Петля Нестерова

Глава 1

Далеко-далеко, почти что у самого края света, на скудной холмистой земле под суровым северным небом стоит деревня Кривые – полсотни домов в четыре ряда и ещё несколько в стороне, на отшибе.

Большой холм, на котором располагаются дома, вытянут в длину. Один его склон полого спускается к асфальтовой дороге, что ведёт или налево – на железнодорожную станцию, или направо – в районный центр и дальше, в столицу области. Другая сторона холма намного выше и круче, и с неё открывается широкий вид на тайгу, посреди которой блестит огромное озеро.

Здешние места глухи и довольно красивы. В погожие дни любого времени года солнце по утрам раскрашивает стволы деревьев в невероятные цвета, а по вечерам, опускаясь к озеру, озаряет окрестности красным, почти что багровым огнём. А если ещё, как сегодня, на фоне заката виднеется лёгкая хмарь, а рядом с пылающим солнцем летит самолёт, оставляя за собой в небе яркую линию, то вообще кажется, будто лучше места на свете не сыщешь.

Участковый уполномоченный милиции старший лейтенант Сергей Иванович Нестеров сидит на крутом склоне холма, смотрит на закат и курит, отдыхая после рабочего дня.

Нестерову тридцать два года. У него есть жена Настя и дом в деревне Кривые. А ещё у него есть любимая работа, старые «Жигули» цвета морской волны и вечная песня о том, как на поле грохотали танки – вернее даже, не вся песня, а только известный припев про «молодую», которая уже ничего не узнает. Однако – удивительное дело! – у Нестерова каверзные строки звучат вполне целомудренно. Впрочем, не исключено, что люди просто привыкли, ведь Сергей Иванович никогда не поёт других песен.

Клонится к озеру солнце. Расплывается, тает в вечернем небе след самолёта. Кружась, слетает на землю пепел от папиросы. Нестеров любуется на закат и не спеша перебирает в голове события, случившиеся за день.

Глава 2

Он сидел на своём рабочем месте и занимался бумагами, когда во двор пункта милиции влетел запылённый «Москвич». Влетел и остановился, как вкопанный – так резко водитель нажал на тормоза. По воздуху поплыло, медленно рассеиваясь, облако пыли.

Сергей Иванович как раз за секунду до того посмотрел в окно. Увидев автомобиль, он даже не стал выходить через дверь, чтобы не терять времени – мало ли что? Благо, первый этаж. Сел на подоконник, перекинул ноги наружу – и вот он уже во дворе.

Из «Москвича» вывалился небрежно одетый мужик лет пятидесяти. Он огляделся, громко икнул и неверной прихрамывающей походкой направился ко входу в здание пункта.

– Эй, дружище! Тебе кого? – крикнул Нестеров.

– Я это… сдаваться пришёл. Куда мне? – мужик обернулся на голос и болезненно сощурился: солнечный свет ударил ему прямо в глаза.

– Давай по порядку, – сказал Нестеров, подходя ближе. – Кто ты, что ты? И по какому поводу надрался с утра?

– О! Сергей Иваныч! – обрадовался незваный гость. – Я же как раз к вам! Я Поздняков, Иван Гаврилыч. Помните меня?

– Поздняков, Иван Гаврилович… – вспоминая, повторил Нестеров. – Деревня Щапово. Дом возле пруда. Самогонный аппарат я у тебя изъял в прошлом месяце. Так?

– Именно, – Поздняков кивнул и широко улыбнулся. В его улыбке было что-то детское, обезоруживающее, и Нестеров почувствовал неловкость за своё грубоватое обращение.

– Пойдём в дом, Иван Гаврилович, – позвал он. – Присядем, и ты мне всё подробно расскажешь.

Поздняков замахал руками.

– Нет! Я это… Идёмте лучше к машине.

Он двинулся к «Москвичу». Нестеров пошёл следом, на всякий случай держась на некоторой дистанции. Поздняков нетвёрдой рукой открыл дверцу, вытащил из салона потрёпанную сумку, распахнул её и с какой-то гордостью произнёс:

– Глядите!

В сумке лежали пистолет ПМ и две обоймы к нему.

– Ого! – Нестеров поднял брови. – Откуда дровишки? Из лесу, вестимо?

– Какие дровишки? – недоумённо уставился на него Поздняков. – Я говорю, я сдаваться пришёл!

Его шатнуло, и он опёрся спиной о «Москвич».

«Что-то не припоминаю я у тебя этого автомобиля…» – подумал Нестеров.

– Иван Гаврилович! – весомо сказал он. – А машина-то ведь – не твоя!

– Не моя! – легко согласился Поздняков. – Я её… – тут он запнулся и помрачнел, – …угнал, выходит.

– Та-а-ак… - протянул Нестеров. – Убил кого-нибудь при этом?

– Не-е-е! Что вы! – Поздняков неистово замахал руками, замотал головой. – Я закон знаю.

– Ну, хоть не убил никого, и то хорошо. А пистолет где взял?

– Пистолет… пистолет я нашёл!

– А машину?

– И машину нашёл. То есть угнал. То есть… тьфу ты!.. Сергей Иваныч! – возопил Поздняков. – Я не виноват, честное слово! Там недоразумение вышло…

– Ох, Иван Гаврилович!.. – вздохнул Нестеров, понимая, что сходу он толку вряд ли добьётся. – В общем, так. Считай, что я тебя задержал – скажем, за пьянку. Если кто спросит потом, так и скажешь. А сейчас полежи, отдохни, а потом я опять тебя спрашивать буду. Ключи давай сюда – машина и пистолет останутся у меня. Как проспишься, расскажешь мне, что и как, тогда и думать будем.

– А я написать вам могу! – вдруг оживился Поздняков. – Всё напишу, по порядку. Мне только бумагу и ручку… А спать мне не хочется, нет!

– Ладно! – махнул рукой Нестеров. – Шут с тобой, пиши. Только помойся сначала, я тазик сейчас принесу. А то несёт от тебя…

Нестеров провёл Позднякова в обезьянник, закрыл замок и ушёл за корытом. Вернулся через пару минут и обнаружил Позднякова крепко спящим.

– Во народ!.. – крякнул Нестеров. – И моло-да-а-я ведь не узна-а-ет…

Он подогрел чайник, налил себе чаю и вернулся к бумажной работе.

Поздняков вскоре проснулся. Нестеров заставил его умыться холодной водой и усадил за стол. Потом немного подумал, достал из холодильника пиво и протянул ему.

– На, пей. Только дело разумей, – он кивнул на лежавшие перед Поздняковым на столе листы бумаги. – Или сначала словами расскажешь?

– Нет, я напишу лучше! – Поздняков сделал шумный, долгий глоток. – Спасибо, Сергей Иваныч!

Нестеров вздохнул, хотел что-то сказать, но промолчал.

Так и сидели потом, корпели каждый над своими бумагами: Нестеров – сосредоточенно хмурясь и время от времени постукивая рукой по столу, Поздняков – высунув от старания язык, вытирая со лба похмельную испарину и выводя заскорузлыми пальцами неровные крупные буквы.

Из написанного выяснилось следующее.

Иван Гаврилович Поздняков всё утро пил. И вчера весь день пил. И вообще он уже неделю не появлялся дома, зависнув в райцентре у какой-то мутной зазнобы и периодически курсируя между её домом и винным магазином. Выйдя в очередной раз, он не смог попасть обратно: зазноба, наверное, куда-то испарилась и на стук руками-ногами в дверь не отвечала. В кармане оставался последний стольник, а в ближайшей перспективе – полдня до автобуса из райцентра домой. Встал непростой выбор: то ли дождаться автобуса и доехать, как люди, то ли продолжить банкет, а потом пешком, налегке, вернуться в Щапово. Иван Гаврилович поглядел на свою покрытую грязью одежду, представил, как будет ругаться кондукторша в автобусе, вздохнул и направился в магазин.

Денег хватило на бутылку водки «Жизнь полевая» и три плавленых сырка «Богатырь» (Нестеров усмехнулся, читая эту излишнюю опись). Употребив всё это внутрь, Иван Гаврилович почувствовал неудержимое желание прилечь в лопухи и поспать там хотя бы пару часов, что он и сделал. Проснувшись после, он имел очень смутное понятие о времени – было ясно лишь, что до вечера ещё далеко. Следуя принятому ранее решению, Поздняков отправился домой пешком.

