобы слушались взрослых. Это обычная страшилка, как те, что вы слышите в школе. Их много: про призрака на болотах, про водяного, про старуху с косой. И все они — выдумки.

— Но мама, — перебила Ева, — ты сама вчера рассказывала, и у тебя голос дрожал. Ты сама боялась. Я видела.

Галина покачала головой.

— Я боялась не потому, что верю в эту сказку. Я боялась, потому что вы слишком впечатлительные. Я знала, что Антон будет лезть, куда не надо. Я знала, что ты, Ева, будешь верить во всякую чушь. И я хотела, чтобы вы просто слушались и не высовывались ночью из дома. Вот и всё. У меня не было цели вас напугать до смерти.

— Но кровь! — воскликнул Антон, указывая на своё ухо. — Я не сам её выдумал, она была!

Галина подошла к нему, взяла за подбородок, повернула голову к свету и посмотрела на его ухо. Потом пощупала лоб.

— У тебя было давление. Ты перенервничал, бегал, дышал холодным воздухом, а потом резко испугался. Кровь из носа или уха — это не редкость при резком скачке давления. Особенно у детей. Я сама в твоём возрасте бегала за коровами, и у меня тоже иногда шла кровь. Это не мистика, Антон. Это физиология.

— А тень? — не сдавалась Ева. — Мы обе её видели. Она летела над нами.

— Ветка упала. Или сова. Или лиса перепрыгнула через куст. Ночью в лесу полно теней. Ваш мозг просто домыслил остальное, потому что вы уже были напуганы. Это называется воображение. У детей оно сильнее, чем у взрослых. Вы увидели что-то неясное и додумали то, что хотели увидеть.

Антон молчал. Ева молчала. Они не знали, что ответить. Всё, что говорила мать, звучало логично. Но внутри них всё равно сидел тот страх, который не уходил просто так.

— Но мам, — тихо сказал Антон, — а как же тот мужик, которого опустили? Ты же говорила, что это правда.

— Я говорила, что такой мужик жил, — поправила его Галина. — Это исторический факт. В 50-х годах здесь действительно сидел в лагере один человек, который сделал плохую вещь. Его действительно там унижали. И он действительно умер. Всё остальное — домыслы, которые обрастали слухами, как снежный ком. Кто-то сказал, что он стал призраком. Кто-то придумал, что он мстит. Кто-то добавил про крик. И через сорок лет у нас уже целая легенда. А на самом деле всё просто: умер человек, и на этом всё закончилось.

Ева подняла глаза на мать. В них всё ещё были слёзы.

— А как же истории людей, которые слышали крик? Я слышала, соседи говорили, что у тёти Клавы из третьего дома брат умер от разрыва сердца после того, как услышал кукареканье ночью.

— Тётя Клава живёт в этом доме сорок лет, — спокойно ответила Галина. — Её брат умер от инфаркта в пятьдесят лет. Он был алкоголиком, курил с двенадцати лет и имел больное сердце. Он мог умереть в любой момент, от любого испуга. Даже от того, что мышь пробежит по полу. А ночью кукарекает не призрак, а соседский петух, который живёт у деда Петра на другом конце улицы. Ты сама слышала его сегодня днём. Это обычная птица.

— Но почему тогда все боятся? — спросил Антон. — Почему даже взрослые не ходят в лес ночью?

— Потому что бояться — это привычка, — сказала Галина и затянулась. — Люди боятся того, что не понимают. Лес ночью — он тёмный, страшный, в нём можно сломать ногу, встретить кабана или пьяного. Гораздо проще сказать "там Петушара" и не ходить, чем объяснять, что боишься темноты. Так и живём.

Она замолчала и посмотрела на них. Дети сидели, притихшие, переваривая услышанное. Галина знала, что не до конца разубедила их — в глазах Антона всё ещё теплился страх. Ева не сводила взгляда с тёмного окна.

— Я не говорю вам, что ваши страхи — это глупость, — сказала она мягче. — Страх — он всегда настоящий, если вы его чувствуете. Но я говорю вам, что причина этого страха — не Петушара. Причина — в вашей голове. Вы начитались сказок, наслушались бабок, и теперь вам кажется, что за каждым кустом кто-то прячется. Но поверьте мне: если бы Петушара существовал, он бы уже давно пришёл в деревню и перебил всех. А он не пришёл. Потому что его нет.

Антон поднял глаза на мать. В них была усталость, смешанная с надеждой.

— Ты правда так думаешь?

— Я не думаю, — сказала Галина. — Я знаю. Потому что я прожила в этой деревне сорок три года. И ни разу не видела никакого призрака. Ни разу. А вы — испугались собственной тени и придумали историю, чтобы оправдать свой страх.

Она встала, взяла их пустые кружки и поставила в раковину.

— А теперь идите спать. Завтра вам в школу. И никаких больше ночных прогулок. Иначе я вам покажу такого Петушару, что вы забудете все свои страшилки. Своими руками. Поняли?

— Поняли, — хором ответили дети.

Они поплелись в свою комнату. Ева легла на кровать, отвернулась к стенке и натянула одеяло до самого носа.

— Антон, — позвала она тихо.

— А?

— А если мама ошибается?

Антон задержался в дверях. Он посмотрел на сестру, на её худенькую спину, на то, как она дрожит под одеялом.

— Не знаю, — честно сказал он. — Но я хочу в это верить.

Он лёг на свою кровать и закрыл глаза. За окном было тихо. Никаких криков. Никаких теней. Только ветер, который играл с мокрыми ветками.

Но он знал, что не уснёт. Потому что в ушах всё ещё звенел тот звук. И в памяти всё ещё горела та красная тень.

А в лесу, на краю старой дороги, кто-то смотрел на их дом. Кто-то с красными глазами. Кто-то, кто ждал следующей ночи.

Глава 5

Утро началось не с петухов. Оно началось с воя сирены. Того самого, который в Гнилых Прудках не слышали уже года три, с тех пор как в соседней деревне сгорел дом и приезжали пожарные.

Антон подскочил на кровати как ошпаренный. Сердце колотилось где-то в горле. Первая мысль — Петушара. Он пришёл за ними. Он в доме.

Но нет. Сирена доносилась с улицы. И звук был не пожарный — полицейский.

Он выглянул в окно. Стекло было мокрым от ночного тумана, но он разглядел: у дома дядьки Миши, через три участка от них, стояла старенькая полицейская "Нива" с мигалкой, которая моргала синим и красным. Рядом курили два мента в форме. Один из них, толстый и красномордый, что-то записывал в блокнот. Второй, молодой и тощий, стоял у ворот и блевал в кусты.

— Антон, — раздался шёпот из-за спины.

Ева стояла в дверях комнаты. Она была бледной, волосы спутались, глаза расширены. Она уже не выглядела сонной — она выглядела так, будто знала, что случилось.

— Это из-за него, — сказала она. — Из-за Петушары. Я знаю.

— Тихо, — цыкнул Антон. — Не говори таких вещей при маме.

Но мать уже была на ногах. Галина стояла в коридоре, натягивая старое пальто поверх ночной рубашки. Она не стала ничего говорить — просто вышла на улицу, хлопнув дверью.

Дети остались одни.

Галина прошла через двор, открыла калитку и вышла на улицу. Соседки уже стояли у своих заборов, перешёптываясь и глядя на дом Миши. Бабка Валя, что жила напротив, крестилась и шептала молитвы. Тётя Люба из соседнего дома держалась за сердце и пила валерьянку прямо из пузырька.

— Что случилось? — спросила Галина, подходя к толстому полицейскому.

Тот поднял на неё глаза. В них была усталость и раздражение.

— Вы кто?

— Соседка. Галина. Живу через три дома.

— Мужчина умер. Хозяин этого дома. Соседи вызвали нас в шесть утра, когда услышали крик жены.

— Как умер?

Полицейский помедлил. Он посмотрел на Галину, потом на дом, потом снова на неё.

— Сказать честно? Мы не знаем. Врач сказал — инсульт, разрыв сосудов. Но такие вещи обычно не случаются с мужиками, которые всю жизнь пили и не жаловались на сердце. Он был крепкий. Работал на ферме, таскал мешки. А тут — бац. И мёртв.

— А что жена говорит?

— Жена вообще ничего не говорит. Она в шоке. Сидит в доме и смотрит в стену. Сказала только, что ночью слышала крик. Громкий. Как будто кто-то заорал во дворе. Она вышла посмотреть — а он лежит в сарае. Мёртвый.

Галина нахмурилась.

— Можно мне посмотреть?

— Не положено, — буркнул полицейский.

— Я соседка. Я знаю его десять лет. Если там что-то странное — я хочу знать.

Полицейский вздохнул, пожал плечами и махнул рукой.

— Идите, но руками ничего не трогайте.

Галина прошла через калитку. Двор был завален хламом — старые доски, пустые бутылки, ржавое железо. В углу стоял сарай, дверь в который была открыта настежь. Оттуда пахло кровью и чем-то сладковатым, как гнилое мясо.

Она заглянула внутрь.

Дядька Миша лежал на полу. Его лицо было искажено — рот открыт, глаза выпучены, на губах засохшая пена. Из ушей и из глаз — следы крови, уже тёмной, почти чёрной. Руки были сжаты в кулаки, ноги неестественно вывернуты.

Галина перевела взгляд на стены. Там, на старых досках, были глубокие царапины. Шесть параллельных линий, как от когтей.

Она покачала головой. Ей было противно, страшно, но не потому, что она верила в призраков. А потому, что смерть всегда отвратительна.

Она вышла из сарая, села на скамейку у дома Миши и закурила. Руки у неё дрожали, но не от страха, а от нервов.

Через час полицейские уехали. Тело увезли в морг. Жену Миши, тётю Зину, увезла скорая — она была в таком состоянии, что не могла говорить. Соседи разошлись по домам, но шёпот не стихал.

Галина вернулась домой. Дети встретили её в коридоре.

— Мама, что случилось? — спросил Антон, хотя он уже знал ответ.

— Дядя Миша умер, — сказала Галина, снимая пальто и вешая его на крючок. — Инсульт.

— Мама, — вступила Ева, — но он же был здоровым. Он таскал брёвна, он...

— Ева, — перебила Галина, — люди умирают. Иногда — внезапно. Это случается. От этого никто не застрахован.

— Но царапины на стенах! — не выдержал Антон. — Я видел, пока ты была внутри. Там были царапины! Как от когтей!

Галина повернулась к нему. В её взгляде не было страха — только усталость и раздражение.

— Антон, — сказала она, — ты что, думаешь, что там поработал какой-то призрак? Что Петушара пришёл и убил его?

Антон промолчал. Он не хотел признаваться, но это была именно его мысль.

Галина усмехнулась, но без злости — с горечью.

— Послушайте меня, — сказала она, садясь на стул и закуривая. — У Миши было сердце. Больное, забитое жиром, алкоголем и тяжёлой работой. Ему было пятьдесят пять лет. Он пил каждый день. Он таскал мешки по сто килограммов. Он бил жену. Его организм был на пределе уже лет десять. Рано или поздно это должно было случиться. Только вопрос времени.

— А царапины? — упрямо спросил Антон.

— Царапины, — повторила Галина, выпуская дым в потолок. — Где он умер? В сарае. Чем он там занимался? Складывал доски, пилил, резал. Там полно гвоздей, проволоки, железа. Он мог упасть, удариться, судорожно царапать стены в агонии. Он мог сам их оставить, когда умирал. Это не следы чудовища, Антон. Это следы человека, который умирал в муках.

— Но тётя Зина сказала, что слышала крик, — вступила Ева. — Громкий крик. Она испугалась.

— Она испугалась, потому что её муж умер, — ответила Галина. — Она слышала крик, потому что он кричал от боли. А потом его сердце остановилось. Всё логично.

Она затушила сигарету и посмотрела на детей.

— Я знаю, что вы думаете. Вы вчера ездили в лес, слушали свои страшилки, а теперь вам кажется, что всё вокруг связано с Петушарой. Но это не так. Это просто жизнь. Простая, мерзкая жизнь, в которой люди умирают от собственной глупости.

Антон хотел возразить, но Галина подняла руку.

— Хватит. Мы не будем это обсуждать. Сегодня я не хочу слышать ни слова о Петушаре, о призраках, о чём-то ещё. Поняли?

— Поняли, — нехотя ответил Антон.

— Идите собираться. Сегодня же поедете к бабушке, в соседнюю деревню. Поживёте там, пока здесь всё не успокоится.

— Но мама...

— Я сказала — поедете! — рявкнула Галина, и дети замолчали.

Она ушла на кухню и громко хлопнула дверью.

Антон и Ева остались в коридоре. Ева смотрела на брата, и в глазах её были слёзы.

— Она не верит, — прошептала она. — Она думает, что мы придумываем.

— Она просто не хочет верить, — ответил Антон. — Она боится. Но она боится не Петушану. Она боится, что мы окажемся правы.

— И что нам делать?

Антон посмотрел в окно. Там, за забором, виднелся дом дядьки Миши. Полицейские уехали, но двор всё ещё был оцеплен жёлтой лентой.

— Мы поедем к бабушке, — сказал он. — Но мы не уйдём от этого. Я знаю, что это был он. И я докажу это. Даже если мать не верит.

— Но как?

Антон сжал кулаки.

— Я найду способ. Я должен.

За окном, где-то в глубине леса, раздался тихий, едва слышный звук.

Кукареку.

Он был далёким. Но он был.

Антон услышал его. И Ева услышала.

Они переглянулись. В их глазах был один и тот же страх.

Петушара был близко. И он не собирался останавливаться.

Дорога до соседней деревни заняла два часа. Сначала на попутке, которую Галина поймала у выезда из Гнилых Прудков, потом пешком по разбитой грунтовке, потому что дальше автобус не ходил. Дождь моросил мелкий, противный, пробирающий до костей. Антон нёс рюкзак с вещами, Ева тащила свою куклу и молчала. Галина шла впереди, курила на ходу и не оборачивалась.

Бабушка жила в крайнем доме на улице Заречной. Дом был старым, но крепким, с резными наличниками и печкой, которую топили по-чёрному. Забор покосился, но двор был чистым, куры бегали по траве, и пахло мокрой землёй и прелыми листьями.

Бабушка вышла на крыльцо, когда они подошли. Ей было семьдесят пять, но держалась она прямо, как палка. Глаза — ясные, цепкие, седые волосы собраны в пучок на затылке. Звали её Евдокия Петровна. Но для всех она была просто баба Дуся.

