Петрович и Упырь

Глава 1

«Петрович и Упырь»

Хрущёвка. Вечер. Водка

Петрович и Василий дружили с детства. С тех самых пор, когда лазали по стройкам и тырили пиво из ларька за углом. Потом выросли, но ничего не изменилось. Те же разговоры, та же водка, та же хрущёвка. Только колбасу теперь резали ножом, а не украденной отвёрткой.

Та встреча началась как обычно.

Суббота. Девять вечера. На столе — полторашка «Пшеничной», батон «Докторской» от Микояна, огурцы из банки и хлеб.

Петрович разлил.

— Ну, будем, — сказал.

— Будем, — ответил Василий.

Выпили. Закусили. Закурили.

Всё шло своим чередом, пока Василий не потянулся к телефону.

— Слышь, а давай музыкальную паузу? — спросил он.

— Давай, — кивнул Петрович. — Только Круга поставь. «Владимирский централ».

Василий скривился так, будто съел лимон вместе с кожурой.

— Опять Круга? Петрович, ну сколько можно? Ты в каком году застрял? Давай лучше Kreator. «Pleasure to Kill». Вот это тема.

— Что за Kreator? — не понял Петрович. — Это который пел «Белое вино»?

Василий чуть не поперхнулся.

— Какой «Белое вино»? Это, бля, Круг! Kreator — это трэш-метал, немцы, 1986 год, убойная вещь! Вот где сила, а не твои блатные песенки про этапы!

— А ты не хулигань, — обиделся Петрович. — Круг — народный артист. А твои немцы — хуйня собачья.

— Сам ты хуйня!

— Сам ты!

Так они и сидели. Два друга. Два мужика под сорок. В хрущёвке с обоями в цветочек и запахом дешёвого табака. И спорили о музыке, как будто от этого зависела их жизнь.

Как оказалось — зависела.

Нож

Василий встал. Нехорошо так встал — резко, с грохотом табурета.

— Всё, Петрович. Я сейчас тебе докажу, кто прав.

— Чем докажешь? — усмехнулся Петрович. — Языком поганым?

Василий молча взял со стола нож.

Обычный кухонный нож. Китайский, с деревянной ручкой. Тот самый, которым они только что резали колбасу.

— Ты чё, Васёк? — Петрович сперва не понял. — Ты это брось.

— Заебал ты со своим Кругом, — тихо сказал Василий. — Заебал.

И ударил.

Один раз. Прямо под рёбра.

Петрович охнул. Посмотрел на рукоятку, торчащую из живота. Потом на Василия. В глазах у Петровича было не зло. Было удивление.

— За что, Васёк? — спросил он и сполз на пол.

Василий стоял над ним, смотрел на кровь, которая растекалась по линолеуму «под дуб», и медленно трезвел.

— За Круга, — сказал он в пустоту. — Заебали блатные песни.

Петрович не ответил. Он уже не мог.

Ночь

Василий не стал вызывать скорую. Не стал мыть пол. Не стал ничего.

Он просто сел на табурет, допил остатки водки и закурил. Курил, смотрел на тело друга и думал.

Точнее, не думал. Мысли кончились. Остался только холод где-то внутри.

— Ну и что теперь? — спросил он у Петровича.

Петрович молчал. У него уже не было рта, чтобы отвечать.

Василий достал из кармана телефон. Хотел позвонить матери, но набрал почему-то свой собственный номер.

— Алло, — сказал он в трубку.

И услышал в ответ:

— Выходи.

Василий замер.

— Кто это? — спросил он.

— Выходи, Васёк. — Голос был его собственным. Но какой-то… другой. Будто говорил не он, а кто-то, кто сидел у него внутри и наконец решил выбраться.

Василий оглянулся.

В комнате никого не было. Только Петрович на полу.

— Сам ты выходи, — сказал Василий и отключился.

Телефон зазвонил снова.

Тот же номер. Его собственный.

Василий не взял.

Тогда зазвонил в дверь.

Тот, кто пришёл

Василий открыл дверь. На пороге стоял… он сам.

То есть не он. Похожий. Как отражение в кривом зеркале. Те же глаза, тот же рост, та же одежда. Но кожа — серая. И улыбка — нечеловеческая.

— Здарова, Васёк, — сказал двойник.

— Ты кто? — выдавил Василий.

— А ты не понял? — двойник шагнул внутрь. — Я — Петрович.

Василий попятился.

— Петрович… он же там… — он махнул рукой в сторону кухни.

— Там тело, — кивнул двойник. — А я — это то, что от него осталось. Душа, если хочешь. Ядро. Или просто злость. Не суть важно. Главное — я пришёл тебя убить.

— За что? — спросил Василий.

— За Круга, — улыбнулся двойник.

Он шёл на Василия медленно, но неотвратимо. Как бетономешалка. И в руке у него был нож. Такой же, как тот, которым Василий зарезал Петровича.

— Ты не можешь меня убить, — сказал Василий, пятясь к кухне. — Ты же мёртвый!

— Мёртвые — самые злые, Васёк. Мёртвых вообще ничего не держит. Ни совесть, ни страх, ни закон.

Двойник оказался рядом. Василий почувствовал холод, исходящий от него. Такой холод бывает только в склепах и в морозильных камерах «Пятёрочки».

— Прости, — сказал Василий.

— Поздно, — ответил двойник.

И ударил ножом.

Один раз. Прямо под рёбра.

Василий упал рядом с Петровичем. На того же линолеум. Рядом с той же бутылкой. На той же кухне.

Двойник посмотрел на них — живого и мёртвого, мёртвого и живого — и спросил:

— Ну и кто теперь слушает Kreator?

Потом исчез.

Утро

Утром хозяин квартиры — дядя Петя из соседнего подъезда — пришёл проверить счётчики.

Дверь была не заперта.

На кухне лежали два мужика. В одинаковых позах. С одинаковыми ранами. И одинаково мёртвые.

На столе — полторашка «Пшеничной», недопитая. Колбаса. Хлеб. Огурцы.

И телефон.

Телефон играл музыку.

Сначала дядя Петя подумал, что это радио. Но нет.

На экране горел плейлист. Первая песня — Михаил Круг, «Владимирский централ». Вторая — Kreator, «Pleasure to Kill».

И они играли одновременно.

Дядя Петя перекрестился, вызвал полицию и вышел в подъезд курить.

В лифте было холодно. Как в склепе.

Эпилог

Следователь долго не мог понять, что произошло.

Два ножевых. Орудие одно. Отпечатки пальцев — на одном ноже два комплекта. А вот на втором — ни одного. Будто нож сам себя держал.

Версию «убой-самоубийство» отмели. Не сходилось.

Версию «третье лицо» тоже — дверь была заперта изнутри. Слесарь подтвердил.

Так и повесили дело в архив.

Говорят, через месяц в той хрущёвке новые жильцы слышали по ночам музыку. То Круга включалось, то Kreator.

А иногда — как будто два голоса спорят:

— Круга ставь!

— Kreator, я сказал!

— Сам ты Kreator!

— Сам ты Круг!

И потом — тишина.

И звон падающего ножа.