Асфальт, по которому ковылял Иван Гаврилович, был покрыт жестокими выбоинами, которые грозили нетрезвому ходоку спотыканием и падением (в этом месте Нестеров не удержался и прыснул). Кое-как дошагав из центра села до окраины, Поздняков подумал, что поступил опрометчиво: всё-таки было бы лучше не пить и дождаться автобуса. Но русский человек в воде не горит, а в огне, как известно, не тонет, поэтому Поздняков продолжал упорно шагать вперёд, пока вскоре не свалился у обочины дороги, чтобы перевести дух. Где именно это произошло, он не помнит, но совершенно точно уверен, что далеко отойти от райцентра не успел. Очнувшись через какое-то время, он с удивлением обнаружил себя бредущим по дороге уже на полпути до Щапова. В зубах у него была потухшая папироса, а на плече болталась невесть откуда взявшаяся сумка. Некурящий Поздняков с отвращением выплюнул папиросу, заглянул в сумку – и обалдел (Иван Гаврилович употребил другое слово).

Тут он увидел, что по дороге в попутном направлении движется автомобиль – тот самый «Москвич». Он поднял руку, и машина остановилась. Водитель согласился бесплатно подкинуть его до поворота на Щапово, откуда идти осталось бы всего ничего. Иван Гаврилович поблагодарил, сел в машину… и вдруг понял, что очень хочет отлить. Он извинился, попросил водителя подождать и, оставив сумку в салоне, спустился в кювет. Когда он сделал своё дело и вернулся, в машине никого не было, при этом ключи оставались в замке зажигания, а мотор продолжал работать. Поздняков потоптался возле машины, несколько раз покричал водителя, но тот так и не появился. Тогда Иван Гаврилович сам сел за руль и поехал обратно в райцентр, в милицию, чтобы сообщить о загадочном происшествии и заодно сдать пистолет.

Нестеров отложил в сторону исписанные листки. Закурил. В чём-то позавидовал Позднякову, опять прикемарившему после пива. Задумался было, но раздумья прервал телефонный звонок. Сбивчивый мужской голос сообщил об угоне автомобиля «Москвич».

– Найдена ваша машина, – ответил Нестеров. – Приезжайте, оформим.

– Неужто? – радостно заволновался голос. – Так я скоро буду.

Звонок разбудил Позднякова. Теперь он сидел и потерянно моргал красными глазами.

– Что дальше? – мрачно спросил он.

– Домой пойдёшь сейчас, – сказал Нестеров. – Только смотри, не вляпайся снова. И да, скоро этот твой придёт, хозяин машины. Не ошивайся тут поблизости, короче. Не надо тебе с ним сталкиваться. Претензий он не имеет, но всё равно...

– Понял, не дурак, – обрадовался Поздняков. – Спасибо, начальник! Выручил непутёвого… А можно ещё пивка, а? На посошок. Пожалуйста!

Нестеров не успел ещё сообразить, чего ему больше хочется – рассмеяться или выругаться – как Поздняков уже всё понял по его лицу и вывалился за дверь.

Вскоре явился хозяин машины – невысокий парень с вороватыми глазами и незапоминающимся, каким-то мелким лицом. Вёл он себя заискивающе, и это выглядело неприятно.

– Ваша машина? – спросил его Нестеров, кивая на «Москвич», стоящий под окном.

– Моя, моя, – залебезил парень. – Можно сразу забрать, или формальности будут?

– Формальности… – протянул Нестеров, раздумывая. – А что, собственно, произошло?

– Ехал я по дороге, значит. Смотрю, мужик голосует. Попросил до Щапово довезти забесплатно. Ну я чё, мне по пути… Подобрал его, значит. Тронуться не успели, как ему захотелось… э-э-э…

– Пописать? – иронически подсказал Нестеров.

– Пописать, да! – парень как будто обрадовался подсказке. – Ну, я остановился, он пошёл в кювет. Я сижу и думаю: мне, что ли, тоже сходить? Отошёл в сторонку, значит… а он из кювета выскакивает, за руль – и дёру! На моём автомобиле.

– У мужика при себе было что-нибудь?

– Так это… сумка была. Средних размеров.

– А в сумке что было?

Парень явно стушевался.

– Не знаю, – еле слышно промямлил он.

Нестеров понял, что не ошибся в своём предположении.

– Ты зачем к нему в сумку полез? – прямо спросил он.

Парень стал красный, как рак. И ничего не ответил.

– Ну, давай, не томи! Что там было, в сумке?

– Пистолет…

– А ещё что?

– Патроны, наверное. В чёрных таких хренотеньках.

– Сколько там хренотенек было?

– Не видел. Я не считал, – трусливо суетился парень. – Я только полез, а тут смотрю – этот возвращается. Ну, я и убежал. Вдруг он псих? Вдруг у него второй пистолет есть с собой? Пристрелит ещё, мало ли… От него перегарище, вон, за версту…

– М-да… – Нестеров потёр переносицу. – Ну и что теперь с тобой делать?

У парня вдруг задрожали губы и затряслись руки. Нестеров попытался представить себе, с каким выражением лица этот «смельчак» лез в чужую сумку, и ему стало противно.

– Ты пистолет руками трогал? – спросил он, подавшись вперёд и глядя на парня в упор.

– Я… я не помню…

– Ты что, издеваешься?! – вскипев, крикнул Нестеров и ударил кулаком по столу. – Говори быстро – трогал волыну?

– Я правда не помню!

– Молодец! Красавец просто! – Нестеров резко встал и стремительно прошёлся по комнате туда-сюда. – Не по-омню! – передразнил он парня, нависая над ним грозовой тучей. – А если из этого пистолета грохнули кого-нибудь? А на нём теперь твои отпечатки? А?

Парень, казалось, перестал даже дышать.

– Будешь ещё по чужим сумкам лазать?! – прогремел над его головой Нестеров.

– Не буду! Правда, не буду! Я ведь ничего, честное слово! Я думал, что там, может быть, деньги, продукты… водка… А пистолеты – это не для меня, я человек-то не злой. И закон знаю.

– Эх ты! Ещё один… Закон они знают… – Нестеров опять прошёлся туда-сюда и сел на место, уперев ладони в крышку стола. – Значит, такие дела. Слушай меня внимательно. Как тебя звать-то?

– Абакумов. Константин Иванович, - угодливо улыбаясь, ответил парень. И зачем-то добавил: – Семьдесят седьмого года рождения.

– Значит, слушай меня внимательно, Абакумов Константин Иванович. Машина твоя нашлась. Кто-то пригнал её к нам сюда. Пригнал – и оставил с ключами. Кто – не знаю, но он-то, видать, на поверку честней оказался, чем ты. Мог бы уехать – и дело с концом. А что он тебя в лесу оставил – так правильно сделал: чего ему ждать, если ты удрал и даже ключи не забрал? В общем, думаю так, – Нестеров сделал небольшую паузу, чтобы слова его прозвучали весомее, – пропажа нашлась, поэтому заявление писать незачем. Я сейчас делаю копии твоих документов, ты забираешь машину, по-тихому валишь домой и никому ни о чём не рассказываешь. А я никому не рассказываю, что ты – вор, – Нестеров голосом подчеркнул это слово. – Не рассказываю, но знай: помню об этом твёрдо. Если вдруг что-то где-то случится, я буду тебя трясти в первую очередь. Поэтому для тебя же лучше, чтобы рыло не было в пуху. Понял меня?

Парень кивнул и достал документы. Сделав копии, Нестеров протянул их обратно и на всякий случай опять пригрозил:

– Смотри, не балуй. В другой раз не спущу!

Парень быстро засунул документы в карман, чуть слышно проблеял что-то на прощание и пулей вылетел за дверь.

– И молодая-а не узна-а-ет… – негромко пропел Нестеров, нажимая кнопку электрического чайника. – Ведь не уз-на-ет никогда…

Глава 3

Уведомление автора: движуха начнётся с седьмой главы. И дальше уже не остановится. А пока что мы усаживаемся поудобнее, знакомимся с героем и входим в атмосферу повествования :)

...

Сергей Иванович Нестеров делает последнюю затяжку, сшибает указательным пальцем огонёк с папиросы, встаёт, потягивается до хруста и отправляется домой.