— О, приехали, — сказала она без удивления, будто ждала их. — Проходите, раздевайтесь. Чайник уже кипит.

Галина подошла, коротко обняла мать и сразу ушла в дом, не сказав ни слова. Баба Дуся посмотрела ей вслед, покачала головой и перевела взгляд на детей.

— Устали, небось? — спросила она. — Да идите, идите. Сейчас накормлю.

Они зашли в дом. Там было тепло, пахло сушёными травами, старым деревом и печёным хлебом. Баба Дуся усадила их за стол, поставила перед ними тарелки с горячим супом, от которого шёл пар, и села напротив.

— Ешьте, — сказала она. — Потом говорить будем.

Дети ели молча. Антон чувствовал, как тепло разливается по телу, но внутри всё равно было холодно. Ева ковырялась в тарелке, глядя в одну точку.

Галина сидела у окна, курила и смотрела на улицу. Она сказала только одну фразу с порога:

— Я завтра уеду. Мне в сельсовет надо. Они тут поживут пару дней.

Баба Дуся кивнула, не задавая вопросов.

Вечером, когда Галина ушла спать в маленькую комнату, а дети сидели на кухне и пили чай с мёдом, баба Дуся села напротив них и сложила руки на столе.

— Теперь, — сказала она тихо. — Рассказывайте. Я знаю, что-то случилось. Не просто так мать привезла вас среди недели.

Антон переглянулся с Евой. Она сжала куклу и опустила глаза.

— Бабушка, — начал Антон, — а вы верите в Петушару?

Баба Дуся не удивилась. Она медленно поднесла кружку к губам, отпила и поставила обратно.

— В каком смысле "верю"? — спросила она.

— Ну... в легенду. Что он существует. Что он мстит.

Баба Дуся долго смотрела на него. Потом перевела взгляд на Еву, которая сидела белая как мел.

— Ты видела его, дочка? — спросила она.

Ева вздрогнула и подняла глаза.

— Я... не видела. Но мы слышали. И Антон видел тень. И он слышал крик. У него из ушей кровь пошла!

Баба Дуся нахмурилась. Она протянула руку через стол, взяла Антона за подбородок и повернула его голову к свету. Посмотрела на уши.

— Когда это было? — спросила она сухо.

— Третьего дня, — ответил Антон. — Мы поехали в лес... ну, проверить.

— Дураки, — сказала баба Дуся, но без злобы. — Совсем дураки. В лес ночью к нему соваться.

— Так вы верите?! — выпалила Ева. — Вы правда верите, что он существует?

Баба Дуся помолчала. Она встала, подошла к печи, потрогала заслонку, будто проверяя, горит ли огонь. Потом повернулась к ним. Лицо её было серьёзным.

— Послушайте меня, — сказала она. — Я живу на свете семьдесят пять лет. Я видела много смертей, много беды, много того, что люди называют чудесами. И я вам скажу так: не всё, что мы не можем объяснить, — выдумка.

Она села обратно и заговорила тише:

— Я помню тот год. 1950-й. Мне тогда было девятнадцать, я как раз вышла замуж за вашего деда. И я слышала ту историю про Серёгу. Не из сказок — от тех, кто жил тогда. От тех, кто работал в лагере. От тех, кто его хоронил.

Антон замер.

— Вы знали его?

— Нет, — покачала головой баба Дуся. — Но я знала людей, которые его знали. И я знаю, что он умер не своей смертью. Его сломали. Сделали из него то, что нельзя сделать из человека. И когда он умер, он не ушёл. Он остался. Не потому, что хотел. А потому, что не мог уйти.

Ева вжалась в стул.

— Значит, он правда существует? — прошептала она.

Баба Дуся посмотрела на неё. В её глазах была такая глубина, что Ева почувствовала себя маленькой-маленькой.

— Он существует, — сказала баба Дуся. — Но не так, как вы думаете. Он не призрак в том смысле, что ты можешь его потрогать. Он — это боль. Это злость, которая не нашла выхода. Это душа, которая не может успокоиться, потому что её не похоронили по-человечески.

— Он убивает, — сказал Антон. — Сегодня ночью умер дядя Миша. В сарае. С выбитыми окнами и кровью из ушей.

Баба Дуся перекрестилась.

— Царство ему небесное, — сказала она машинально. — Хотя... он был нехорошим человеком. Бил жену. Пил. Говорят, он и детей обижал.

— Так вы считаете, что Петушара прав? — спросила Ева, и в голосе её звучал ужас.

Баба Дуся вздохнула и погладила Еву по голове.

— Я считаю, что он не может отличить правого от виноватого. Он видит только зло. И он карает. Но он не судья, он палач. А палач никогда не бывает прав.

Она замолчала. Надолго. Потом посмотрела на Антона и сказала:

— Я не знаю, как его остановить. Никто не знает. Все эти годы люди просто боялись и молились, чтобы он не пришёл к ним. Никто никогда не пытался с ним бороться. Все только прятались.

— Но есть же какой-то способ? — спросил Антон. — Вы должны знать!

Баба Дуся покачала головой.

— Я знаю только то, что он был человеком. Что он умер в муках. Что его тело закопали где-то в лесу, без имени, без креста. Может быть, если бы его похоронили по-человечески... может быть, он бы ушёл. Но это просто мои догадки. Я не знаю, правда ли это.

— А вдруг правда? — вмешалась Ева.

— А вдруг нет? — ответила баба Дуся. — Если я ошибусь, вы полезете в лес, найдёте что-то, и он вас убьёт. Я не могу рисковать вами.

Антон сжал кулаки.

— Но мы не можем просто сидеть и ждать, пока он убьёт ещё кого-то!

— А что вы можете? — спросила баба Дуся. — Вы дети. Он — то, что осталось от мёртвого человека с огромной силой. Вы думаете, если вы возьмёте лопату и пойдёте искать его кости, он даст вам это сделать? Он не даст. Он вас убьёт, Антон.

Она помолчала и добавила:

— Я не знаю, что делать. Я знаю только, что вы должны быть осторожны. Не лезьте к нему. Не ищите его. Может быть, он успокоится сам. Может быть, он уже получил то, что хотел, и уйдёт.

— А если нет? — спросил Антон.

Баба Дуся посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Тогда придётся кому-то найти способ. Но я не знаю, кто это будет. И как. И что делать.

Она встала, подошла к иконе в углу, перекрестилась и прошептала что-то.

— Единственное, что я могу, — сказала она, повернувшись к детям, — это молиться. За вас. За деревню. За его душу. Всё остальное — не в моих силах.

Она села обратно, взяла Еву за руку.

— Я расскажу вам всё, что знаю. Но я не дам вам плана. Потому что у меня его нет. Вы должны понять это. Вы сами будете решать, что делать. Но если пойдёте в лес — я вас не благословлю. Это будет ваше решение. И ваша ошибка, если вы не вернётесь.

Антон опустил голову. Он чувствовал разочарование и страх. Он надеялся, что бабушка скажет что-то, что поможет. Но она сказала только то, что он боялся услышать: никто не знает, как победить Петушару.

— Мы сами разберёмся, — сказал он твёрдо.

Баба Дуся покачала головой.

— Будьте осторожны, внуки. Очень осторожны. Он не прощает ошибок.

За окном раздалось кукареканье. Тихое, далёкое, но отчётливое.

Ева заплакала. Антон обнял её.

Бабушка смотрела на них, и в её глазах была такая тоска, что казалось, она уже прощается.

Глава 6

Они прожили у бабушки три дня. Три дня тишины, молитв и страха. Ева почти не спала — она слышала, как за окном по ночам кто-то ходит. Антон не выходил из дома, боялся даже во двор, потому что оттуда был виден лес. Баба Дуся кормила их, поила травяными чаями и молчала. Она не знала, что сказать, и не умела утешать.

На четвёртый день приехала Галина. Она была злая, красная от холода, с мокрыми волосами и сигаретой в зубах. Она зашла в дом, посмотрела на детей и сказала коротко:

— Собирайтесь. Едем домой.

— Мы не хотим, — тихо сказала Ева.

— Я не спрашиваю, — ответила Галина.

Она даже не задержалась. Баба Дуся вышла на крыльцо, перекрестила детей и прошептала Антону на ухо:

— Береги сестру. Ты старший. Не дай ей сломаться.

Антон кивнул. Он не знал, как он это сделает, но он обещал.

Дорога домой была молчаливой. Галина сидела впереди попутки, дети сзади. Ева вцепилась в брата и не отпускала его руку. Антон смотрел в окно и видел, как лес темнеет за стеклом, как ветви тянутся к небу, как красные отблески заката горят на горизонте.

Они приехали в Гнилые Прудки под вечер. Дом встретил их запахом сырости и холодом. Галина растопила печь, сварила картошку, налила им чай. Дети сидели за столом и ели молча.

Антон ждал. Он знал, что мать заговорит первой.

И она заговорила.

— Слушайте, — сказала Галина, садясь напротив них. — Всё, что вы рассказывали про вашего Петушару... Это уже начинает меня бесить.

Антон поднял голову.

— Мама, но это правда! Дядя Миша умер странно. Бабушка подтвердила, что легенда настоящая...

— Бабушка, — перебила Галина, — старая женщина, которая верит в приметы и заговоры. Она всю жизнь боится того, чего не понимает. Это не аргумент.

— Но мы слышали крик! — выпалила Ева. — У Антона кровь шла из ушей!

Галина стукнула кулаком по столу так, что кружки подскочили.

— Я тебе уже говорила! Кровь — от давления! От страха! Вы наслушались дурацких историй и теперь видите призраков во всём. Это уже не нормально!

— Мы не выдумываем! — закричал Антон. — Мы видели тень над лесом! Мы видели красные глаза!

— Хватит! — рявкнула Галина.

Она встала, прошла к окну, закурила. Дети молчали. Тишина в доме стала вязкой и тяжёлой.

Галина повернулась к ним. Лицо её было бледным, под глазами залегли тени. Она выглядела так, будто не спала уже неделю.

— Слушайте меня внимательно, — сказала она, и голос её дрожал. — Я больше не могу это слушать. Не могу смотреть, как вы боитесь собственной тени. Не могу слушать про этого вашего петуха каждую минуту. Это сводит меня с ума.

Она глубоко затянулась и выдохнула дым.

— Завтра мы едем в город. В областную больницу. Там есть врачи, которые лечат такие вещи.

— Какие вещи? — спросил Антон, хотя он уже догадывался.

— Психологические расстройства, — сказала Галина. — Бред. Галлюцинации. Страхи, которые становятся одержимостью.

— Ты считаешь, что мы ненормальные? — голос Евы задрожал.

— Я считаю, что вы больны, — сказала Галина. — И вам нужна помощь. Реальная помощь, а не бабушкины сказки.

Антон встал из-за стола. Ноги его дрожали.

— Мама, ты не понимаешь. Петушара существует. Мы не больны. Мы просто...

— Заткнись! — закричала Галина. — Я больше не хочу это слышать!

Она разрыдалась. Впервые за всю жизнь дети видели, как мать плачет. Она стояла у окна, курила и плакала, и слёзы смешивались с дымом.

— Я вас люблю, — сказала она, — но я не могу больше жить в этом кошмаре. Я хочу, чтобы вы были здоровы. Я хочу, чтобы вы боялись нормальных вещей. А не каких-то призраков.

Она вытерла лицо рукавом и сказала твёрже:

— Завтра в семь утра уезжаем. Собирайте вещи. Одевайтесь тепло.

Галина вышла из кухни. Хлопнула дверь.

Ева сидела за столом и тихо плакала.

— Она считает, что мы сумасшедшие, — прошептала она.

— Она боится, — сказал Антон. — Она боится за нас. И она не знает, что делать, поэтому она везёт нас к врачам.

— Но мы не сумасшедшие, Антон. Мы знаем, что он существует.

— Знаем, — кивнул Антон. — Но ей это не доказать.

Он обнял сестру. Они сидели так долго, пока за окном не стемнело окончательно.

---

Утром они ехали в областной центр. Дорога заняла три часа. Дети молчали. Галина тоже. Она смотрела вперёд и не оборачивалась.

Больница была старой, серой, с высокими потолками и запахом хлорки. Там было много людей — взрослые, дети, старики. У всех были пустые глаза. Антон чувствовал, как его хватает за горло паника.

Их приняла женщина-врач с сухим лицом и острыми глазами. Галина говорила с ней долго. Антон слышал слова: "бред", "галлюцинации", "навязчивые идеи", "необходимо наблюдение".

Врач кивнула, записала что-то в карту и сказала:

— Придётся оставить их на неделю. Для обследования.

Галина кивнула.

Антон почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Нет, — сказал он. — Нет, мы не останемся. Мы поедем домой.

— Антон, — мягко сказала Галина, но в глазах её была сталь. — Это ради вашего же блага. Вы должны вылечиться.

— Мы не больны! — закричал он. — Петушара существует! Он убьёт нас! Он придёт!

Врач посмотрела на него и что-то записала в карту. Антон понял, что она не верит. Она считает его сумасшедшим.

— Не кричи, — сказала она спокойно. — Здесь всё будет хорошо. Тебе помогут.

Ева плакала. Она цеплялась за руку матери.

— Мама, не оставляй нас! — кричала она. — Петушара придёт за нами! Он придёт!

Галина отвернулась. Она не могла смотреть на них.

Медсёстры увели детей. Антон сопротивлялся, но его держали крепко. Ева рыдала, кричала, звала мать.

Галина стояла у дверей, спиной к ним. Она не обернулась.

Когда они уже уходили по длинному коридору, Антон услышал, как мать сказала врачу тихо:

— Я не знаю, что с ними делать. Они сами себя накрутили. Им нужна помощь. Сделайте что-нибудь. Пожалуйста.

И ушла.

---

Детей поместили в палату. В ней было четыре кровати, белые стены и решётки на окнах. Ева сидела на кровати, обхватив колени, и раскачивалась.

— Он придёт, — шептала она. — Он придёт за нами. И нас никто не спасёт.

Антон смотрел в окно. За решётками был виден лес. Чёрный, тяжёлый, такой же, как в Гнилых Прудках.

Он сжал кулаки.

"Мы не сумасшедшие, — подумал он. — Это всё правда. И я докажу это. Я выберусь отсюда. И я найду его".

За окном, где-то далеко, раздался звук. Тихий, почти неразличимый, но такой знакомый.

Кукареку.

Антон похолодел.

Он был здесь. Петушара пришёл за ними. Даже в больницу. Даже за решётки.

— Слышишь? — спросил он Еву.

Ева подняла заплаканное лицо и кивнула.

— Он здесь, — прошептала она. — Он найдёт нас.

Антон подошёл к окну, вцепился в решётки и посмотрел в лес.

Там, между деревьев, горели два красных огонька. И они смотрели прямо на него.

Глава 7

Психушка пахла хлоркой, старым постельным бельём и чем-то сладковато-горьким, что невозможно было описать словами. Этот запах впитывался в одежду, в волосы, в кожу. Казалось, он проникает внутрь, в лёгкие, и остаётся там навсегда.

Их палата находилась на втором этаже, в конце длинного коридора с выцветшим линолеумом. Номер шесть. Четыре койки, тумбочки, решётки на окнах. За решётками — серое небо и чёрная полоса леса на горизонте.

Антон и Ева лежали на соседних кроватях. Они не спали вторую ночь. Глаза слипались, но стоило закрыть их — и сразу возникал тот звук. Тот крик. И красные глаза в темноте.

В палате кроме них было ещё двое.

Мужчина лет сорока с пустым взглядом сидел на своей кровати и смотрел в стену. Его звали Сергей. У него была депрессия. Тяжёлая, клиническая. Он не разговаривал, не ел, не реагировал на окружающих. Иногда он начинал тихо напевать одну и ту же мелодию, и тогда его лицо становилось немного спокойнее.

Второй была девушка лет двадцати, худющая, с короткими чёрными волосами и огромными глазами. Её звали Настя. У неё была шизофрения. Она постоянно разговаривала сама с собой, иногда смеялась без причины, а иногда вдруг замолкала и смотрела в одну точку так, что у Антона мороз пробегал по коже.

Их привели в палату, когда детей уже уложили. Настя посмотрела на них, улыбнулась и сказала:

— О, новенькие. Привет. Вы тоже слышите голоса?

— Нет, — ответил Антон.

— А я слышу, — сказала Настя. — Они говорят, что скоро что-то случится. Что придёт кто-то большой и страшный. Вы его знаете?

Антон переглянулся с Евой. Ева побледнела.

— Откуда ты знаешь? — спросил Антон.

Настя пожала плечами.

— Голоса говорят. Они всегда говорят правду.

Она замолчала и снова уставилась в стену.

— Не обращайте на неё внимания, — сказал Сергей неожиданно, не поворачивая головы. — Она всех пугает. У неё обострение.

— А ты почему здесь? — спросил Антон.

Сергей помолчал. Потом ответил:

— Потому что я больше не хочу жить. А они не дают мне умереть.

Он отвернулся к стене и замолчал.

Ева прижалась к брату. Ей было страшно. Не только из-за Петушары — из-за всего. Из-за запаха, из-за белых стен, из-за этих людей, которые смотрели в пустоту и ждали чего-то.

— Мы отсюда выберемся, — прошептал Антон. — Я обещаю.

— Ты уже обещал, — тихо ответила Ева. — А мы всё здесь.

Антон не нашёл, что сказать.

---

Началась рутина.

В семь утра — подъём. В восемь — завтрак. Каша, чай, хлеб с маслом. В девять — обход врачей. В десять — раздача таблеток.

Медсестра, толстая женщина с красным лицом и вечно недовольным взглядом, заходила в палату с лотком, на котором лежали маленькие бумажные стаканчики. В каждом — таблетка.

— Феназепам, — говорила она, протягивая стаканчик Антону. — Пей.

— Что это? — спросил Антон.

— Успокоительное. От страхов и тревог. Пей, не капризничай.

Антон взял таблетку, проглотил, запил водой. Ева сделала то же самое. Через полчаса мир стал ватным. Мысли замедлились, тело отяжелело. Страх притупился, но не исчез — он просто стал глубже, как вода в тёмном колодце.

Настя таблетки не пила. Она прятала их под язык, а потом выплёвывала в тумбочку. Она говорила, что голоса не разрешают ей пить таблетки. Сергей пил молча, без вопросов. Он делал всё, что ему говорили.

Дни тянулись медленно. Антон и Ева не разговаривали друг с другом — боялись, что их услышат. Они переглядывались, когда слышали шаги в коридоре, и замирали, когда за окном раздавался подозрительный звук.

Но по ночам они не спали.

---

На третью ночь Ева не выдержала.

— Антон, — прошептала она, — я не могу больше. Я хочу домой. Я хочу к маме.

— Тихо, — сказал Антон. — Скоро нас отпустят.

— А если нет? Если они скажут, что мы сумасшедшие? Что мы останемся здесь навсегда?

Антон не ответил. Он сам боялся этого.

— Послушайте, — неожиданно сказала Настя. Она сидела на своей кровати, скрестив ноги, и смотрела в темноту. — Вы знаете, что за окном кто-то есть?

— Что? — спросил Антон.

— За окном. Я слышу, как он дышит. Уже три ночи. Он сидит на крыше и смотрит внутрь. У него красные глаза. Я их вижу, когда луна светит.

Ева вздрогнула.

— Ты... ты видишь его?

— Вижу, — сказала Настя. — Он ждёт. Он хочет войти. Но он не может, потому что здесь решётки. И потому что его не зовут.

— Не зовут? — переспросил Антон.

— Он не может войти в дом или больницу, пока его не пригласят, — сказала Настя. — Голоса мне сказали. Он ждёт, пока кто-нибудь откроет окно. Или дверь. Или позовёт его по имени.

Она посмотрела на детей. В темноте её глаза блестели.

— Не зовите его. Никогда. Если вы позовёте — он войдёт.

Ева заплакала. Тихо, беззвучно.

Антон обнял её и прошептал:

— Не бойся. Она просто больна. Она не знает, что говорит.

— Я не больна! — резко сказала Настя. — Я слышу голоса, но я не сумасшедшая. Я знаю, что он там. Я чувствую его. И он ждёт.

Она замолчала и отвернулась к стене.

Ночь была долгой.

---

На четвёртую ночь случилось то, что Антон боялся больше всего.

Он не спал. Лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Ева рядом с ним тоже не спала — он слышал её дыхание, прерывистое и частое.

И вдруг — звук.

Сначала тихий. Будто кто-то хлопает крыльями прямо за окном. Антон замер. Сердце пропустило удар.

— Антон... — прошептала Ева.

— Я слышу.

Хлопанье стало громче. Кто-то или что-то билось о решётки. Антон вскочил, подбежал к окну. В темноте он ничего не видел — только чёрное небо и силуэты деревьев внизу.

— Там кто-то есть, — сказал он.

— Отойди от окна, — умоляла Ева. — Пожалуйста.

Но Антон не слушал. Он прижался лицом к решётке, пытаясь разглядеть хоть что-то.

И тогда он услышал это.

Кукареку!

Звук был не громким. Он был тихим, почти ласковым. Но он пронзил мозг насквозь, как игла. Антон пошатнулся и схватился за решётку. В ушах зазвенело. Тёплая жидкость потекла из носа, из ушей, из глаз. Он поднёс руку к лицу — пальцы были в крови.

— Антон! — закричала Ева.

Она вскочила с кровати, подбежала к нему и замерла. Её глаза расширились — она видела его лицо, всё в крови.

И тут это случилось с ней.

Кукареку.

Второй крик. Ева упала на колени, схватилась за голову и закричала. Из её ушей тоже потекла кровь — тонкие ручейки по щекам, по шее.

— Ева! — Антон упал рядом с ней.

Они сидели на полу, прижавшись друг к другу, и плакали. Кровь смешивалась со слезами, капала на белый линолеум. За окном было тихо. Никаких крыльев. Никаких звуков.

— Он здесь, — шептала Ева. — Он придёт за нами. Он не уйдёт.

Антон обнимал её и молчал. Он не знал, что сказать.

Настя сидела на своей кровати и смотрела на них. Лицо её было спокойным.

— Я же говорила, — сказала она. — Он ждёт.

Сергей проснулся, посмотрел на детей и сказал:

— Вам нужна помощь.

Он нажал кнопку вызова.

---

Через минуту в палату ворвались врачи и медсёстры. Они включили свет, и Антон увидел их лица — испуганные, бледные.

— Что здесь случилось?! — крикнула главный врач.

— Он кричал, — сказал Сергей. — И у них кровь.

Врач подошла к Антону, взяла его за подбородок, посмотрела на лицо.

— Боже, — прошептала она. — Давление. Быстро тонометр!

Медсестра принесла аппарат. Врач надела манжету на руку Антона и накачала воздух. Цифры на экране заставили её побледнеть.

— Сто девяносто на сто двадцать, — сказала она. — Пульс сто семьдесят пять.

— У неё тоже, — сказала другая медсестра, измеряя давление Еве. — То же самое.

— Быстро укол! — закричала врач. — Диазепам внутримышечно! И таблетки — феназепам, немедленно!

Вокруг засуетились. Антон чувствовал, как его тело наливается свинцом. Он не мог шевелиться. Он видел только лица врачей, их испуганные глаза, их быстрые движения.

Ему сделали укол. Еве — тоже. В руки сунули таблетки, заставили проглотить. Жидкость во рту была горькой.

Мир начал расплываться. Антон почувствовал, как страх уходит, уступая место тупой, тёмной апатии. Он завалился на бок, и последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в сон, было окно.

В окне никого не было. Только чёрное небо.

Но Антон знал.

Он был там. Смотрел. Ждал.

---

Утром Антон проснулся в своей кровати. Голова гудела, тело было ватным. Ева лежала рядом, бледная, с красными пятнами на щеках от высохшей крови.

— Ты как? — спросил он.

— Плохо, — ответила она. — Антон... мы не выживем здесь. Он убьёт нас.

Антон посмотрел в окно. Солнце светило ярко, и лес казался обычным, нестрашным. Но он знал, что это обман.

— Мы сбежим, — сказал он. — Сегодня ночью.

— Как?

— Настя сказала, что он не может войти, пока его не позовут. Значит, если мы не будем его звать — он не войдёт.

— Но он может ждать, — сказала Ева.

— Будем ждать мы, — ответил Антон. — И выберем момент.

Он сжал её руку.

— Мы сбежим. Я обещаю.

За окном было тихо.

Но Антон знал, что Петушара не ушёл. Он просто ждал.

Глава 8

Утро началось как обычно. В семь часов — подъём. В семь тридцать — построение в коридоре. В восемь — выход на улицу, в столовую.

Антон и Ева стояли в шеренге вместе с другими пациентами. Сергей смотрел в пол. Настя улыбалась и шептала что-то своим голосам. Врачи и санитары ходили вдоль строя, проверяя, все ли на месте.

— Антон, Ева, — сказала главная медсестра, женщина с острым носом и вечно недовольным лицом. — Вы сегодня на пищеблоке. Помогаете разносить еду. Как обычно.

— Хорошо, — ответил Антон.

Он старался, чтобы голос не дрожал. Он знал, что сегодня — их шанс. Сегодня или никогда.

---

Трудовые будни в психушке.

Их определили на пищеблок на третий день. Врачи сказали, что трудовая терапия помогает при тревожных расстройствах. На самом деле, им просто нужны были лишние руки.

Работа была простой, но монотонной. Каждое утро, перед завтраком, их выводили из основного корпуса во двор. Двор был большим, обнесённым высоким бетонным забором с колючей проволокой поверху.

В главном корпусе, на первом этаже, находился пищеблок — большая комната с длинными столами, где раздавали еду. Там стояли огромные кастрюли, бидоны с супом и чайники. Поварихи — тётя Галя и тётя Нюра — готовили на кухне, которая находилась в отдельном здании во дворе. А на пищеблоке еду только накладывали и раздавали.

Антон и Ева работали на раздаче.

Их обязанности были простыми: они брали большие алюминиевые миски, ставили их на стол, и поварихи наливали в них суп, кашу или чай. Потом дети относили миски пациентам, которые сидели за длинными столами в той же комнате.

Иногда им приходилось бегать на кухню — если заканчивался суп или хлеб. Кухня находилась в отдельном здании во дворе, в двадцати метрах от основного корпуса. Туда водили только пациентов, которые помогали на пищеблоке.

Антон и Ева ходили на кухню каждый день. Брали пустой бидон, выходили во двор, несли его в кирпичное здание с высокой трубой, откуда шёл пар. Там тётя Галя или тётя Нюра наливали им свежий суп или второе, и они тащили бидон обратно в пищеблок.

Бидон был тяжёлым — килограммов двадцать, не меньше. Антон нёс его спереди, Ева поддерживала сзади. Они шли по мокрой траве, стараясь не споткнуться, а санитары смотрели на них с крыльца и курили.

Именно в эти походы на кухню Антон присматривался к забору.

На третий день он заметил, что у дальнего угла двора, прямо за деревянным туалетом, есть пролом. Кирпичи в заборе выпали, и образовалась дыра размером с ребёнка. Её почти не было видно из-за крапивы, которая разрослась вокруг.

Антон не сказал никому. Ни Еве, ни тем более санитарам. Он просто запомнил.

А деревянный туалет стоял прямо у забора. Если зайти внутрь, можно было вылезти через дыру в задней стене (одна доска сгнила и отвалилась), и через мгновение оказаться прямо у того самого пролома.

План созрел в его голове за один день.

---

Побег.

Утро было серым и холодным. Они вышли из корпуса в числе первых. Санитар вывел их во двор, и они направились в сторону пищеблока.

— Нам нужно в туалет, — сказал Антон, когда они проходили мимо деревянной будки.

Санитар, молодой парень с прыщавым лицом, повернулся и посмотрел на них.

— Что?

— В туалет, — повторил Антон. — Мы быстро. А потом сразу на пищеблок.

— Чего вы как маленькие? — фыркнул санитар. — Только что выходили.

— Я очень хочу, — добавила Ева, стараясь выглядеть как можно более жалкой.

Санитар вздохнул и махнул рукой:

— Давайте, только быстро. Через пять минут чтобы были на пищеблоке. Тётя Нюра уже ругается, что суп остывает.

— Спасибо, — сказал Антон и схватил сестру за руку.

Они почти бегом направились к туалету. Открыли дверь, зашли внутрь. Пахло сыростью, старой древесиной и чем-то кислым. В углу была дыра в полу — обычная деревенская уборная.

Антон подошёл к задней стене. Там, между досками, зиял проход. Ширина — примерно полметра. Одна доска сгнила и выпала, открывая щель, через которую можно было протиснуться.

— Пролезем? — спросила Ева, глядя на дыру с ужасом.

— Пролезем, — твёрдо сказал Антон. — Я первый. Потом ты.