Дом у Нестеровых старый, но крепкий, чистый и уютный. Что крепкий, так это его хорошие мастера строили: без малого сотню лет простоял и ещё лет сто простоит. А чистый и уютный, потому что и Сергей Иванович, и жена его Настя – люди работящие и трудолюбивые.

Поначалу, конечно, у них не всё получалось. Однако терпение и упорство сделали своё дело – и постепенно мастерство, которое иным даётся от неба, стало приходить к Нестеровым земными путями. И пускай, например, столы и стулья, собственноручно сделанные Сергеем Ивановичем, не отличаются особым изяществом – зато это крепкая, добротная мебель, не грозящая развалиться при первом удобном случае. Или взять Настины пироги, эти вечные прямоугольники – неуклюжие на вид, но при этом неизменно вкусные, ароматные и румяные. Так, медленно и верно, превратили Сергей Иванович и Настя старый дом, наполненный хламом и пылью, в уютное и светлое жилище. Даже корявые яблони в саду, которые, по идее, давным-давно надо было бы срубить, начали вновь плодоносить.

Да, хороший дом у Нестеровых. Чистый, крепкий и просторный, с большим огородом и садом. И, в общем, всё в жизни идёт неплохо, размеренно, ровно.

Вот только детей у них нет. И ничего они пока что не могут с этим поделать.

Глава 4

У самого дома к Нестерову подбегает Колька, соседский мальчишка.

– Дядь Серёжа! Дядь Серёжа! Помогите, пожалуйста! Котёнок на дерево влез, мамка добраться не может, а мне достать не даёт.

– Идём, поглядим, – откликается Нестеров. – Лестница есть?

– Есть!

Нестеров заходит домой, предупреждает Настю об отлучке и идёт вслед за Колькой.

Котёнок – на самом деле, довольно крупный молодой кот – сидит высоко, там, где ветви слишком тонкие, чтобы выдержать вес человека. Он непрерывно мяукает и переминается на лапах.

Нестеров прислоняет лестницу к дереву, залезает, пробует ветви – нет, точно не выдержат. Тогда он приносит из дома кусок колбасы и насаживает его на длинную палку в надежде, что кот вцепится в пищу и его можно будет попробовать сдёрнуть, чтобы потом поймать руками. Но ничего не выходит: кот моментально снимает колбасу зубами и продолжает сидеть на ветвях, держа её во рту. Вся разница в том, что теперь у него нет возможности мяукать, поэтому он начинает жалобно скулить. И громко мурлычет одновременно.

– Тьфу ты! – Нестеров ругается, но на самом деле ему смешно. – Что с тобой делать, хвостатый? Не подскажешь? – кричит он коту. Кот отвечает отчаянным воплем.

– Как поступим, дядь Серёжа? – спрашивает Колька.

– Не робей. Сейчас что-нибудь придумаем.

Нестеров слезает на землю, достаёт мобильный телефон и находит в нём случайно записанный однажды номер службы спасения животных.

– Алло? – отвечает ему приятный женский голос. – Служба спасения животных, слушаю вас!

– Здравствуйте. Я хотел с вами посоветоваться.

– Да-да?

– Дело в том, что у меня котёнок на дерево залез…

– Молодой человек, мы кошек с дерева не снимаем, – голос в трубке приобретает стервозно-истерические нотки.

– Да я не прошу вас снимать. Я только посоветоваться хотел, как бы нам лучше…

– Мы кошек – с дерева – не снимаем! – с нажимом перебивает голос.

Лицо Нестерова вспыхивает от негодования.

– Но ведь вы же служба спасения животных, в конце-то концов!.. Совет-то дать можете?

– Молодой человек! – стервозность сменяется усталостью. – Котёнок на дереве посидит и сам слезет. Вы видели когда-нибудь мёртвую кошку на дереве?

– Нет. Но я видел мёртвую кошку под деревом. Идите к чёрту! – Нестеров сбрасывает вызов, матерится сквозь зубы, закуривает и набирает другой номер.

– Дядь Коль! Привет! А? Да, это я, Сергей. Тут у меня, знаешь, такое дело…

Минут через двадцать в деревню, воя сиреной, эффектно въезжает пожарная машина. Колька смотрит заворожённо – чуть с забора не упал.

– Здорово, братва! Тёзка, привет! А где кот? – выскакивает из кабины дядя Коля: маленький, коренастый, с чапаевскими усами.

– Вон он! На дереве! – показывает Нестеров.

– Та-а-ак! Ну-ка, посмотрим!..

На переполох, наведённый пожарной машиной, начинает сходиться народ. Дядя Коля велит напарнику выдвигать лестницу, а сам отводит Нестерова в сторону.

– С тебя сто рублей за бензин. Ну и ещё, если имеешь возможность, возмести нам с напарником моральный ущерб. Каждому в том же размере. Осилишь?

Нестеров лезет в карман и протягивает дяде Коле триста рублей.

– Не вопрос! Спасибо, что приехали.

Лестница выдвинута, и дяди Колин напарник Саша лезет наверх. Кот выпускает колбасу из пасти и опять принимается орать во всю дурь.

– Он не кусачий? – доносится сверху опасливый Сашин голос.

– Не знаю, – честно отвечает Нестеров.

– Не твой, что ли, кот? – поражается дядя Коля.

– Не-а. Не мой. Колькин…

Дядя Коля лезет в карман и протягивает Нестерову сто рублей.

– Бери, Серёжа. На бензин возьму. И напарника обижать не стану. А себе не возьму.

Нестеров знает: слово дяди Коли – закон. Поэтому он молча принимает деньги обратно.

На землю спускается Саша с котом за пазухой. Кот испуганно глядит на людей круглыми зелёными глазами и норовит поглубже зарыться в складки Сашиной одежды.

– Ой, какой кот хороший! – говорит соседка Нестерова, пожилая и энергичная Валентина Дмитриевна. – А чей это, чей?

– Наш, - отвечает Колька. – Мамка хотела топить, как родился, а потом ей его жалко стало. Так и живёт теперь у нас.

- Может быть, он вам не нужен? Я бы его забрала. Мой-то ушёл и пропал, мышей ловить некому. А они и рады, по дому пешком ходят, тьфу!

– Я-то не против отдать. У нас их и без него двое. Только у мамки надо спросить…

Колька благодарит за помощь и уносит кота в избу. Народ начинает расходиться. Нестеров выкуривает пару папирос, беседуя с дядей Колей, а потом уходит домой.

Глава 5

Уведомление автора: планомерно подходим к движухе :) Эта глава очень важная, ибо раскрывает личность главного героя... которому скоро предстоит здорово измениться. ...

Дома уютно, светло и пахнет горячим ужином. Когда появляется Нестеров, Настя начинает накрывать на стол.

– Ну что? Спас кота? – спрашивает она, расставляя посуду.

– Спас, – Нестеров моет руки и тщательно вытирает их пушистым полотенцем. – Представляешь, хотел дяде Коле денег дать, а он отказался, когда узнал, что кот не наш… Тебе помочь чем-нибудь?

– Да я уже всё, спасибо… Кстати, я сегодня та-акой красный перец купила – просто огонь!.. Хочешь попробовать? Только осторожно.

Нестеров отрезает кусочек перца, кладёт в рот – и на глаза ему наворачиваются слёзы.

– Нормально! – говорит он, отдышавшись. – Вспотел даже.

– Главное теперь, в глаза руками не лезь, – предупреждает Настя. – Я влезла случайно, так еле промыла потом…

За ужином Нестеров рассказывает жене историю про Ивана Гавриловича и про «Москвич». Он посмеивается, однако Настя относится ко всему неожиданно серьёзно.

– Нельзя было его отпускать так просто! – убеждённо говорит она. – Не обижайся, Серёжа, но, по-моему, не стоило этого делать. Не по правилам это.

Нестеров удивлён:

– А как по-другому-то, Насть? Понимаешь, ведь, если по правилам, так я должен был его засадить. Вот так вот, из-за пьяной дури, взять и испортить жизнь человеку.

– Так дурь-то не чья-нибудь, а его собственная, – Настя отламывает кусок хлеба. – Я не то что такая суровая… просто как бывает: ты с человеком по-хорошему, не хочешь ему жизнь портить из-за пустяка – а он не только не испытывает благодарности, но ещё и борзеет: дескать, вот как мне удачно всё с рук сошло! И продолжает свои… выступления. Ты никогда не задумывался о том, сколько бед можно было бы предотвратить, если бы люди с самого начала не закрывали глаза на мелочи – даже из лучших побуждений?

– Подожди, подожди, – возражает Нестеров. – Я всё-таки более-менее знаю свой участок. И представляю себе, какие там люди живут. Конечно, разное случается – но всё равно, как правило, видно, какой перед тобой человек стоит. Вот этот мой герой сегодняшний – вряд ли он способен на что-то серьёзное. По мелочи, может, и стянет чего у соседа, но не больше того. Ты пойми, я таких людей не оправдываю, но в чём-то понимаю: живут они бедно, перспектив в жизни не имеют – вот и дурят от безысходки.

– Так ведь перспективы для человека – это дело его собственных рук!

– Мне кажется, ты идеализируешь. Конечно, хотелось бы, чтобы всё было так, как ты говоришь – но, боюсь, это возможно только для сильных духом людей. А кроме них в жизни много других, которые «просто живут», плывут по течению. Можно убиваться по этому поводу, говорить о несовершенстве мира – а можно научиться воспринимать мир таким, какой он есть, и признать, что некоторым проще жить по принципу: «А-а, и так сойдёт!». По большому счёту, многие просто не выдерживают груза, который так или иначе возлагает на них жизнь, и в чём-то начинают вести себя, как малые дети. И подход к ним нужен, наверное, соответствующий. То есть можно, конечно, подходить к каждому с самой строгой меркой… но тогда не нужно удивляться, что мало кто будет этой мерке соответствовать. Поэтому всё время приходится разбираться: какие несоответствия более существенные, а какие – менее. Ты пойми, Настя – я не претендую на стопроцентную правоту. Я просто делаю свою работу так, как я её вижу. И с моей точки зрения тюремный срок – это слишком серьёзное наказание за дурь. Тем более что в данном конкретном случае никто всерьёз не пострадал. При этом я признаю, что могу ошибаться – и готов нести ответственность, если вдруг ошибусь.

Настя медлит с ответом, что-то обдумывая.

– Знаешь, Серёжа, – говорит она, наконец. – Может быть, ты и прав. Ты только не думай, что я вмешаться хочу… Я понимаю: порой приходится выбирать меньшее из всех зол. Просто… иногда ты выглядишь настолько уверенным в своей правоте, что делается не по себе. И мне хочется как-то… не переубедить тебя, нет. Скорее, предостеречь, подстраховать, что ли… В общем, я расскажу тебе случай – а ты постарайся меня понять. Только, пожалуйста, никому ни слова!

– Буду молчать, – обещает Нестеров.

– Вот тебе, к примеру, дед Тимофей, наш сосед. Что ты о нём думаешь?

– Спокойный. Рассудительный. Не трус. Цельная личность.

– А Маринку из нашей поликлиники, которая в регистратуре работает – знаешь?

– Знаю. Судя по завязке, меня ждёт какой-то подвох, – усмехается Нестеров. – Но я тебе скажу своё честное впечатление: женщина простая, высоких стремлений не имеет, Кафку от кашки не отличает, но не исключаю, что в целом она неплохой человек. Не сволочь, по крайней мере.

– Не сволочь, это верно. Но дура. Так вот – оказывается, наш дед смертельно боится врачей. Кто бы подумал, да? Короче говоря, какое-то время назад у него начались боли в груди. Он перепугался, пришёл ко мне советоваться. Я советую: так и сяк, мол, надо в больницу, на обследование. Дед на дыбы: у меня, говорит, отца так забрали в больницу обследоваться, а он там и помер. Короче, не соглашается ни в какую. Мне его жалко, уговариваю, объясняю. Наконец, уломала поехать. Он приезжает – а там Маринка, и она явно «не в духе». Дед суётся к ней в регистратуру: «Дайте, пожалуйста, карточку». А она на него глядит, как солдат на вошь, и говорит: «А-а, Тимофей Кузьмич! Вы ещё живы?» Дед выругался, развернулся и вышел из поликлиники. И обследоваться не стал.

– Вот кто бы подумал, а? – возмущается Нестеров. – Но дед тоже хорош! Взял бы сначала карточку, потом обматерил бы Маринку – и дело с концом! Нельзя же так на каждого дурака реагировать, который тебе на пути встречается. Так только силы растратишь впустую, а до цели не доберёшься.

– Серёжа, – мягко напоминает Настя. – Помнишь, ты только что говорил про людей, что не всегда могут вынести груз, который на них возлагает жизнь? Вот дед Тимофей и не вынес. Наверняка он не один день смелости набирался, чтобы прийти. А она ему – р-раз! – как обухом по голове, и взятки гладки: что с дуры возьмёшь? Сидит только, глаза пялит: «А чего он? Взял бы да в ответ меня послал куда-нибудь, и всё! Делов-то, господи… Барышня кисейная!» И хоть кол ей на голове теши – не поймёт. «Никто не обижается – а он-то чего ж?» А всё оттого, что по жизни жалели и в лоб не давали ей, когда зарывалась. Понимаешь меня? Вот ей и жизнь – как игра несерьёзная: живи, как хочешь, без всяких мыслей о подследственных… в смысле, о последствиях.

– Да-а… о подследственных… - задумчиво улыбается Нестеров. – Не знаю я, Настя. Странное дело: вроде бы я прав… а вроде и ты права. А середины, наверное, не существует. Как быть?

– Я думаю, этого никто не знает. Поэтому каждый решает вопрос в зависимости от меры своей испорченности. Вот ты же как-то его решаешь, правда? – улыбается Настя.

Нестеров смеётся. Настя встаёт и начинает убирать со стола. Нестеров ловит её за руку и притягивает к себе; она шутя сопротивляется.

– Я очень тебя люблю, – говорит Нестеров жене. – Мне хорошо с тобой.

Настя гладит его по щеке.

– По-моему, мы счастливые люди, – говорит она.

Так они стоят, обнявшись – несколько секунд, минуту, целую вечность… Стоят – а над их головами тепло и уютно горит жёлтая лампочка, и в углу комнаты, на стене, чуть слышно стучат часы.

Глава 6

Перед сном Нестеров выходит во двор.

Привычным движением он трогает вертушку калитки – закрыта. Затем он неспешно идёт вокруг дома и смотрит, заперты ли дверцы сараев, ворота гаража и повети – ритуал, смысл которого состоит не столько в проверке, сколько в самоуспокоении. Закончив обход, Нестеров возвращается к крыльцу, садится на скамейку, закуривает и смотрит в звёздное небо.

Обычно в такие моменты на его душу нисходит чувство спокойствия, безмятежности, правильности происходящего. Можно ненадолго отбросить роли и маски дневной жизни и побыть самим собой – простоватым мальчишкой, который с интересом и любовью смотрит на мир. Какая прекрасная ночь! Как удивительно, зачарованно темнеют деревья на фоне усыпанного звёздами неба! Ветер несёт терпкий запах печного дыма, где-то у шоссе время от времени звонко взлаивает собака, и ей откликаются из деревни её цепные сородичи – а когда лай утихает, с железнодорожной станции еле разборчивым гулом доносятся объявления по громкой связи и шум поездов. Благодать, да и только!

Обычно всё так и бывает. Но не сегодня.

Нестеров сам не может понять причину своего настроения. Он поднимается с лавки и по второму разу обходит весь двор, вновь проверяя замки и вертушки. Странно, но это не помогает – всё равно где-то внутри гнездится смутное беспокойство, не поддающееся определению, но в то же время не позволяющее беспечно усесться на лавку и курить, глядя на звёзды. Нестеров пытается успокоиться, разобраться, в чём дело – тщетно. Сосредоточенно дымя папиросой, он шагает по двору, от забора к забору, как зверь в загоне, и сам себе удивляется.