Он встал на колени, протиснулся в щель. Доски скрипели, но держались. Он вылез наружу и оказался прямо у забора. Бетонная стена была высотой метра три. Но сбоку, у самого угла, был пролом. Кирпичи выпали, и можно было протиснуться наружу.

— Ева, давай!

Она протиснулась вслед за ним. Платье зацепилось за гвоздь, она дёрнула — ткань порвалась, но она вылезла.

Они оказались за территорией больницы. Прямо перед ними начинался лес. Густой, тёмный, с высокими соснами и колючим кустарником.

— Бежим! — сказал Антон.

Они рванули к лесу. Ноги вязли в мокрой траве, ветки хлестали по лицам, но они бежали. Бежали так быстро, как только могли. Лёгкие горели, сердце колотилось о рёбра.

Антон не оглядывался. Он боялся увидеть, что за ними кто-то гонится. Он просто бежал и тащил Еву за руку.

— Антон, я не могу, — простонала она, спотыкаясь о корень.

— Можешь! — крикнул он. — Ещё немного!

Они углубились в лес. Деревья становились гуще, свет — тусклее. Где-то вдалеке залаяла собака. Может, больничная. Может, свора.

Они бежали, пока не упали на землю от усталости. Антон лежал на мху, тяжело дышал. Ева сидела рядом, обхватив колени, и плакала.

— Мы сбежали, — прошептала она. — Мы правда сбежали.

— Тише, — сказал Антон, прислушиваясь. — Не знаю, будут ли нас искать. Наверное, будут. Но мы должны уйти как можно дальше.

— Куда? — спросила Ева.

Антон посмотрел на небо. Серое, без проблесков. Ориентироваться было сложно. Но он знал одно: лес был тот же, что и вокруг Гнилых Прудков. Если идти прямо, рано или поздно они выйдут к деревне. Или к бабушке. Или к дому.

— Надо идти, — сказал он, вставая и протягивая руку сестре. — Мы доберёмся до бабушки. Она нас спрячет. Она знает правду.

Ева взяла его за руку и поднялась. Она вытерла слёзы грязным рукавом.

— А Петушара? — спросила она. — Он здесь. В лесу. Он знает, что мы здесь.

— Пусть приходит, — сказал Антон, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он чувствовал. — Мы не боимся. Мы его не позовём.

— А если он сам придёт? — шепнула Ева.

Антон посмотрел в глубину леса. Там, между стволами, было темно и пусто. Никаких глаз. Никаких звуков.

— Тогда я буду защищать тебя, — сказал он. — Обещаю.

Они пошли. Медленно, осторожно, стараясь не шуметь.

Лес был тихим. Слишком тихим.

Но где-то далеко раздался звук. Тихий, почти неразличимый.

Кукареку.

Антон сжал руку сестры.

— Идём, — сказал он. — Быстрее.

И они побежали.

---

Конец десятой главы.

Глава 9

Они бежали, пока лёгкие не начали гореть огнём, а ноги — подкашиваться от усталости. Лес вокруг был густым, тёмным, с высокими соснами, чьи ветви переплетались над головой в сплошной мрачный шатёр. Солнце уже давно скрылось за тучами, и мир стал серым, плоским, без теней и объёма. Казалось, сам воздух застыл и ждал чего-то.

Антон остановился, опёрся руками о колени и тяжело задышал. Ева упала на землю рядом с ним, не в силах идти дальше. Она плакала, но слёз уже почти не было — только сухие судорожные всхлипы и дрожь, которая била всё тело.

— Антон... я не могу... — простонала она.

— Ещё немного, — сказал он, хотя сам уже не верил в свои слова. — Мы должны найти дорогу.

— А если мы заблудились? — спросила она, поднимая на него заплаканные глаза. — Если мы будем ходить по кругу? Если нас никто не найдёт?

Антон не ответил. Он сам боялся этого. Лес был слишком тихим. Слишком правильным. Ни ветра, ни птиц, ни шороха зверей. Только их собственное дыхание и стук сердец, которые колотились где-то в горле.

Они пошли дальше. Антон тащил сестру за руку, почти волок её по мху и опавшим листьям. Ветки хлестали по лицам, оставляя тонкие царапины, но они не чувствовали боли. Только холод, который пробирался под одежду и сжимал кости ледяными пальцами.

Антон начал замечать, что пальцы на ногах немеют. Он знал, что это опасно — переохлаждение, обморожение. Но он не мог остановиться. Если они остановятся — они умрут.

И вдруг — просвет.

Среди стволов мелькнул просвет. Небо стало чуть светлее, а между деревьями показался край поляны.

Антон рванул вперёд, таща Еву за собой. Они вышли на открытое место и замерли.

Перед ними стоял дом.

Небольшой, деревянный, с резными наличниками и крышей, покрытой почерневшим шифером. Стены были тёмными от времени, окна — мутными, как слепые глаза. Из трубы шёл дым — тонкий, едва заметный, почти прозрачный. Он не поднимался вверх, а стелился по земле, как туман.

Рядом с домом стоял сарай, покосившийся забор и курятник. Дверь курятника была приоткрыта, но внутри было темно. Только тихое, едва слышное кудахтанье доносилось изнутри.

Антон почувствовал, как по спине пробежал холод. Не от ветра — от чего-то другого. От воздуха, который стал гуще, тяжелее. Как будто сам дом дышал.

— Это ферма, — прошептал он. — Кто-то здесь живёт.

— А вдруг там плохие люди? — испуганно спросила Ева. — Вдруг они нас отправят обратно в больницу?

— В лесу не бывает больницы, — ответил Антон. — Давай подойдём поближе. Посмотрим.

Они медленно пошли к дому. Двор был ухоженным — дрова аккуратно сложены у стены, дорожки подметены, на верёвке сушилось выстиранное бельё. Всё выглядело мирным, даже уютным.

Но когда они подошли к курятнику, Антон почувствовал это.

Тяжесть. Вязкую, липкую тяжесть, которая оседала на плечах. Воздух стал плотным, почти осязаемым. Ева вздрогнула и прижалась к брату.

— Антон... — прошептала она. — Ты чувствуешь?

— Да, — ответил он. — Я чувствую.

Там, за приоткрытой дверью курятника, что-то было. Что-то, что не двигалось, не издавало звуков, но присутствовало. Антон чувствовал это каждой клеткой. Холод, который шёл не от погоды. Давление, которое давило на виски. И тишина. Глубокая, как колодец.

— Там кто-то есть, — сказал он.

— Это он, — прошептала Ева. — Петушара. Я знаю. Я чувствую его.

И тут дверь дома открылась.

На крыльцо вышел старик. Он был высоким, сутулым, с седой бородой, которая свисала почти до пояса. Глаза его были светлыми, почти прозрачными, и в них отражался тусклый свет уходящего дня. На нём был старый ватный халат и резиновые сапоги. В руках он держал кружку с парящим чаем.

Он посмотрел на детей. Его взгляд скользнул по их лицам, по грязной одежде, по дрожащим рукам. Потом он перевёл взгляд на курятник, и на мгновение его лицо напряглось. Но он быстро взял себя в руки и улыбнулся. Улыбка была натянутой, как старая кожа на барабане.

— Здравствуйте, — сказал он голосом, который старался звучать бодро. — Вы откуда такие потерянные?

Дети молчали. Антон смотрел на курятник и чувствовал, как холод проникает под кожу, как сердце колотится где-то в горле.

— Заходите, заходите, — сказал старик, спускаясь с крыльца. — Не стойте на холоде. Я вас чаем напою, обогреетесь.

Он подошёл к ним и взял Еву за руку. Она вздрогнула, но не отстранилась. Его ладонь была сухой и тёплой, но почему-то от этого тепла становилось ещё страшнее.

— Вы замёрзли, бедные, — продолжал старик. — Лес большой, легко заблудиться. У меня тут тихо, спокойно. Отдохнёте, поедите, а завтра я вам дорогу покажу.

Он повёл их к дому, но Антон не двигался. Он смотрел на курятник и чувствовал, как внутри него разрастается холод.

— Что там? — спросил он, кивая на постройку.

Старик обернулся. На его лице мелькнула тень — быстрая, как взмах крыла. Но он быстро улыбнулся.

— А, это? — переспросил он, чуть затягивая паузу. — Курятник. Обычный курятник. Куры там у меня. Несушек держу, яйца свои. Кто ж без кур в лесу, верно?

— Мы слышим кур, — сказал Антон. — Но мы слышим ещё что-то.

— Что? — переспросил старик. Голос его слегка дрогнул, как струна, которую перетянули слишком сильно.

— Мы чувствуем холод, — сказала Ева тихо. — И страх. Оттуда. Из курятника.

Старик замер. На мгновение он перестал дышать. Его глаза стали пустыми, как у куклы. Потом он моргнул и засмеялся. Слишком громко. Слишком искусственно.

— Это ветер! — сказал он, разводя руками. — В лесу всегда холодно. Вы просто замёрзли. У вас воображение разыгралось. Давайте в дом, я вам суп согрею. С картошкой, с мясом. Бабка моя, царствие ей небесное, всегда говорила: "Накорми путника — и он успокоится".

Он буквально втолкнул их в дом. Дети вошли. Внутри было тепло, пахло сушёными травами, хлебом и дровами. Старик засуетился, поставил на стол чай, хлеб, масло, вытащил из печи горшок с супом, который парил и издавал сытный запах.

— Садитесь, садитесь, — говорил он, суетливо переставляя посуду. — Ешьте, согреетесь. Замёрзли, бедные, совсем замёрзли.

Антон и Ева сели. Они смотрели на старика, который метался по комнате, как будто пытался занять себя чем-то, чтобы не говорить о курятнике. Он налил им чай, пододвинул хлеб, положил ложки.

— Дедушка, — сказала Ева, беря ложку, но не начиная есть. — Вы один живёте?

Старик остановился и повернулся к ней. На мгновение его лицо стало пустым, как будто он забыл, кто он и где находится. Потом он очнулся.

— Один, — ответил он. — Совсем один. Вот только куры. Да и те... — он запнулся, — те просто птицы. Ничего особенного.

— А больше никого? — спросил Антон, глядя ему прямо в глаза.

Старик замялся. Он подошёл к окну и выглянул наружу, как будто проверяя, не подошёл ли кто. Его руки слегка дрожали.

— Никого, — сказал он. Голос его дрогнул. — Зачем мне кто-то? Я привык один. Сорок лет один. Хорошо.

— А странные звуки? — настаивал Антон. — Из курятника. Мы слышали.

Старик резко обернулся. Его глаза расширились, и на мгновение в них мелькнул настоящий страх.

— Какие звуки? — спросил он слишком быстро, слишком громко.

— Ну... — Антон задумался. — Тишина. Холод. Как будто там кто-то дышит. Тяжело дышит.

— И запах, — добавила Ева. — Какой-то странный запах. Как старая кровь.

Старик побледнел. Лицо его стало серым, как зола. На лбу выступила испарина, хотя в доме было тепло.

— Это... это куры, — сказал он. Голос его сорвался. — Они дышат, они пахнут. Вы просто не привыкли. Деревенские, они такие... — он махнул рукой, как будто отгонял муху. — Пахнут. Все пахнут.

— А почему тогда вы не открыли курятник, чтобы мы посмотрели? — спросила Ева. Её голос был тихим, но в нём звучала сталь.

Старик замер. Он стоял у окна, и его руки дрожали. Он сжимал кружку так, что костяшки побелели.

— Я... там всё в порядке, — сказал он, и голос его звучал глухо. — Там грязно, нечего там смотреть. И куры уже спят. Их нельзя тревожить, они перестанут нестись. Да и поздно уже. Я лучше вам постелю. Ложитесь спать, а завтра...

— Там Петушара, — тихо сказал Антон. — Мы знаем. Мы чувствуем его. Он там.

Старик замер. Он стоял неподвижно несколько секунд. Потом он медленно повернулся к ним. Лицо его было белым, как бумага. Глаза — пустыми, как у мертвеца.

— Дети... — начал он, и голос его дрожал. — Я не знаю, что вы чувствуете. Но там просто куры. Я не знаю никакого Петушару. Это всё сказки. Вы наслушались страшилок в городе, и теперь вам кажется...

— Вы врёте, — сказала Ева. Она смотрела на него в упор, и в её взгляде не было страха — только уверенность. — Вы знаете. И он там.

Старик закрыл глаза. Он стоял, опустив плечи, и казался таким старым, таким сломленным, что Антону стало почти жаль его.

— Послушайте меня, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я не знаю, что вы ищете. Я не знаю, зачем вы пришли сюда. Но у меня ничего нет. Только куры. Обычные куры. И я не хочу, чтобы вы думали, что у меня что-то есть. Это просто мой дом. Мой маленький дом в лесу.

— Тогда почему вы так нервничаете? — спросил Антон.

— Я старый, — сказал старик. Его голос дрожал, как осенний лист на ветру. — Старые люди нервничают от всего. Я уже не помню, когда я не нервничал. Может, никогда.

Он встал и начал собирать со стола. Руки его тряслись, и он уронил ложку. Она звякнула о пол, и звук показался оглушительным в наступившей тишине.

— Вам пора спать, — сказал он, не глядя на них. — Завтра вы уйдёте, и всё будет хорошо. Я отведу вас к дороге. К трассе. Там автобус ходит. Вы уедете. И забудете этот лес. И меня.

— Вы боитесь его, — сказал Антон. — Вы боитесь, что мы расскажем кому-то. Что нас найдут. Что его заберут.

Старик замер с тарелкой в руках. Он стоял неподвижно, и в комнате стало тихо. Слишком тихо. Тишина была такой густой, что можно было пощупать её руками.

— Там нет никого, — сказал он наконец. Голос его был едва слышен. — Пожалуйста, не говорите так. Спать. Просто идите спать.

Ева заплакала. Слёзы потекли по её щекам, оставляя влажные дорожки на грязной коже.

— Я хочу домой, — сказала она. — Я хочу к маме.

Старик подошёл к ней, положил руку на плечо. Его ладонь была тёплой, но дрожала.

— Завтра, — сказал он. — Завтра я отведу вас к дороге. И вы пойдёте домой. Всё будет хорошо.

Он вывел их в маленькую комнату, где стояла старая кровать, застеленная клетчатым одеялом, и вешалка с одним крючком.

— Ложитесь, — сказал он, не глядя на них. — Отдыхайте. Завтра всё будет хорошо.

Дети легли. Старик погасил лампу и закрыл дверь.

Они лежали в темноте. Антон слышал, как Ева всхлипывает. Он слышал, как старик ходит по дому — его шаги были тихими, но отчётливыми. Он ходил взад-вперёд по комнате, потом остановился у окна, потом подошёл к двери и прислушался.