Вспоминается Нестерову друг Тихон, работавший здесь участковым до него. Шум поездов, что ли, навеял… Бывало, раньше друзья вместе стояли вот так вечерами, курили, негромко разговаривали или просто слушали звуки с железнодорожной станции, думая каждый о своём. А теперь вот уже несколько лет, как Тихон пропал без вести на службе, и следов его так никто и не нашёл – как сквозь землю провалился вместе с верным псом Тарзаном, лай которого был очень похож на лай вот этой собаки у шоссе, которая сегодня, как и сам Нестеров, тоже почему-то никак не может успокоиться…

Мысли Нестерова обращаются к Позднякову, которого он так легко отпустил восвояси, и – странное дело! – Нестеров уже не чувствует себя уверенным в своей правоте. «Кто знает? – думает он. – Может, такой же вот Поздняков, которого кто-нибудь пожалел однажды, взял потом и убил Тихона? Действительно – разве мы знаем, что человек думает внутри себя? И с чего вообще ты, Сергей Иванович, решил, что всё обойдётся, если его отпустить?»

Нестеров трясёт головой, пытаясь отогнать тревожные мысли. Это всё Настя со своей моралью… До сих пор ведь работал, и ничего страшного не случалось…

«А однажды – возьмёт и случится! – с готовностью возражает ему внутренний голос. – И одного только раза будет достаточно, чтобы всё перечеркнуть!»

Собака опять лает, уже где-то ближе, и Нестерову на секунду кажется: сейчас мелькнёт за калиткой тень, и во двор войдёт Тихон.

– Здорово, малой! – скажет он глуховатым голосом. – Ну что, покурим?

Тихон был старше Нестерова на несколько лет, да и сами они были очень разными, но, несмотря на это, крепко сдружились. Вместе зачитывались детективами и мечтали работать в милиции, вместе гоняли на мотоциклах на рыбалку, вместе мотались по выходным на дискотеку в райцентр. Поначалу им там крепко доставалось от местных парней, однако в итоге те оценили их готовность стоять до конца при любом раскладе – и Нестеров с Тихоном были приняты в компанию, а друг друга начали ощущать практически братьями. Даже когда Тихон поступил в столичный ВУЗ, что на какое-то время развело друзей по местам жительства, они всё равно продолжали общаться при первой возможности.

Когда Тихон закончил учёбу, он, как планировал, вернулся в Кривые и поступил на работу в милицию. Однако столичная жизнь изменила его: при всей любви к родной деревне ему теперь стало в ней тесно, душа жаждала ярких впечатлений, больших городов – и, выходя вечером покурить с Нестеровым на крыльце, Тихон с жадностью вслушивался в любые звуки, доносящиеся из-за леса, с железнодорожной станции. Ведь ни много, ни мало – Транссибирская магистраль! Слушая шум поездов, Тихон порой закрывал глаза, и ему представлялось, как стремительный и красивый поезд идёт через поля и леса из одного большого города в другой большой город, и в каждом из этих городов – тысячи, сотни тысяч людей и машин, и столько домов, что жизни не хватит даже на то, чтобы постоять, покурить рядом с каждым – даже на это! Тихону нравились хитросплетения улиц, по которым можно шагать целый день, да так и не пройти город насквозь, нравились толпы людей, деловито спешащих по своим непременно важным делам. Даже автомобильные пробки чем-то нравились Тихону: бескрайние реки из белых и красных огней, неспешно текущие в каменных руслах дорог. Какой масштаб! Какая сила! Какая бессмертная мощь!

Время от времени Тихон продолжал ездить в столицу, и в одно из таких посещений у него случилась большая любовь. Дело быстро пошло к свадьбе, избранница несколько раз приезжала с Тихоном в деревню, но, приехав, через несколько дней начинала скучать, не находя себе места. Нет, городская девушка Катя была работящей и неглупой, так что без дела не сидела и в деревне – но не переставала тосковать по городу и наконец честно сказала Тихону: очень тебя люблю, но в деревне жить не смогу. И Тихон почувствовал: надо что-то решать.

Нестеров тем временем, глядя на друга, тоже попытался прижиться в Москве и даже перебрался туда со своей тогда ещё будущей женой Настей. Однако у них, как говорится, не задалось: будучи до мозга костей деревенскими жителями, оба теряли себя в огромном городе, а любые попытки деятельности приводили их к осознанию того, что в масштабах грандиозного процесса всеобщего труда такая деятельность особой ценности не представляет – и тем более удивляло огромное количество людей, готовых рвать друг друга зубами и идти по головам только чтобы обеспечить себе сомнительное и шаткое столичное благополучие.

Кроме того, по сравнению с жизнью деревенской городская жизнь требовала гораздо больших затрат сил и энергии, и всё чаще у Сергея Ивановича с Настей возникал вопрос о том, действительно ли она того стоит. Мечты о регулярных походах в театр и о вечерних прогулках по центру города растаяли, как дым: двухчасовая дорога в один конец из дома на работу и обратно оставляла силы и время только на сон, и любые другие действия были возможны только в ущерб ему. Дошло до смешного: Нестеров и в деревне-то пил нечасто, а в столице однажды с удивлением заметил, что уже полгода вообще ни капли в рот не берёт. Подумал и понял: это Москва не даёт расслабиться, всё время в напряжении держит, потому что, если хочешь здесь выжить, каждый миг приходится быть настороже, желательно с ясной головой. Чуть зазевался в толпе – и сразу же налетел на кого-нибудь, кого ещё секунду назад перед тобой не было; чуть замешкался – а на твоё место уже десять человек лезут, и никто не посмотрит, где ты теперь и что с тобой стало. И это, наверное, нормально – столица всё-таки, главный город страны, шумный и многолюдный: столько дорог, столько возможностей! Однако надо принять как есть: слишком уж велика – и одновременно тесна оказалась Москва для Сергея Ивановича и Насти, привыкших к родным просторам, к размеренной деревенской жизни.

Как раз в этот момент в Москву в очередной раз приехал Тихон.

– Нам надо с тобой поменяться, – сказал он, выслушав Нестерова. – Я знаю: у каждого своя судьба, всё такое. Но может же быть, что судьба ошибается? Так давай мы с тобой исправим эту ошибку! Ты как бы займёшь моё место, а я – твоё. И всё останется в равновесии, только нам станет удобнее жить.

На том и порешили.

За год до того, перед вручением дипломов, один из преподавателей, заведующий кафедрой научной френологии Сергей Максимович Алябьев, подошёл к Нестерову и многозначительно спросил, чем тот планирует заниматься после института.

– Есть варианты… – сообщил он. – Ты у нас на хорошем счету, не хотелось бы – прямо скажу – тебя потерять.

Нестеров стушевался, не зная, что ответить: он уже начинал понимать, что столица не для него. Алябьев заметил эти сомнения, похлопал его по плечу и добавил:

– Между прочим, я не прошу тебя отвечать сейчас. Время есть, ты подумай. У тебя год на раздумья. Говорю прямо: мне нужен помощник. С перспективой развития. Чтобы было, кому оставить дела, когда я решу уходить на пенсию. Ты пока разберись, прикинь… И, если что – звони. Запиши мой номер. Готов? Рисуй!

И теперь, после разговора с Тихоном и получения предварительного согласия от его начальства на замену, Нестеров позвонил Алябьеву.

– Серёжа? Рад слышать! – раздался в трубке тёплый, раскатистый бас. – Ну как, надумал что-нибудь?

Нестерову было неудобно, как будто он был в чём-нибудь виноват. Но он заранее решил говорить прямо, поэтому не стал тянуть кота за хвост.

– Сергей Максимович! Я очень ценю ваше предложение, но принять его не могу: обстоятельства складываются по-другому. Надеюсь, вы меня извините.

– Извиняю, Серёжа! Хотя скажу тебе правду: расстроен. Но не обижен. А может, ещё передумаешь?

– Нет, Сергей Максимович. Не передумаю. Всё уже решено.

- Ну что ж – решено так решено. Не будем лирику разводить. А что делать думаешь?

– В деревню к себе уеду. Участковым там буду. Заменю друга своего.

– Не пожалеешь? – серьёзно спросил Алябьев.

– Может быть, и пожалею, – честно ответил Нестеров.

– Хвалю за честность. И, на самом деле, всё у тебя нормально будет, ты парень с головой. Главное, ничего не бойся: что решил, то и делай.

– Спасибо, Сергей Максимович! Буду стараться. И ещё у меня к вам есть вопрос…

– Слушаю. Задавай.

– Вот этот мой друг, которого я хочу заменить… Может быть, вы с ним поговорите? Он очень толковый, правда! Я его с детства знаю. Просто он как раз в Москву хочет, а я наоборот.

– Понял тебя! – Нестеров почувствовал, что Алябьев улыбается. – Толковый, говоришь?