И Антон слышал другое.

Там, за окном, из курятника доносилось дыхание. Тяжёлое, глубокое, как у спящего зверя. И в этом дыхании слышалась боль. Древняя, огромная, как сам лес.

Он не видел Петушару. Но он знал — он там. Он чувствовал его всеми клетками. Он слышал его в тишине. Он ощущал его холодом, который просачивался сквозь стены.

Старик лгал. Лгал отчаянно, неуклюже, как ребёнок, который пытается спрятать разбитую вазу.

И Антон понял: он тоже боится Петушару. Так же, как и все. Просто он не знает, как от него избавиться.

А может, он уже слишком стар, чтобы бояться. Может, он привык.

Дети уснули. Антон слышал, как затихло дыхание Евы, как она перестала всхлипывать и провалилась в глубокий сон. Он сам хотел уснуть, но тело не слушалось. Он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, где тени от лампы танцевали странные узоры.

В доме было тихо. Слишком тихо.

Потом он услышал шаги. Легкие, крадущиеся. Старик шёл по коридору. Его шаги были почти бесшумными, но Антон слышал, как скрипнула половица у двери. Потом — тихий щелчок, и дверь, ведущая на улицу, открылась.

Антон приподнялся на локте. Он хотел разбудить Еву, но передумал. Он должен был увидеть сам.

Он тихо подкрался к окну и выглянул в щель между занавесками.

Ночь была тёмной. Луна спряталась за тучами, и только слабый свет от дома освещал двор. Старик вышел на крыльцо. В руках он держал фонарь — старый, керосиновый, который отбрасывал жёлтое пятно света на землю. Он стоял и смотрел на курятник. Долго. Неподвижно. Как будто собирался с духом.

Антон видел, как трясутся его руки. Как он сжимает ручку фонаря побелевшими пальцами. Старик тяжело вздохнул и пошёл к курятнику.

Антон не мог отвести глаз. Он смотрел, как старик медленно, неуверенно идёт по двору, как каждый шаг даётся ему с трудом. Он остановился у двери курятника. Постоял. Потом протянул руку и открыл её.

— Петя, — тихо сказал старик. — Петя, это я.

Антон затаил дыхание.

Из курятника донеслось тяжёлое, глубокое дыхание. Оно было хриплым, как у огромного зверя. И в нём не было ничего птичьего. Только боль и тяжесть.

Старик вошёл внутрь. Свет фонаря выхватил из темноты силуэт — огромный, красный, свернувшийся в углу. Петушара лежал на соломе, и его гребень тускло светился в полумраке. Глаза его были закрыты, но грудь тяжело вздымалась.

— Спи, — прошептал старик, закрывая за собой дверь. — Спи, родной. Я здесь.

Он поставил фонарь на пол и сел рядом с Петушарой. На корточки. Как перед ребёнком. Его руки тряслись, но он протянул их и осторожно коснулся головы монстра.

И начал петь.

Голос старика был тихим, дрожащим, почти неразборчивым. Он пел какую-то старую колыбельную — о зайчике, о луне, о том, как все птицы спят в своих гнёздах. Мелодия была простой, но в ней было столько боли, что Антону стало не по себе.

— Спи, мой хороший, закрой глаза... Луна на небе, в траве роса... Ты устал, ты устал, ты так долго летал... Отдохни, мой родной, до утра...

Петушара тяжело дышал. Его клюв был приоткрыт, из горла вырывался храп — низкий, гулкий, как рычание старого мотора. Старик гладил его по голове, и его пальцы скользили по красным, горячим перьям, которые дышали жаром.

Антон не мог поверить в то, что видел. Старик не просто ухаживал за монстром — он боялся его. Его руки дрожали, спина была согнута, и в каждом движении чувствовалось унижение. Но он делал это. Он гладил чудовище и пел ему колыбельную, как ребёнку.

— Ты хороший, — шептал старик между строчками. — Ты не злой. Ты просто устал. Спи, спи.

Петушара зашевелился. Его голова дернулась, и один глаз приоткрылся. Красный, горячий глаз. Он смотрел на старика.

Старик замер. Его лицо побледнело, и он перестал дышать.

— Тише, тише, — зашептал он, и голос его дрожал, как осенний лист. — Тише, Петушок. Спи, родной. Это я, Илья. Я тебя не трону.

Петушара смотрел на него. В его взгляде не было агрессии, но было что-то другое — голод. Не голод в смысле еды. Голод по покою, по крови, по чему-то, чего старик не мог ему дать.

Старик залез дрожащей рукой в карман и достал горсть зерна. Не кукурузу, не пшено — что-то мелкое, чёрное, пахнущее травой. Он протянул ладонь Петушаре.

— На, — прошептал он. — Поклюй. Хорошее зерно. Я тебе специально припас.

Петушара медленно, с трудом поднял голову. Его клюв был тёплым и шершавым, когда он коснулся ладони старика. Он начал клевать зерно — медленно, устало. Каждое движение давалось ему с трудом, будто он был глубоким стариком, а не призрачной птицей.

Старик сидел и смотрел, как монстр ест из его рук. Его глаза были влажными. Он боялся. Каждую секунду он боялся, что Петушара очнётся окончательно и сделает что-то страшное. Но он не мог перестать. Он был у него в заложниках.

— Хороший, — шептал старик, когда Петушара клевал зерно. — Хороший мальчик. Ешь. Ешь и спи. Завтра будет новый день. Всё будет хорошо.

Он гладил его по голове, и его пальцы дрожали. Он пел колыбельную, и голос его срывался от страха. Он кормил монстра, и каждая секунда была для него пыткой.

Антон смотрел и не мог пошевелиться. Он видел всю эту сцену — старика, который боится до смерти, но вынужден ухаживать за чудовищем, потому что иначе оно убьёт его. Или сожжёт дом. Или разрушит всё вокруг.

Он понял: старик не был хозяином Петушары. Он был слугой. Рабом. Он жил в постоянном страхе, но боялся уйти, потому что Петушара знал его дом. Его лицо. Его привычки.

Он был заложником.

Петушара доел зерно. Он посмотрел на старика красным глазом и медленно опустил голову на солому. Его дыхание снова стало тяжёлым, ровным. Он засыпал.

Старик сидел и смотрел на него. Слёзы текли по его морщинистым щекам.

— Спи, — прошептал он. — Спи, Петушок.

Он медленно встал, взял фонарь и вышел из курятника. Дверь он закрыл осторожно, почти бесшумно. Потом он сел на крыльцо, закрыл лицо руками и заплакал. Тихо, отчаянно, как ребёнок.

Антон смотрел на это. Он хотел выйти к нему, хотел сказать, что всё будет хорошо. Но он не мог. Потому что сам не знал, что делать.

Он отошёл от окна и лёг на кровать. Ева спала, не подозревая о том, что произошло.

Антон смотрел в потолок и думал.

Старик был в ловушке. Петушара держал его на поводке. И теперь Антон понял: они не просто нашли убежище. Они нашли клетку. Клетку, из которой нельзя было выйти, потому что в ней жил монстр.

За окном было тихо. Только где-то в курятнике тяжело дышал Петушара.

И Антон понимал: когда он проснётся — начнётся что-то страшное.

Глава 10

Антон проснулся от крика.

Он не сразу понял, что это крик. Сначала ему показалось, что это ветер — такой пронзительный, такой дикий. Но ветер не мог так кричать. Ветер не мог выть голосом человека, в котором смешались ужас, боль и отчаяние.

Он вскочил на кровати. Сердце колотилось так сильно, что казалось, грудь сейчас разорвётся. Рядом с ним, на соседней кровати, Ева тоже подскочила, и в её широко раскрытых глазах был тот же страх.

— Что это? — прошептала она. — Антон, что это?

Антон не успел ответить.

Из курятника донёсся звук — низкий, хриплый, животный. Это не было кукареканье в том смысле, в каком они его знали. Это был рёв. Рёв, в котором смешались ярость, голод и что-то древнее, что не должно было существовать в этом мире.

И вслед за этим — второй крик. Стариковский. Илья кричал так, как кричат только те, кто понимает, что смерть уже рядом.

— Нет! Нет, Петя, нет!

А потом раздался звук, от которого Антон почувствовал, как лопается что-то внутри головы.

КУКАРЕКУ!

Это было не просто громко. Это было пронзительно. Оглушительно. Звук врезался в мозг, как раскалённая игла. Антон упал на колени и схватился за голову. Он чувствовал, как что-то тёплое и густое течёт из ушей. Из носа. Из глаз. Лицо его было мокрым, и он не сразу понял, что это кровь.

Ева закричала. Её крик был пронзительным, но он почти не слышал его — только ощущал, как вибрирует воздух, как её голос смешивается с этим ужасным кукареканьем.

— Уши! — орала Ева. — У меня уши! Я ничего не слышу!

— Я слышу! — крикнул Антон, но голос его звучал глухо, как из бочки. — Я слышу тебя! Не бойся!

Он вытер лицо рукавом. Кровь смешалась со слезами, и мир стал красным. Он видел Еву — она сидела на полу, прижимая руки к ушам, и кровь текла сквозь её пальцы, капая на пол.

— Надо выбираться! — закричал Антон. — Бежим!

Он схватил Еву за руку и потащил её к двери. Но когда он открыл её, он увидел то, что заставило его остановиться.

Курятник был разрушен. Доски были разбиты в щепки, сетка валялась на земле, солома была разбросана по всему двору. А посередине этого хаоса, на грязной земле, лежал старик.

Он уже не кричал. Он лежал на спине, и его грудь была разорвана. Огромные когти оставили глубокие раны, из которых текла кровь, быстро впитываясь в землю. Одна рука была оторвана и валялась в стороне. Глаза старика были открыты — широко, остекленевшие, устремлённые в небо. В них застыл ужас.

Над ним стоял Петушара.

Он был огромным. Таким огромным, каким они не видели его раньше. Его красное тело, сотканное из дыма и крови, пульсировало. Гребень горел ярким, злым огнём. Крылья были распахнуты, и каждое из них было размером с взрослого человека. Клюв был красным — не от природы, от крови старика.

Петушара наклонил голову и клюнул старика в живот. Раз, второй, третий. Он отрывал куски плоти, проглатывал их, даже не жуя. Антон слышал, как хрустят кости. Как рвётся мясо. Как Петушара хрипит, когда глотает.

Ева закричала. Она кричала так громко, как только могла, но крик её был почти беззвучным — барабанные перепонки лопнули, и она слышала только глухой шум, смешанный с визгом, который рождался внутри её головы.

— Не смотри! — закричал Антон, прижимая её голову к себе. — Не смотри, Ева!

Они стояли на пороге, сжавшись в комок. Кровь застилала глаза, и мир был красным, размытым, горячим.

Петушара продолжал есть. Он отрывал куски от тела старика, жевал, глотал. Иногда он поднимал голову и смотрел на детей. Его глаза горели зловещим красным светом. В них не было человеческого. Только зверь. Только голод.

Антон дрожал. Он хотел бежать, но ноги не слушались. Он хотел закричать, но слова застревали в горле.

Он смотрел, как Петушара разрывает грудную клетку старика. Как клюв вонзается в рёбра. Как распахиваются рёбра, обнажая внутренности. Как кровь заливает всё вокруг, превращая землю в грязь.

— Пожалуйста, — прошептал Антон. — Пожалуйста, не тронь нас.

Петушара поднял голову и посмотрел на него. На мгновение Антону показалось, что в этих глазах мелькнуло что-то человеческое. Что-то, что поняло. Что вспомнило.

Но это длилось только секунду.

Петушара отвернулся, наклонил голову и оторвал последний кусок плоти от руки старика. Он проглотил его, поднял голову к небу и издал долгий, пронзительный крик.

КУКАРЕКУ!

Звук был такой силы, что у Антона снова хлынула кровь. Он упал на колени, прижимая руки к ушам, но это не помогало. Звук проникал сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь череп. Ева упала рядом с ним, и они лежали на земле, прижавшись друг к другу, сжимаясь от боли.

Петушара расправил крылья. Огромные, красные, как две стены огня. Он подпрыгнул, взмахнул ими, и поднялся в воздух. Пыль и солома взметнулись вверх, закрывая небо.

Он взлетел. Медленно, тяжело, но уверенно. Он поднялся над домом, над деревьями, над лесом. Его красный гребень горел в сером утреннем небе, как кровавая звезда.

И он улетел.

Всё стихло.

Антон и Ева лежали на земле и не двигались. Кровь смешивалась с грязью. Слёзы смешивались с кровью. Они не плакали — у них уже не было сил плакать.

Ева шевелила губами, но Антон не слышал её слов. Он видел, как она пытается что-то сказать, но звуки доносились до него глухо, как через воду.

— Я... я ничего не слышу, — прошептал он. — Я не слышу тебя.

Ева смотрела на него с таким ужасом, что Антону стало холодно.

Они лежали и ждали. Ждали, что Петушара вернётся. Ждали, что он доделает то, что начал.

Но он не вернулся.

Прошло, может быть, десять минут. Может, двадцать. Они лежали на земле, глядя на разрушенный курятник, на тело старика, которое было больше похоже на кусок мяса, чем на человека.

И постепенно, медленно, звук начал возвращаться. Сначала тихо, как шум воды в раковине. Потом громче, отчётливее. Антон услышал, как Ева плачет. Он услышал, как ветер колышет листву. Он услышал собственное сердце.

— Я слышу тебя, — прошептал он. — Я слышу.

Ева подняла на него заплаканное, залитое кровью лицо.

— Он съел его, — сказала она. — Он съел дедушку.

Антон кивнул.

— Надо уходить, — сказал он. — Он может вернуться.

— Куда? — спросила Ева. — Куда мы пойдём?

Антон посмотрел на лес. Тёмный, густой, такой же, как вчера.

— Не знаю, — сказал он. — Но мы не можем оставаться здесь.

Он встал на ноги. Голова кружилась. Он протянул руку Еве, и она взяла её.

Они не оглядывались. Они пошли в лес. Медленно, неуверенно, спотыкаясь о корни.

За спиной остался разрушенный курятник и тело старика.

Петушара был теперь на свободе.

И они знали, что он вернётся.

Глава 11

Они стояли в лесу.

Вокруг был тот самый лес — тёмный, сырой, с высокими соснами, ветви которых сплетались над головой в сплошной мрачный шатёр. Земля под ногами была мокрой и зыбкой, как болото. Воздух дрожал и пульсировал, хотя ветра не было. Где-то вдалеке виднелись обугленные останки дома старика Ильи — он стоял на поляне, чёрный и мёртвый, как огромный скелет, обглоданный временем и огнём.