– Честное слово, толковый!

– Что ж – дай ему тогда мой номер. Пусть звонит – поговорим, посмотрим, что к чему. И сам тоже иногда звони, не пропадай!

Вскоре после того Сергей Иванович с Настей вернулись в родную деревню. Нестеров привёл в порядок свой старый дом, женился на Насте и поступил на работу в милицию, помощником к Тихону – на первое время.

Тихон довольно быстро передал дела и был почти готов уезжать. Оставался последний месяц работы – и в середине этого месяца он неожиданно пропал без вести, не оставив следа. Как в воду канул. Алябьев не дождался помощника, а Нестеров лишился своего самого близкого друга.

«Запиши мой номер. Готов? Рисуй!» – всплывает в голове запомнившаяся Нестерову фраза Алябьева. Красиво он это сказал, хотя и немного картинно. Старый такой боевой орёл, чуточку грубоватый и небрежный. На курсе его любили. «Надо бы позвонить старику, – думает Нестеров. – Давно уже с ним не разговаривал. «Запиши мой номер», – сказал он. «Запиши мой номер». Номер, номер… Да, надо бы табельный номер найденного пистолета по документам пробить, мало ли что».

Беспокойство уходит. Ещё не вполне осознавая причину этого, Нестеров интуитивно чувствует, что он на верном пути. Решено: завтра он начнёт работу с проверки табельного номера пистолета.

Нестеров тушит папиросу, ещё раз окидывает взглядом тёмный двор и уходит в дом. Его непростой день окончен, и впереди – целая ночь, чтобы выспаться и привести мысли в порядок.

Однако выспаться ему сегодня не суждено.

Глава 7

Маленький белый шарик никак не хочет закатываться в чёрную лунку. Нестеров сердится, трёт ладонями лоб, ругается – но никак не может наклонить стол под нужным углом, и шарик, ехидно посмеиваясь, снова и снова пролетает мимо лунки.

– Серёжа! – тормошит его Настя. – Серёжа, проснись! Просыпайся!

Нестеров приоткрывает глаза.

– Правее! – вскрикивает он: сон не сразу его отпускает.

– Серёжа, проснись! Пожар!

– Где пожар? – Нестеров моментально вскакивает.

– Не у нас. Глянь в окно!

Нестеров дёргает занавески. В комнату проникает багровый свет – на той стороне улицы полыхает дом Ильи Игнатова.

– Ой-ё-ёй! – Нестеров мигом натягивает одежду, хватает в сенях вёдра и выбегает наружу.

Возле горящей избы собирается народ. Кто помоложе да посильнее, начинают таскать воду из колодца и, размахнувшись, льют её на стены, стараясь попасть в окна, из которых то и дело лезут языки пламени. Остальные стоят поодаль, качают головами и тревожно переговариваются.

– Пожарных-то вызвали? – кричит Нестеров.

– Вызвали, - отвечают ему на бегу.

– А хозяева где? Живы ли?

– Чёрт его знает! На улице нету.

Нестеров, выругавшись для поднятия духа, выливает на себя ведро воды и бросается к горящему дому.

– Э-э! Куда? Сгоришь! – кричат ему вслед.

– Он участковый, пущай он и лезет. А ты не лезь, – поучает своего деда одна бабка. Дед сердится, переживает и стучит клюкой о землю.

Нестеров подбегает к избе и отшатывается – такой жар.

– Воды сюда! – кричит он, показывая на дверной проём, из которого уже вышибли дверь. Подносят ведро. Нестеров хватает его, выливает воду в проём, крестится и бросается вперёд.

Он вихрем взлетает по невысокой лестнице в сенях и дёргает дверь в избу. Она не заперта, и Нестеров вбегает внутрь, чудом не врезавшись в стоящий посреди комнаты стол.

Нестеров быстро осматривается. В его голове на мгновение мелькает мысль о том, что в избе на удивление голо, ни мелких вещей на столе, ничего – мелькает и исчезает, потому как не до того. Убедившись, что в этой комнате людей нет, Нестеров бежит в соседнюю комнату.

Она по размеру оказывается значительно меньше, и в ней ещё нет огня, зато полно дыма. Почти всё пространство занимает большая кровать, на которой Нестеров буквально на ощупь обнаруживает два тела, по грудь укрытые одеялом. Хозяин, Илья, лежит с краю, неестественно скорчившись на боку, рядом у стены лежит на спине его жена Наталья. Её руки скрещены на груди; на голове и на шее – гирлянды из каких-то цветов.

Нестеров прикладывает пальцы к шее Ильи – пульса нет. Тогда он проверяет пульс у Натальи. Ему кажется, что он ощущает под пальцами лёгкий толчок, но так ли это на самом деле?

Времени на раздумья нет – Нестерову чудится, будто он слышит угрожающий треск с потолка: может обрушиться крыша. Бросив вокруг последний взгляд в надежде обнаружить дочку хозяев, но никого не увидев, он хватает Наталью в охапку и бросается к выходу – почти что вслепую, потому что глаза слезятся от дыма и жара.

– Живой! – выбегая наружу, кричит он первое пришедшее в голову слово. В лёгкие ударяет свежий воздух. Нестеров пробегает несколько шагов, потом по возможности аккуратно опускает женщину на землю и валится рядом, чувствуя, как рвётся на части грудь и стучит в висках. От толпы отделяется Настя и бежит к нему. Нестерову хочется разом вдохнуть как можно больше свежего воздуха, и он жадно – до головокружения – хватает его губами.

– Ещё кто-нибудь есть внутри? – спрашивают подбежавшие люди.

Нестеров сначала мотает головой, а потом, наоборот, начинает кивать.

– Там Илья, – хрипит он. – Илья. Мёртвый, по-моему…

Воя сиреной, подлетает «Скорая помощь». Из неё выскакивают врачи. Тут же подъезжает и пожарная машина. В этот момент крыша дома проваливается внутрь стен, поднимая мечущиеся снопы искр.

Дядя Коля с Сашей быстро разматывают шланг. Один из врачей пытается привести в чувство Наталью, другой наклоняется к Нестерову.

– Ты цел? – спрашивает он.

– Как видишь…

– Обжёгся?

– Не очень. Всё в норме, наверное.

Нестерова сильно мутит, и он закрывает глаза. Врач быстро осматривает его.

– Жить будешь, – говорит он. – Ты посиди пока, я сейчас…

Мутным от выступающих слёз взглядом Нестеров смотрит на Наталью. Он видит, как врач срывает с её головы цветочный венок и трёт ей виски. Второй врач открыл свой чемоданчик и производит какие-то манипуляции с инструментами.

– Чем я могу тебе помочь? – спрашивает Настя.

– Всё в порядке, - отвечает ей Нестеров. – Я только посижу немного, и всё будет хорошо.

У него саднит горло и сильно звенит в голове. Нестеров закрывает глаза. Шум и голоса начинают куда-то уплывать, превращаясь в уютный ненавязчивый шелест, подобный шуму листьев или журчанию ручья…

– Не отключаться! – приказывает вдруг строгий голос. Нестеров вздрагивает, вскидывает голову, но слова относятся не к нему, а к Наталье.

– Доходит, – говорит кто-то рядом. – Эх, господи!..

Усилия врачей ни к чему не приводят, и в итоге они констатируют смерть. Затем один из них опять подходит к Нестерову.

– Ты всё равно молодец, Сергей Иваныч, – говорит он. – Тебе нужна помощь? Давай подробнее осмотрю.

– Нет, ничего, – Нестеров, пошатываясь, встаёт; Настя держит его под руку. – Что-то ещё я могу сделать?

– Иди, отдыхай. Тебе далеко? Подвезти?

– Спасибо. Два шага. Дойду…

Глава 8

С утра Нестеров заставляет себя подняться только огромным усилием воли. Он пренебрегает даже обязательной утренней гимнастикой: голова адски болит, и создаётся странное ощущение, будто бы мозг уменьшился в несколько раз и свободно болтается где-то внутри черепной коробки, время от времени ударяясь о её стенки, позванивая при этом и причиняя нестерпимую боль. Любая мысль о еде, любая попытка выпить хотя бы глоток воды поднимают волну тошноты. Тем не менее, Нестерову удаётся с грехом пополам проглотить полстакана горячего сладкого чая с лимоном и прожевать две безвкусные галеты. После этого ему становится чуть лучше, и он, кашляя и пошатываясь, отправляется осматривать место вчерашнего происшествия.