Антон смотрел на этот дом и не мог поверить, что ещё несколько часов назад там горел свет, пахло хлебом и супом, а старик Илья сидел за столом и наливал им чай. Теперь от дома остались только головёшки и пепел, которые медленно остывали в сыром воздухе.

— Надо идти, — сказала Ева.

Она стояла рядом с ним, бледная, с тёмными кругами под глазами. Её платье было порвано, волосы спутаны, на щеке засохла грязь. Она выглядела так, будто не спала несколько дней.

— Он вернётся, — продолжила она. — Петушара вернётся. Мы не можем здесь оставаться.

Антон кивнул. Он знал, что она права. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела. Холод, который шёл из леса, был не просто холодом. Это было присутствие. Тяжёлое, древнее, злое. Оно висело в воздухе, как туман, и давило на плечи.

— Куда мы пойдём? — спросил он, и голос его сорвался.

— Не знаю, — ответила Ева. — Но мы не можем оставаться здесь.

Она взяла его за руку. Её ладонь была холодной, почти ледяной. Антон сжал её пальцы и почувствовал, как она дрожит.

Они пошли. Медленно, спотыкаясь о корни, пробираясь через колючий кустарник, который цеплялся за одежду и царапал кожу. Лес был тихим. Слишком тихим. Ни птиц, ни ветра, ни шороха зверей. Только их собственное дыхание и хруст веток под ногами.

Небо над ними было серым, тяжёлым, как бетонная плита. Ни солнца, ни облаков — просто бесконечная серая пустота, которая давила на плечи. Она не менялась, не двигалась, не давала надежды на просвет.

— Антон, — сказала Ева, когда они прошли ещё несколько метров. — Ты чувствуешь?

Он остановился. Он прислушался к себе. И понял, что да. Он чувствовал. Что-то странное. Что-то неправильное.

Воздух вокруг них становился тягучим, как патока. Каждый шаг давался с трудом, будто они шли по вязкой грязи. Голова начала кружиться, и Антон почувствовал, что в ушах зазвенело.

— Я чувствую, — сказал он. — Словно мы не одни.

— Мы не одни, — прошептала Ева. — Он следит за нами.

Антон оглянулся. Лес стоял неподвижно. Ничего не двигалось. Но он знал — Ева права. Петушара был где-то рядом. Он ждал. Он наблюдал.

И вдруг Антон услышал звук. Сначала тихий, едва слышимый — как будто кто-то дышал вдалеке. Но он становился громче. Он превращался в писк — ритмичный, монотонный, механический.

Пип. Пип. Пип.

Антон замер. Сердце его пропустило удар. Он знал этот звук. Он слышал его раньше. Но где? Где он мог его слышать?

— Антон, — Ева вцепилась в его руку. — Что это за звук?

— Не знаю, — ответил он, и голос его дрожал. — Но я слышал его раньше.

— Где?

— Я не помню.

Он зажмурился. Голова заболела так сильно, что он чуть не упал на колени. Внутри черепа что-то пульсировало, давило, рвалось наружу. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, как сердце колотится о рёбра.

Пип. Пип. Пип.

Звук не исчезал. Он становился громче, настойчивее. Он заполнял собой всё — воздух, землю, его собственную голову.

— Это не здесь, — вдруг сказала Ева.

Антон открыл глаза и посмотрел на неё.

— Что?

— Этот звук, — сказала она. — Он не отсюда. Он откуда-то издалека. Как будто... — она запнулась, подбирая слова. — Как будто он идёт из другого мира.

Антон посмотрел на небо. Оно было серым, бесконечным, пустым. Но ему показалось, что в самом его центре появилась едва заметная точка. Она была тёмной, как чернильная капля на серой бумаге.

Он смотрел на эту точку. Она росла. Она расширялась.

И в тот момент, когда он понял, что это не точка, а трещина, мир вокруг них содрогнулся.

Земля под ногами дрогнула. Сначала едва заметно — как будто где-то глубоко внизу просыпалось что-то огромное, древнее, что спало тысячу лет. Потом сильнее. Деревья закачались, и с их ветвей посыпались листья, хотя ветра не было.

— Антон... — прошептала Ева. — Что это?

Он не ответил. Он смотрел на небо.

Трещина в небе росла. Она разрывала серую пустоту, как нож разрезает ткань. Края её дрожали и осыпались, как будто само небо было сделано из старого, хрупкого стекла. Из неё лился свет — не белый, не жёлтый, а какой-то чужой, потусторонний, цвета старой кости.

— Это портал, — сказала Ева, и в голосе её был ужас. — Антон, это портал.

— Я знаю, — ответил он.

Он чувствовал это. Он чувствовал, как портал зовёт его, как он тянет его к себе невидимыми нитями. Как будто что-то внутри него откликалось на этот свет, на этот зов.

— Он открывается, — сказала Ева. — Антон, он открывается!

Она вцепилась в него, её пальцы впились в его руку так сильно, что он почувствовал боль.

— Мы должны уйти, — сказала она. — Мы должны бежать!

— Нет, — сказал Антон. Он не мог оторвать взгляд от портала. — Нет, мы не можем бежать. Он найдёт нас. Он всегда находит.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю, — сказал он. — Я просто знаю.

Портал рос. Теперь он занимал добрую треть неба. Его края вращались, переливаясь, как вода в водовороте. Внутри него была пустота — но не та, что успокаивает, а та, что затягивает, что зовёт, что обещает что-то страшное и неотвратимое.

Из портала доносился писк. Он был уже не тихим — он был оглушительным, пронзительным, как крик раненого зверя.

Пип! Пип! Пип!

Антон чувствовал, как этот звук проникает в его мозг, как он заполняет собой каждую клетку его тела.

— Он идёт, — прошептал он. — Петушара идёт.

— Откуда ты знаешь? — закричала Ева.

— Он всегда идёт, — ответил Антон. — Он всегда был здесь.

Лес вокруг них начал умирать. Листья на деревьях стали чёрными и начали осыпаться. Трава под ногами засохла и превратилась в пепел. Воздух стал горячим, сухим, как в пустыне.

И из глубины портала, из самой его пучины, раздался голос.

Низкий, хриплый, древний.

— Ты пришёл, Антон. Я ждал тебя.

Это был не просто звук. Это было присутствие. Нечто, что было больше, чем просто голос. Нечто, что существовало между мирами, между сном и реальностью, между жизнью и смертью.

Антон стоял и смотрел в портал.

— Я знаю, — сказал он. — Я знаю, что ты ждал.

И он шагнул вперёд.

— Антон! — закричала Ева. — Нет! Не ходи!

Но он не остановился.

Он шёл на свет. На голос. На судьбу, которую не мог избежать.

Лес умирал за его спиной. Мир рушился. И в центре этого хаоса стоял он — мальчик, который должен был встретиться с монстром лицом к лицу.

Портал распахивался.

И Петушара выходил из него.

Портал распахнулся.

Небо над лесом больше не было серым — оно стало чёрным, как сажа, как уголь, как бездонная пропасть, которая разверзлась над головой. Только одна вещь горела в этом бесконечном мраке — портал. Он пульсировал, как живое сердце, переливался белым и чёрным светом, и его края вращались всё быстрее, всё яростнее.

Антон стоял на поляне и смотрел вверх. Ева вцепилась в его руку, её пальцы впивались в кожу с такой силой, что он чувствовал боль. Но он не мог отвести взгляд от того, что поднималось из портала.

Сначала появились крылья.

Они вырвались из портала, огромные, красные, сотканные из дыма и огня. Каждое перо было размером с человеческую руку, и они светились изнутри, как раскалённые угли. Воздух вокруг них начал плавиться — он стал горячим, сухим, обжигающим лёгкие при каждом вдохе.

— Ева, — прошептал Антон, не отрывая взгляда от неба. — Ты видишь?

— Да, — ответила она. Её голос дрожал. — Я вижу.

Из портала показалась голова. Гребень горел ярким, зловещим пламенем, как корона из крови. Глаза — два раскалённых уголька — смотрели прямо на Антона. Они не были глазами птицы. Они были глазами человека, который видел слишком много боли и страданий. Глазами того, кто был сломлен и уничтожен, но не умер.

Петушара выходил из портала медленно, величественно, как король, возвращающийся в свой разрушенный замок. Его тело было огромным — больше, чем дом старика Ильи. Каждое его движение вызывало дрожь в земле. Каждый взмах крыльев поднимал ураган, который срывал кору с деревьев и поднимал в воздух тучи пепла.

— Он стал больше, — сказала Ева. — Он стал намного больше, чем раньше.

Антон кивнул. Он чувствовал это. Петушара не просто выходил из портала — он рос. Он питался светом портала, питался страхом, который исходил от них, питался умирающим миром вокруг.

КУКАРЕКУ!

Крик Петушары был таким громким, что Антон упал на колени. Он почувствовал, как воздух вырывается из лёгких, как кровь закипает в жилах. Ева упала рядом с ним и закричала. Звук пронзал их насквозь, проходил сквозь кожу, сквозь кости, сквозь самые глубины их сознания.

И из ушей Антона снова потекла кровь. Из глаз, из носа — горячая, липкая, она смешивалась с потом и грязью на его лице. Он вытер её рукавом и поднялся на ноги.

— Я не боюсь тебя! — крикнул он в небо. — Слышишь?! Я не боюсь!

Петушара склонил голову. Его глаза сверкнули, и Антон услышал голос. Голос, который доносился не извне, а изнутри — из самой его головы. Он был низким, хриплым, и в нём слышалась боль, которую невозможно было описать словами.

— Ты боишься. Я чувствую твой страх. Он течёт по твоим венам, как яд. Ты не можешь убежать от него, Антон. Ты никогда не сможешь убежать от меня.

— Ты не я! — закричал Антон. — Ты не человек! Ты просто боль! Ты просто страх! Ты — то, что осталось от человека, но ты не он! Ты никто!

Петушара раскрыл клюв. Из него вырвался поток света — ослепительного, белого, как лазер. Свет ударил в землю перед Антоном, и там, где он коснулся, появилась трещина. Она расползалась, как паутина, и из неё вырывался пар.

— Ты прав, — сказал голос в голове Антона. — Я — это то, что осталось. Но ты такой же, как я. Ты тоже сломлен. Ты тоже носишь в себе боль. Ты просто не хочешь признавать этого.

— Нет! — крикнул Антон. — Я не такой! Я не убиваю людей! Я не мщу! Я не превращаюсь в чудовище!

— Ты станешь им, — сказал голос. — Ты уже становишься. Каждый раз, когда ты боишься. Каждый раз, когда ты злишься. Каждый раз, когда ты ненавидишь. Ты становишься мной.

Антон почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло. Как будто слова Петушары попали в самую точку, в самую глубину его души.

Он вспомнил, как ненавидел дядю Мишу. Как хотел, чтобы тот умер. Как радовался, когда узнал, что его нашли мёртвым. Он вспомнил, как злился на мать, когда она отвезла их в психушку. Как хотел убежать, чтобы наказать её. Вспомнил, как боялся, как ненавидел, как хотел мести.

Он был таким же, как Петушара. Просто он не признавался себе в этом.

— Нет, — прошептал он. — Я не такой.

— Ты не можешь убежать от себя, Антон. Я — это ты. Просто ты не хочешь это видеть.

Петушара расправил крылья. Они были огромными, как стены огня, и они закрывали всё небо. Тени от них падали на землю, делая мир ещё темнее, ещё страшнее.

И он спустился вниз.

Он падал с неба медленно, тяжело, как падает скала. Земля содрогалась от каждого его взмаха. Ветры ломали деревья. Воздух становился горячее, тяжелее, невыносимее.

Антон стоял на месте. Он смотрел, как Петушара приближается к нему, и знал: он должен встретить его. Он должен посмотреть ему в глаза. Иначе он никогда не проснётся.

— Ева, — сказал он, повернувшись к сестре. — Отойди. Спрячься за деревья.

— Нет, — сказала она. — Я не оставлю тебя!

— Ты должна! — закричал он. — Если он схватит тебя, я не смогу сражаться! Отойди!

Ева посмотрела на него. В её глазах были слёзы, смешанные с кровью, которая всё ещё текла из её ушей.

— Ты вернёшься? — спросила она.

— Я вернусь, — сказал Антон. — Обещаю.

Ева отступила. Она побежала к ближайшим деревьям, спряталась за стволом и смотрела оттуда, сжимая свои маленькие кулачки.

Петушара приземлился перед Антоном.

Земля содрогнулась. Искры от его лап ударили вверх, и трава вокруг загорелась. Антон чувствовал жар, который шёл от тела монстра. Он чувствовал его дыхание, горячее и тяжёлое.

— Я здесь, — сказал Антон. — Я не боюсь тебя. Я пришёл, чтобы посмотреть тебе в глаза.

Петушара склонил голову. Его красные глаза смотрели прямо в глаза Антона.

— Ты хочешь знать, кто я на самом деле? — спросил голос. — Ты хочешь знать, почему я стал таким?

— Да, — сказал Антон. — Я хочу знать.

Петушара раскрыл клюв, и из него вырвался не крик, а свет. Белый, ослепительный, он окутал Антона, поднял его в воздух и унёс в мир, которого он никогда не видел.

Перед ним возник 1950 год.

Свет ослепил Антона. Он закрыл глаза, но свет проникал сквозь веки, заливая всё вокруг белизной. Он чувствовал, как его тело парит в пустоте, как время теряет смысл, как мир исчезает и появляется заново.

Когда он открыл глаза, он стоял в другом месте.

Это был лес. Но не тот лес, который он знал. Деревья были выше, гуще, их ветви переплетались в сплошной шатёр, сквозь который едва пробивался тусклый свет. Земля была покрыта грязью и прелыми листьями, пахло сыростью и гнилью.

Где-то вдалеке раздавались звуки — лязг металла, крики людей, глухие удары.

Антон сделал шаг и увидел его.

Барак.

Старый, деревянный, с выбитыми окнами и облупившейся краской. Вокруг него был забор из колючей проволоки, за которым виднелись такие же серые, унылые строения.

— Что это? — прошептал Антон.

— Это лагерь "Красный Угол", — раздался голос позади него.

Он обернулся.

Рядом с ним стоял старик Илья. Но он был моложе — лет сорок, с тёмными волосами и без морщин. На нём была грубая роба заключённого, и руки его были в грязи.