Утро выдаётся серым и плаксивым. Дождя как такового нет, но в воздухе висит густая водяная взвесь, моментально проникающая за ворот и противно щекочущая лицо, словно липкая влажная паутина. Деревня выглядит притихшей, насторожившейся. Не слышно громких голосов, редкие прохожие глядят хмуро и угрюмо. Люди испуганы: смерть прошла хоть и мимо них, но всё же совсем рядом. К тому же здесь, в глухой сельской местности, каждый человек на виду и на счету, как звено в цепи, и если смерть вырывает кого-то из жизни, на месте недостающего звена остаётся зияющая пустота.

Илья Игнатов был человеком своевольным и загадочным. В деревне к нему относились неоднозначно: не сказать, чтобы не любили – скорее, побаивались – но в то же время уважали за то, что он умел, не доводя отношения с людьми до конфликтов, тем не менее ни на кого не оглядываться и уверенно идти к какой-то своей, не известной другим, цели.

Он появился в деревне прошлой весной, купил давно пустующий дом на окраине и почти сразу же привёз туда жену и дочь. Будучи человеком дела и, видимо, имея деньги, он тут же начал обустраиваться всерьёз: перекрыл шифером старую толевую крышу, переложил печь, соорудил вокруг дома высокий и прочный забор взамен покосившегося плетня, сменил в окнах рамы и вставил новые стёкла – ходили слухи, что бронированные: якобы кто-то видел, как при доставке одно из них упало на камни и не разбилось. Однако подробности узнать было нереально – контакты с местными жителями Илья сводил к минимуму, а при неизбежных встречах вёл себя ровно и вежливо: не заносился, но и не заискивал. В итоге общественность посудачила, пообсуждала, да и оставила нового соседа в покое, приняв как данность тот факт, что теперь он тоже будет жить в этой деревне и встанет в общую цепь новым звеном.

Жена Ильи, Наталья, была очень красива, но страдала какой-то душевной болезнью. На людях она не показывалась, и чаще всего её можно было увидеть сидящей дома, у окна, почти без движения. Поначалу присутствие психически нездорового человека вызывало беспокойство – мало ли, что да как. Илья это почувствовал и вскоре пригласил нескольких наиболее авторитетных в деревне людей к себе, усадил их за накрытый стол и позвал в комнату Наталью. Она вышла и, увидев собравшихся, испуганно прижалась к мужу. Тот нежно обнял её и сказал: «Не бойся, нас здесь никто не обидит», потом отослал Наталью в горницу и объяснил:

– Она не всегда такая была. Просто её однажды сильно напугали, поэтому теперь она… немного странная. Но совершенно не опасная, как видите. Я её очень люблю и никому в обиду не дам. И она никому вреда не причинит, гарантирую. В общем, вы всё видите сами – скрывать мне нечего, а создавать пустой ажиотаж я не хочу.

Слово «ажиотаж» поняли не все, зато поняли другое: Илья дорожит хорошими отношениями с жителями деревни и не хочет эти отношения портить.

– А правда, что у тебя стёкла бронированные? – спросил дед Тимофей.

– Правда, – улыбнулся Илья. – Ну как… не бронированные, но укреплённые, небьющиеся. На всякий случай. У меня же дочь маленькая, да и жена нездорова. Не дай Бог вдруг кто-то случайно стекло разобьёт, порежется…

Основную массу людей объяснения удовлетворили. Однако нашлись и такие, у кого болезнь Натальи вызывала нездоровое любопытство и желание до конца разобраться, что к чему. Например, бабка Марья, нахалка и скандалистка, одно время часто бегала к Игнатовым, выдумывая то одну, то другую надобность в надежде выведать хоть что-нибудь новое, но к ней всегда выходил только Илья, который не пропускал её дальше калитки. Тогда бабка Марья взяла за привычку каждый раз, проходя мимо его дома, останавливаться и подолгу вглядываться в окна – особенно если у одного из них сидела Наталья. Это продолжалось почти месяц, а потом бабка вдруг в одночасье прекратила свои «расследования» и начала обходить дом Игнатовых далеко стороной. Что-то её явно напугало до полусмерти, но что – об этом она и словом не обмолвилась, а на предположение, что Илья пригрозил с ней что-нибудь сделать, если она не прекратит пялиться на его окна, бабка только махнула рукой и загадочно ответила: «Ах, если бы это!». Больше от неё ничего не добились и сошлись на том, что если Илья и шуганул назойливую бабку, то правильно сделал: нормальный мужик должен защищать свою семью.

Как участковый, Нестеров знал больше, чем остальные. Согласно имеющимся у него данным, Игнатовы раньше жили в столице области, но после того, как скоропостижно умерли две сестры Натальи, а сама она от горя повредилась умом, Илья перевёз семью в края своего детства – видимо, чтобы сменить обстановку. По дружескому запросу Нестерову были предоставлены из города копии документов, согласно которым женщины умерли хоть и практически одна за одной, но в результате вполне естественных причин: первая умерла от врождённого порока сердца, вторая – от остановки дыхания во сне. Более конкретных сведений не было, как и причин подозревать неладное.

Хотя дружбы между ними не было, Илья по-человечески был симпатичен Нестерову, и теперь, когда его вдруг не стало, Нестеров чувствует, что ему будет не хватать этого немногословного, сильного, красивого человека.

Глава 9

Несмотря на все людские усилия, пожар разрушил дом почти до основания. Глядя на его обугленные останки, можно довольно чётко представить, что и где в нём находилось раньше. Вот холодильник – чёрный, обгорелый остов его лежит там, где он стоял: в сенях, возле входной двери в избу. Вот велосипед – по левую руку от входа на поветь. Вот кровать, на которой Нестеров вчера обнаружил тела – как стояла себе на полу, так и стоит теперь на земле, только спинка погнулась от удара рухнувшей крыши.

Под ногами хрустит оплавленное стекло, валяются осколки посуды и лопнувшего шифера. Противно пахнет гарью. Нестерова начинает снова мутить, и он отходит в сторону, чтобы отдышаться.

На улице появляется дед Тимофей и не спеша идёт к нему.

– Как ты, Серёжа? – участливо спрашивает он.

– С одной стороны, неплохо, – отвечает Нестеров. – А с другой стороны, отвратительно.

– Понимаю… – дед опирается на свою палку и достаёт из кармана курительную трубку.

– Это что-то новое, деда! – удивляется Нестеров.

– Слышал, будто в трубочном табаке дерьма меньше, – деловито сообщает дед. – Хоть бы правда! А то совсем не курить не могу.

Нестеров глядит на пожарище. Дед закуривает и легко касается рукой его плеча.

– О чём думаешь? – спрашивает он.

– Вспоминаю. Как горело, как обрушилось.

– Так… - кивает дед. – И что думаешь?

– Не знаю пока. Обдумываю.

Дед что-то бурчит и вгрызается в свою трубку. Табак в ней разгорается жарким огоньком.

– Неправильно ты, деда, трубку куришь, - замечает Нестеров. – Её не взатяг надо. И тяни полегче, а то дыма немного, один жар. Да и табак быстрее сгорает.

– Ох, не учил бы ты дедушку кашлять! – бурчит дед Тимофей, до слёз прокашливаясь после крепкой затяжки. Нестеров, хоть и через силу, улыбается, и тут ему в голову приходит мысль.

– Быстрее сгорает… - повторяет он. – Слишком уж быстро сгорел этот дом, деда.

– Верно говоришь! – удовлетворённо откликается дед. – Я вот видел вчера. Вернее, видеть не видел, а мне показалось… - дед опять замолкает, будто бы взвешивая свои слова, – …мне тоже показалось, что слишком быстро горело. Думаешь, поджог?

– Не исключено, – задумчиво говорит Нестеров. – А хозяева так и не проснулись. И молодая не узна-а-ет… Интересно, что наступает скорее – смерть от дыма во сне или пробуждение от жара?

Он закрывает глаза, вспоминая, каково это – находиться внутри горящего дома, и пытаясь найти хотя бы примерный ответ на свой вопрос. Какая-то мысль, словно серебристая рыба на поверхности озера, мелькает в его голове, но уходит в глубину ещё до того, как Нестеров успевает на ней сосредоточиться.