— Это 1950 год, — сказал он. — Ты хотел увидеть правду. Вот она.

— Это ты? — спросил Антон. — Ты был здесь?

— Нет, — покачал головой старик. — Я здесь не был. Но я был рядом. Я жил в соседней деревне. Я слышал крики. Каждую ночь.

Антон смотрел на барак. Оттуда доносились звуки — глухие удары, стоны, приглушённые крики. Он хотел отвернуться, но тело не слушалось.

— Иди, — сказал старик. — Ты должен увидеть это. Ты должен понять.

Антон пошёл. Ноги сами несли его к бараку, хотя каждый шаг давался с трудом. Воздух вокруг становился холоднее, тяжелее. Грязь под ногами превращалась в лёд.

Он подошёл к двери и заглянул внутрь.

Внутри было темно. Только слабый свет керосиновой лампы освещал комнату, полную людей. Они лежали на нарах, сбившись в кучу, и смотрели в одну точку. Все они были худыми, грязными, с пустыми глазами.

В центре комнаты стоял человек.

Антон узнал его. Это был Серёга. Тот самый мужчина, который стал Петушарой. Он стоял на коленях, согнувшись, и его тело покрывали синяки и ссадины. Его лицо было в крови, глаза закрыты.

— Это он, — прошептал Антон.

Над Серёгой стояли трое мужчин. Они смеялись. Они били его ногами, и каждый удар заставлял тело Серёги дёргаться.

— Встань, петух! — кричал один из них. — Встань, покажи, что ты человек!

Серёга не двигался. Он лежал на полу и смотрел в одну точку. В его глазах не было ничего. Пустота.

Антон хотел отвернуться, но не мог. Он смотрел, как мужчины насилуют Серёгу, как они смеются над ним, как они плюют в его лицо. Он смотрел, как Серёга закрывает глаза и шепчет что-то беззвучно.

— Что он говорит? — спросил Антон, не оборачиваясь.

— Он просит смерти, — сказал старик. — Каждую ночь он просит смерти. Но она не приходит.

— Почему?

— Потому что он слишком слаб, чтобы умереть. И слишком силён, чтобы сдаться.

Антон смотрел, как Серёга поднимает голову. Его глаза были красными — не от перьев, не от магии, а от крови. Он смотрел прямо на Антона. Прямо через время, через пространство, через сон и реальность.

— Я был человеком, — прошептал он. — Я был человеком.

И в этот момент Антон понял. Петушара не был чудовищем. Он был жертвой. Он был человеком, которого сломали, уничтожили, превратили в нечто другое. Он был тем, кто не мог простить и не мог забыть.

— Он не злой, — сказал Антон. — Он просто сломленный.

— Да, — кивнул старик. — Он просто сломленный. И он ищет того, кто сможет его остановить.

— Я не могу его остановить, — сказал Антон. — Я всего лишь ребёнок.

— Ты не ребёнок, Антон, — сказал старик. — Ты тот, кто может понять его. Ты тот, кто может дать ему покой.

Антон смотрел на Серёгу. На его глаза, полные боли. На его тело, которое медленно умирало на глазах.

— Что мне делать? — спросил он.

— Поговори с ним, — сказал старик. — Поговори с ним, как с человеком.

Антон сделал шаг. Он подошёл к Серёге, который лежал на полу, и опустился на колени рядом с ним.

— Серёга, — сказал он тихо. — Я знаю, кто ты. Я знаю, что ты чувствуешь. Ты не заслужил этого. Ты не заслужил того, что с тобой сделали.

Серёга поднял на него взгляд. Его глаза были пустыми, но в них мелькнула искра.

— Кто ты? — прошептал он.

— Я Антон. Я пришёл помочь тебе.

— Помочь? — усмехнулся Серёга. — Никто не может мне помочь. Я слишком далеко. Я слишком сломан.

— Нет, — сказал Антон. — Ты не сломан. Ты просто забыл, кто ты. Ты забыл, что ты был человеком. Ты забыл, что ты можешь выбрать.

— Выбрать что?

— Выбрать уйти, — сказал Антон. — Выбрать покой.

Серёга смотрел на него долго. В его глазах что-то менялось — медленно, как тает лёд весной.

— Я не знаю, как, — прошептал он. — Я не знаю, как уйти.

— Я помогу тебе, — сказал Антон. — Ты должен просто отпустить. Отпустить боль. Отпустить злость. Отпустить всё, что держит тебя здесь.

— Я не могу, — сказал Серёга. — Я слишком злой. Слишком обиженный.

— Ты можешь, — сказал Антон. — Ты уже это сделал. Ты нашёл меня. Ты привёл меня сюда. Ты хотел, чтобы кто-то понял тебя. И я понял.

И вдруг Антон почувствовал это — толчок. Свет вокруг начал тускнеть. Барак начал исчезать, растворяться, как сон, который заканчивается. Серёга поднимался на ноги, и его тело начало светиться.

— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что не бросил меня.

— Я не брошу тебя, — сказал Антон. — Я всегда буду помнить тебя.

Серёга улыбнулся. Впервые за долгие годы его лицо стало спокойным. Он поднял руку и коснулся плеча Антона.

— Иди, — сказал он. — Иди домой. Твоя семья ждёт тебя. Ева ждёт тебя.

Антон закрыл глаза. Когда он открыл их снова, он стоял на лесной поляне, где земля была серой и мёртвой. Но в его душе было что-то новое. Что-то тёплое. Что-то похожее на надежду.

Петушара всё ещё стоял перед ним. Но теперь он был другим. Его тело мерцало, становилось прозрачным. Глаза уже не горели яростью — в них была тишина.

— Я помню, — сказал голос в голове Антона. — Я помню, кто я был. Спасибо, Антон.

Петушара поднялся в небо. Он взлетал выше, к порталу, который всё ещё горел в центре чёрного неба. Но теперь он не закрывал его — он входил в него.

— Прощай, — прошептал Антон.

Петушара вошёл в портал. Он исчез в белом свете, и портал медленно закрылся, оставляя после себя только чёрное, чистое небо. Тихое. Спокойное. Беззвучное.

Лес начал возвращаться к жизни. Трава снова становилась зелёной. Деревья обретали листву. Солнце пробивалось сквозь облака, и его лучи падали на землю, согревая её.

Ева выбежала из укрытия и бросилась к Антону.

— Антон! — закричала она. — Он исчез! Он ушёл!

— Да, — сказал Антон. — Он ушёл. Он ушёл домой.

— Домой?

— В тот мир, где он должен был быть. В мир покоя.

Она обняла его, и он обнял её в ответ.

Они стояли на поляне, где ещё недавно был ад. Где земля горела, небо чернело, а портал затягивал их в пустоту.

Но теперь всё было спокойно.

И в этом спокойствии Антон слышал тихий звук. Где-то далеко, где-то внутри себя, он слышал голос Серёги:

«Прощай, Антон. Спасибо, что спас меня».

Антон стоял на коленях.

Он сжимал в руках грязь, которая уже не была грязью — она была прахом, пеплом, который рассыпался сквозь пальцы, как песок в часах. Лес вокруг него умирал. Деревья падали одно за другим, превращаясь в труху, которую подхватывал невидимый ветер и уносил в чёрную пустоту. Небо больше не было небом — оно было бездной, в центре которой горел портал.

Антон смотрел вверх. Там, в пульсирующей белизне, он видел силуэт. Тонкий, хрупкий, знакомый до боли. Ева. Исчезающая Ева. Она махала ему рукой, и её губы шептали что-то, что он не мог слышать.

— Ева! — закричал он, но голос его сорвался. — Ева! Не уходи!

Она исчезла. Растворилась в белом свете, как будто её никогда и не было. И в тот же момент из портала донёсся другой голос. Реальный. Живой.

— Мам, а он проснётся?

Антон замер.

Это была Ева. Настоящая Ева. Та, которая осталась в реальности. Та, которая сидела рядом с его больничной койкой и держала его за руку.

Она говорила с матерью. И Антон слышал каждое слово.

— Мам, он же проснётся, да?

Голос матери был тихим, уставшим, но в нём слышалась надежда, которую она пыталась сохранить для дочери.

— Врачи сказали, что он может не очнуться. Но мы не должны терять надежду. Он сильный. Он выживет.

— Но я хочу, чтобы он проснулся сейчас, — сказала Ева. Её голос дрожал, и в нём слышались слёзы, которые она пыталась сдержать. — Я скучаю по нему. Мы не ссорились с ним, мам. Мы не ссорились. Мы просто хотели отвезти петуха в лес. Мы не хотели ничего плохого. Я не хотела, чтобы он упал.

— Я знаю, дочка. Я знаю. Это не твоя вина.

— А если он не проснётся? Если он умрёт? Я не хочу, чтобы он умирал. Он же мой брат. Он мой единственный брат.

Антон смотрел в портал. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с кровью, которая всё ещё сочилась из ушей и глаз. Он не вытирал их. Он просто слушал.

— Мам, я каждый день сижу с ним, — продолжала Ева. — Я держу его за руку. Я рассказываю ему, что происходит. Я говорю, что петух убежал, и мы его не нашли. Я говорю, что соседи помогли. Я говорю, что его велосипед сломали, но мы починим его, когда он встанет.

— Он слышит тебя. Врачи говорят, что люди в коме могут слышать. Они могут чувствовать. Они знают, что рядом кто-то есть.

— А если он не знает? Если он думает, что мы его бросили?

— Он знает. Он знает, что мы здесь. Мы не бросили его. Мы никогда не бросим его.

Антон закрыл глаза. Он слышал её голос. Он чувствовал её присутствие. Она была там, в реальности, рядом с ним. Она ждала его.

— Я здесь, — прошептал он. — Я слышу вас. Я не бросил вас. Я никогда не брошу вас.

Но она не слышала его. Она была по ту сторону портала.

— Мам, а ты помнишь, как он в прошлом году подарил мне ту куклу? — спросила Ева. — Она была старой, он нашёл её на чердаке, и я просила её. Он принёс мне её, хотя она была грязной и сломанной. Он починил её, мам. Он починил её и отдал мне.

— Помню.

— Он всегда заботится обо мне. Даже когда злится. Даже когда говорит, что я глупая. Он всегда защищает меня. А я не защитила его. Я не смогла его спасти.

— Ты побежала за помощью. Это и есть защита. Ты спасла ему жизнь.

— Но он всё ещё не проснулся. Мне так страшно, мам. Я боюсь, что он не вернётся.

Антон сжал кулаки. Его руки дрожали, и он чувствовал, как внутри него что-то рвётся, как что-то хочет вырваться наружу.

— Ева! — закричал он в портал, и голос его разнёсся по умирающему миру. — Я вернусь! Я вернусь, слышите?! Я не умру! Я не оставлю вас!

Но ответа не было. Только голос Евы, который продолжал звучать из пустоты.

— Антон, — сказала она. — Пожалуйста, просыпайся. Я так скучаю по тебе. Я не могу без тебя.

Антон встал на ноги.

Земля дрожала под ним, но он стоял. Он смотрел в портал, который пульсировал и переливался, как живое сердце. Он видел в нём свет. Свет, который обещал ему возвращение. Свет, который звал его.

— Я иду, — сказал он. — Я иду к тебе, Ева.

Он сделал шаг. Земля под ним дрогнула и начала проваливаться, но он не остановился. Он сделал второй шаг. Третий. Он шёл к порталу, который затягивал его, звал его, обещал ему возвращение.

— Антон, — раздался голос матери. — Сынок, мы ждём тебя. Возвращайся к нам.

— Я иду, — повторил он. — Я иду.

И вдруг портал ожил.

Из него хлынул поток света — ослепительный, белый, такой яркий, что Антон зажмурился. Свет ударил в землю, и там, где он коснулся её, всё исчезало. Деревья таяли, как снег. Земля проваливалась в пустоту. Лес умирал окончательно.

Антон почувствовал, как его тело поднимается в воздух. Невидимая сила схватила его за плечи, за руки, за ноги. Она тянула его вверх, к порталу, к свету.

— Нет! — закричал он, пытаясь сопротивляться. — Я не хочу! Я хочу остаться!

Но он не мог сопротивляться. Сила была слишком велика. Она затягивала его в портал, как водоворот затягивает корабль.

— Ева! — закричал он в последний раз. — Ева, я не хочу уходить!

Но голос Евы уже не доносился из портала. Она была там, в реальности, рядом с его больничной койкой. И она не слышала его.

Антон летел в свете. Он падал в бесконечность, и мир вокруг него исчезал. Лес, поляна, небо — всё таяло, как сон на рассвете.

— Я вернусь, — прошептал он. — Я обязательно вернусь.

И свет поглотил его.

Он провалился в пустоту.

---

Он очнулся на больничной койке.

Сначала он не понял, где находится. Потолок был белым. Лампы дневного света гудели, как потревоженные осы. Рука была привязана к капельнице, и что-то холодное вливалось в вену.

Рядом с ним сидела Ева. Она спала, положив голову на край кровати. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени.

— Ева, — прошептал он.

Она вздрогнула и подняла голову. Её глаза расширились, и она закричала.

— Мам! Он проснулся! Антон проснулся!

Мать вбежала в палату. Она упала на колени рядом с кроватью и обняла его так крепко, что он почувствовал, как она дрожит.

— Сынок, — прошептала она. — Сынок, ты жив.

Антон смотрел на них. На мать. На Еву. На белый потолок.

И он улыбнулся.

— Я вернулся, — сказал он. — Я обещал.

Ева упала на него, обняв его так крепко, что он почувствовал, как её плечи трясутся от рыданий.

— Я так боялась, — прошептала она. — Я думала, ты не вернёшься.

— Я вернулся, — повторил он. — Я всегда буду возвращаться.

Он сжал её руку и закрыл глаза.

За окном начинался новый день.

Антон лежал на больничной койке и смотрел в потолок.

Белый. Высокий. С трещиной в углу. Он смотрел на неё уже несколько минут, и ему казалось, что трещина напоминает ему что-то. Что-то знакомое. Что-то, что он видел во сне.

— Антон, ты слышишь меня? — раздался голос Евы.

Он повернул голову. Она сидела рядом с его кроватью, сжимая его руку в своей маленькой ладони. Её глаза были красными, лицо опухшим от слёз, но она улыбалась.

— Я слышу, — ответил он. — Я слышу тебя.

— Ты был в коме две недели, — сказала Ева. — Я думала, ты умрёшь.

— Я знаю, — сказал он. — Я слышал тебя. Всё это время я слышал тебя.

Ева нахмурилась.

— Что? Ты слышал меня?

— Да, — сказал Антон. — Ты говорила с мамой. Ты рассказывала ей, как мы хотели отвезти петуха в лес. Ты говорила, что не хотела, чтобы я упал.

Ева побледнела.

— Откуда ты знаешь? Мы говорили об этом, когда ты был в коме. Ты не мог слышать нас.

— Мог, — сказал Антон. — Я был там. Я был в лесу. Я видел Петушару. Я видел старика. Я видел всё.

Ева смотрела на него с ужасом.

— Ты... ты говорил во сне, — сказала она. — Ты кричал. Ты звал меня. Ты говорил: "Ева, не уходи". И ещё... ты говорил про портал.

— Это был не сон, — сказал Антон. — Это было реально. Петушара был реален. Старик был реален. Всё, что я видел, было правдой.

— Но это невозможно, — сказала Ева. — Ты был в коме. Ты не мог видеть ничего.

— Я мог, — сказал Антон. — Я был там. Ты тоже была там.

Ева молчала. Она не знала, что сказать.

Мать вошла в палату с кружкой чая. Она поставила её на тумбочку и села рядом с Евой.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

— Странно, — ответил Антон. — Как будто я вернулся из другого мира.

— Это нормально, — сказала мать. — Врачи говорили, что после комы люди чувствуют себя дезориентированными. Ты скоро привыкнешь.

— Я не дезориентирован, — сказал Антон. — Я просто... я просто не знаю, что было реально, а что нет.

Мать и Ева переглянулись.

— Что ты имеешь в виду? — спросила мать.

— Я видел Петушару, — сказал Антон. — По-настоящему. Я видел его. Он был реален. Он убил старика. Он убил дядю Мишу. Я видел всё это.

Мать вздохнула. Она хотела сказать, что это был просто сон, но она не могла. Потому что она видела, как он проснулся в ужасе. Как он кричал во сне. Как он звал Еву.

— Антон, — сказала она мягко. — Ты был в коме. Ты мог видеть сны. Но это не значит, что они были реальны.

— Они были реальны! — выкрикнул он. — Я видел старика Илью! Он пел колыбельную Петушаре! Он кормил его с рук! Я видел, как Петушара съел его! Я видел его глаза, мама! Они горели!

— Тихо, тихо, — мать взяла его за руку. — Ты просто устал. Ты должен отдыхать.

Антон закрыл глаза. Он чувствовал, как слёзы текут по его щекам. Он не хотел плакать, но не мог остановиться.

— Я не сумасшедший, — прошептал он. — Я не сумасшедший.

— Ты не сумасшедший, — сказала Ева. — Ты просто... ты просто пережил что-то страшное.

Антон открыл глаза и посмотрел на неё.

— Ты веришь мне?

Ева смотрела на него. Она смотрела долго. Потом она взяла его руку и сжала её.

— Я верю тебе, — сказала она.

Антон улыбнулся.

— Спасибо, — прошептал он.

Мать вздохнула и покачала головой. Она не знала, что думать. Но она знала одно: её сын жив, и это главное.

— Вам надо поесть, — сказала она, вставая. — Я принесу вам что-нибудь.

Она вышла из палаты.

Антон и Ева остались одни.

— Антон, — тихо сказала Ева. — А что было там, в том мире? Расскажи мне.

Антон закрыл глаза. Он думал, стоит ли рассказывать ей всё. Но он решил, что должен. Она заслужила знать правду.

— Я был в лесу, — начал он. — Я был в том же лесу, где мы потеряли петуха. Там был дом. Дом старика. Он жил там с Петушарой. Он ухаживал за ним. Он боялся его, но он не мог уйти. Петушара держал его в заложниках.

Ева слушала, затаив дыхание.

— Петушара был огромным. Красным. Он был похож на птицу, но он был призраком. И он убивал людей. Он убил дядю Мишу. Он убил старика. И он хотел убить нас.

— Но как ты спасся? — спросила Ева.

— Я не знаю, — сказал Антон. — Я просто... я просто сказал ему, что он должен уйти. Что он должен найти покой. И он ушёл.

Ева смотрела на него с удивлением.

— Ты правда думаешь, что он ушёл?

— Да, — сказал Антон. — Я чувствую это. Он ушёл. Он больше не вернётся.

Ева кивнула.

— Я верю тебе, — сказала она.

— Спасибо, — сказал Антон. — Спасибо, что веришь мне.

Они сидели в тишине. В комнате было спокойно, тепло. Где-то за окном пели птицы.

— Антон, — сказала Ева. — А ты помнишь, что ты говорил во сне?

— Что?

— Ты звал меня. Ты говорил: "Ева, не уходи". Ты плакал.

Антон закрыл глаза.

— Я помню, — сказал он. — Я думал, что потерял тебя.

— Но я здесь, — сказала Ева. — Я не ушла.

— Я знаю, — сказал Антон. — Я знаю.

Он сжал её руку и улыбнулся.

— Я обещаю, что никогда не оставлю тебя, — сказал он. — Никогда.

Ева улыбнулась в ответ.

— Я тоже обещаю, — сказала она.

Антон чувствовал, как тепло разливается по его телу. Он чувствовал, как страх уходит. Как боль уходит. Как тьма уходит.

Он был дома.

И он был жив.

---

Врачи пришли через час. Они проверили его зрачки, давление, пульс. Они сказали, что он идёт на поправку. Что через неделю его выпишут.

Антон слушал их и улыбался. Он был счастлив.

Ева сидела рядом и держала его за руку.

Мать принесла им еду. Они ели и разговаривали. Обо всём. О погоде. О школе. О том, как они починят велосипед, когда Антон встанет.

Антон слушал их и думал о Петушаре.

Он думал о том, что он оставил его там, в том мире. Что он не знает, жив ли он. Что он не знает, ушёл ли он на самом деле.

Но он чувствовал, что всё будет хорошо.

Потому что он спас себя. Он спас Еву. Он спас свою семью.

И это было самое главное.

---

Глава 15. Возвращение

Через неделю Антона выписали из больницы.

Дорога домой была долгой. Мать везла их на попутке, потом на автобусе. Антон сидел у окна и смотрел на лес, который тянулся вдоль дороги. Он был таким же, как во сне. Тёмным, густым, с высокими соснами и колючим кустарником.

— Смотри, — сказала Ева, толкая его в плечо. — Петуха нет. Мы так и не нашли его.

— Ага, — сказал Антон.

Он не хотел говорить о петухе.

Дом встретил их запахом сырости и холодом. Мать растопила печь, сварила картошку. Антон сидел за столом и смотрел в окно.

Всё было как раньше. Те же ободранные стены, та же лампа, тот же двор за окном. Но внутри него что-то изменилось. Он не мог объяснить, что именно. Просто мир казался ему чужим.

— Антон, ты чего такой? — спросила Ева, садясь рядом.

— Не знаю, — сказал он. — Мне странно.

— Это из-за удара, — сказала мать, ставя перед ним тарелку с супом. — Врачи говорили, что могут быть последствия. Головная боль, нарушения памяти, депрессия. Ты должен отдыхать.

— Ага, — кивнул он.

Он не рассказывал им про сны. Он не рассказывал, что каждую ночь видит Петушару. Что слышит его крик. Что просыпается в холодном поту, когда ему кажется, что на его лице — кровь.

Он думал, что это пройдёт. Что это просто последствия травмы.

Он ошибался.

---

На четвёртый день он сидел на крыльце и смотрел в лес. Было пасмурно, ветер шевелил листву на деревьях. Где-то вдали кукарекал петух — обычный, деревенский.

Антон вздрогнул. Он почувствовал, как сердце забилось быстрее. Он прислушался. Звук повторился — снова. Ближе.

Он встал. На заборе, прямо напротив него, сидел петух. Рыжий, с красным гребнем, с жёлтыми лапами. Обычная птица.

Но Антон замер.

Петух смотрел на него. Смотрел прямо в глаза. И на мгновение Антону показалось, что в его глазах — красный отблеск.

Он моргнул. Отблеск исчез.

— Антон! — раздался голос Евы. — Иди есть!

Он не ответил. Он стоял и смотрел на петуха.

Петух наклонил голову, будто изучая его. Потом расправил крылья, взлетел и направился в сторону леса.

Антон смотрел ему вслед.

И вдруг он понял.

Он не знал, был ли Петушара реальным. Он не знал, были ли его сны правдой или выдумкой. Может быть, он просто сошёл с ума от травмы. А может быть, всё, что он видел, было реальным — просто в другом мире, в другом времени.

Но одно он знал точно: страх остался с ним. Он останется с ним навсегда. Потому что Петушара — это не просто монстр из легенды. Это воплощение всего ужаса, который они носили в себе. Страх перед неизвестным. Боль от потерь. Тьма, которая живёт внутри каждого.

Или нет.

Антон не знал.

Он просто стоял на крыльце и смотрел в лес.

И в лесу, между деревьев, на мгновение мелькнул красный свет.

Петух скрылся в глубине леса.

Прошло три дня с тех пор, как Антона выписали из больницы.

Он сидел на крыльце и смотрел в лес. Всё было как раньше — серое небо, мокрые деревья, запах сырости и земли. Но внутри него что-то изменилось. Что-то сломалось. Или наоборот — встало на место.

Ева вышла из дома и села рядом с ним. Она молчала несколько минут, глядя туда же, куда смотрел он.

— Антон, — сказала она наконец. — Нам надо поговорить.

Он повернул голову. Её лицо было серьёзным, почти взрослым. В глазах — та же боль, что была у него внутри.

— О чём? — спросил он.

— О том, что случилось, — сказала она. — О том, что ты видел.

Антон вздохнул.

— Ты не поверишь мне.

— Поверю, — сказала Ева. — Я всегда верила тебе. Но я должна рассказать тебе правду. Ты должен знать, что было на самом деле.

Она взяла его за руку. Её ладонь была тёплой, и Антон почувствовал, как от этого тепла становится легче.

— Ты упал с велосипеда, — начала Ева. — Ты помнишь это?

— Помню, — кивнул Антон. — Мы ехали в лес. Мы хотели отвезти петуха.

— Да, — сказала Ева. — Мы поехали ночью. Ты нёс клетку на багажнике. Петух кукарекал, ты испугался, что кто-то услышит, и прибавил скорость. Не заметил яму. Велосипед дёрнулся, и ты упал.

Антон закрыл глаза. Он видел это. Яму на дороге. Свет луны. Петуха в клетке. И удар.

— Головой о камень, — продолжила Ева. — Ты ударился головой о камень. Кровь текла так сильно, что я испугалась. Я побежала в деревню за помощью. Я бежала со всех ног. Я кричала.

Антон сжал её руку.

— Я помню, — прошептал он. — Я помню, как ты убегала.

— Тебя увезли в больницу, — сказала Ева. — Ты был в коме две недели. Две недели, Антон. Я сидела рядом с тобой каждую минуту. Я держала тебя за руку. Я разговаривала с тобой.

— Я слышал тебя, — сказал Антон. — Я слышал твой голос.

— Я знаю, — сказала Ева. — Ты открывал глаза. Иногда. На несколько секунд. И ты говорил. Ты говорил странные вещи. Ты говорил про Петушану. Ты говорил про психушку. Ты говорил про старика и ферму.

Антон почувствовал, как холод пробегает по спине.

— Это был сон? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Всё это было сном?

— Да, — сказала Ева. — Всё, что ты видел — психушка, больные, Настя и Сергей, бабушка, ферма, старик Илья, Петушара... Всё это было в твоей голове. Ты был в коме. Твой мозг создал этот мир, чтобы защитить тебя. Чтобы ты не чувствовал боли.

Антон смотрел на неё. Он хотел сказать, что это неправда. Что он чувствовал эту боль. Что Петушара был реальным. Что он видел его глаза.

Но он не мог. Потому что внутри него что-то начало рушиться. Стена, которую он построил, чтобы защитить себя, начала трескаться.

— Я не хочу верить в это, — прошептал он. — Я хочу, чтобы Петушара был настоящим.

— Почему? — спросила Ева.

— Потому что если он был настоящим, значит, я спас его. Я дал ему покой. Я сделал что-то важное. А если его нет... — он замолчал. — Тогда я просто сошёл с ума.

Ева обняла его.

— Ты не сошёл с ума, — сказала она. — Ты был в коме. Ты пережил страшное событие. Твой мозг пытался справиться с этим. Он создал историю. Историю, в которой ты был героем. Ты сражался с монстром. Ты спас свою семью. Это не безумие, Антон. Это защита.

Антон молчал. Он не знал, что сказать. Слёзы текли по его щекам.

— А Петушара? — спросил он. — Его совсем нет?

Ева покачала головой.

— Петушары нет, Антон. Это просто страшилка. Мама рассказала её, чтобы мы не ходили в лес. А мы испугались так сильно, что твой мозг создал целый мир вокруг этой сказки.

— А петух? — спросил Антон. — Тот петух, которого мы хотели отвезти в лес? Он убежал?

— Да, — сказала Ева. — Он убежал. Мы его так и не нашли. Мама злилась, но потом перестала. Она сказала, что это просто птица.

Антон посмотрел в лес. Там, между деревьев, было темно и тихо. Никаких красных глаз. Никакого призрачного света.

— Я всё помню, — сказал он. — Я помню каждую деталь. Лес, дом старика, его колыбельную. Петушару, который ел старика. Портал.

— Я знаю, — сказала Ева. — Ты рассказывал всё это во сне. Ты говорил так отчётливо, что я почти поверила, что это правда.

— И ты не боялась?

— Боялась, — сказала Ева. — Но я знала, что ты просто видишь сны. И я ждала, когда ты проснёшься.

Антон обнял её. Он чувствовал, как она дрожит. Как бьётся её сердце.

— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что ждала меня.

— Я всегда буду ждать тебя, — сказала Ева. — Ты мой брат.

Они сидели на крыльце и смотрели в лес.

Антон смотрел на деревья. Он думал о Петушаре. О старике. О портале. О всём, что он видел в своём сне.

И постепенно, медленно, он начал отпускать это. Он начал принимать, что это была кома. Что это был сон. Что Петушара — просто страшилка, которую рассказала мама.

Но всё равно, когда он смотрел в лес, ему казалось, что между деревьями мелькает красный свет.

Он моргнул.

Свет исчез.

— Антон, — сказала Ева. — Всё будет хорошо. Я обещаю.

— Я знаю, — ответил он. — Я знаю.

Он встал, взял её за руку и пошёл в дом.

За спиной у них был лес.

В лесу было тихо.

Конец.