– Чёрт! – с досадой произносит он.

– Что такое? – интересуется дед Тимофей.

– Не знаю, – честно признаётся Нестеров. – Не знаю. Чуйкой чую, что что-то не так, но что – не пойму.

Дед Тимофей заходит на пепелище, смотрит на остов холодильника, на обгорелый покорёженный скелет кровати, потом начинает ворошить палкой осколки шифера.

– Думай, Серёжа, думай, – приговаривает он. – Ты умный, ты справишься… Ой, гляди – пистолет!

Нестеров подходит ближе. Действительно, среди кусков шифера он видит почерневший от копоти револьвер.

– Ему лет сто, наверное, – Нестеров приседает на корточки и с любопытством смотрит на оружие. – Кто-нибудь спрятал давным-давно, да так и оставил.

– Могло быть, могло… – пыхтит трубкой дед.

В куче серой шиферной крошки рядом с револьвером взгляд Нестерова выхватывает что-то неожиданно белое. Он разгребает мусор и извлекает находку на свет.

В его руках оказывается неизвестный предмет, напоминающий формой миниатюрную – не более пятнадцати сантиметров – полуколонну вроде тех, что часто можно увидеть украшающими фасады старых каменных домов. Одна сторона этой полуколонны округлая, обработанная, с изящным подобием капителей и продольными углублениями, а другая – плоская и немного шершавая на ощупь. Материал, из которого сделан предмет, похож на мрамор и довольно тяжёл. Удивительно, но среди дыма и копоти он сохранил чистейшую белизну.

– Интересная штука! – говорит дед Тимофей, рассматривая находку. – Как будто деталь от церквы или от барского дома. Только маленькая очень.

На всякий случай Нестеров решает унести непонятный предмет с собой. Он забрал бы и револьвер – так, из мальчишеского интереса – но смущает присутствие деда Тимофея, поэтому Нестеров пока присыпает револьвер мусором, чтобы вернуться за ним позже.

– А странно! – восклицает вдруг дед Тимофей.

Нестеров вопросительно смотрит на него.

– Я говорю: странно, как порой вещи могут казаться не тем, что они есть.

– О чём ты, деда?

– Да я вот про эту хреновину, что ты нашёл. Я тут стою такой: «церква», «барский дом»… А на самом ведь деле, поди, это просто кусок ручки от сундука.

– Да уж… - усмехается Нестеров. – Ладно, деда, пойду я. Спасибо тебе за компанию!

– Погоди! – останавливает его дед. – Ирину, дочку-то ихнюю, не нашли?

– Нет, пока ничего не известно. Будем работать…

– Понял. Ну, удачи тебе, Серёжа!

– Спасибо, деда! И тебе не скучать!

Нестеров уходит. Не имеющий ни детей, ни внуков дед Тимофей трижды крестит ему спину и отправляется к себе. Улица вновь пустеет, теперь её наполняет лишь висящая в воздухе водяная пыль, которая становится всё гуще.

Глава 10

На месте, где ещё вчера стоял дом Игнатовых, то появляясь из-за развалин, то исчезая за ними, мечется несуразная фигура. Ноги, обутые в драные кроссовки, топчут пожарище в яростном плясе, с каждым прыжком стараясь как можно сильнее лягнуть то, что под них подворачивается. Слышен хруст расплавившихся в бесформенную массу бутылок и банок, осколков шифера, лопнувших от жара тарелок и чашек, и время от времени доносится отрывистый, наводящий оторопь смех. Сердце заходится от невыразимой радости – есть, есть в небесах Бог! услышаны горькие слёзы, наказано зло! – и пляшет на развалинах полоумная Дуся, смеётся, выкрикивает что-то бессвязное.

«Вот где ты спал, мерзавец! А теперь поспи, поспи себе вволю, под дерновым-то одеяльцем!» – ликует она, прыгая по искорёженной панцирной сетке кровати. Устав прыгать, Дуся поднимает с земли осколки кирпичей и бьёт ими почерневшую железную спинку, потом вдруг останавливается и отвинчивает с неё блестящий металлический шарик. «Ишь ты, сволота, какое сокровище у тебя было! А теперь больше нету! И тебя самого нету, нету!» – думает Дуся и радостно смеётся, закинув голову в небо. Небо отвечает ей мелким, будто бы звенящим в полёте дождём.

Глава 11

С одним связаться по телефону, к другому зайти – и вот уже набрана небольшая команда. Задача – собраться на пепелище с лопатами и инструментом, разобрать обгорелые брёвна и по возможности тщательно всё перекопать с тем, чтобы найти – или, наоборот, не найти – останки Ирины.

Нестеров отправляется на место раньше назначенного времени, чтобы успеть унести револьвер, и случайно становится нежданным свидетелем Дусиного буйства. Он бросается к Дусе, зовёт её, но та его не слышит и потому пугается, когда он хватает её в охапку и тащит прочь от пожарища.

– Пусти, гад! – канючит она, неловко размахивая кулаками и закрыв от испуга глаза. – Ну пусти! Дусе можно, он Дусю обидел… Пусти!

Нестеров отпускает дурочку. Она валится на землю и начинает рыдать. Нестеров садится рядом с ней на корточки и гладит по голове, стараясь успокоить.

– Дуся, ну Дуся… – приговаривает он. – Нельзя так, моя хорошая. Что тебе в голову взбрело? Ты же у нас добрая!

Кто-нибудь другой, может, и наплевал бы, прошёл мимо – но Нестеров не может так поступить: когда-то давно, когда он был ещё маленький, Дуся часами могла возиться с ним, ходить на прогулки, петь песни и играть в песок, хотя ей самой на тот момент уже минуло двадцать. С тех пор он вырос и повзрослел, а Дуся постарела, но так и осталась в душе семи-восьмилетним ребёнком. Нестеров помнит добро, поэтому он сидит и гладит Дусю по голове до тех пор, пока она не перестаёт плакать. Тогда он отсаживается в сторону и спрашивает:

– Что ты творишь? Что случилось?

– Я убийца убиваю, – блаженно улыбаясь, отвечает Дуся.

– Что? – не понимает Нестеров. – Что за ерунда?

– Он Машку убил, – гневно произносит Дуся. – Он Машку убил! – крича, повторяет она.

– Какую Машку?

– Машку. Илья. А лучше бы, чтоб Машка – Илью! – Дуся аж задыхается от негодования. – Он её на дереве повесил, а я его там рядом увидела. Стоит, гад, смотрит и курит! А Машка уже и не дышит.

– Ты про кошку, что ли? – догадывается Нестеров.

– Кошка-кошка, прыг в лукошко! Покорми её немножко! – невесело произносит дурочка с детства знакомую Нестерову присказку и умолкает.

– А у тебя что, была кошка? Что ж я её никогда не видел?

– Была да сплыла. Кошка сдохла, хвост облез. Ай, молчи, молчи: кто промолвит, тот и съест!

– Ох-х-х! – Нестеров едва не ругается вслух. – Дуся! Так что, правда была кошка?

– А пошёл ты! – беззлобно отвечает Дуся и резко поднимается на ноги. – Никто мне не верит. И всем я мешаю.

– Да подожди ты! – Нестеров тоже встаёт. – И где же теперь твоя кошка?

- Где-где… - Дуся отвечает матерно, в рифму, и ухмыляется. – Где три берёзы стоят, знаешь? Где кладбище наше собачье? Вот там я её и похоронила, рядом с другими, да… Ну, бывай, служивый!

Дуся уходит в сторону своего дома. Нестеров смотрит ей вслед, и на секунду ему становится всех невыносимо жалко: Илью, его жену, Ирину, Дусю с её кошкой, Настю и даже почему-то самого себя. Но он знает, что это просто усталость, поэтому берёт себя в руки и идёт к пожарищу. Его внимание привлекает яркий предмет, лежащий в траве. Он наклоняется и поднимает кусок цветочной гирлянды, которую врач вчера ночью сорвал с Натальи, когда пытался привести её в чувство. Гирлянда намокла и расползается в руках: оказывается, она сделана из хитроумно сложенных листков разноцветной бумаги. Нестеров достаёт из кармана полиэтиленовый пакет, по возможности аккуратно складывает туда гирлянду, потом забирает спрятанный револьвер и уходит.

Глава 12

В назначенное время команда в сборе. Шестеро мужиков под руководством Нестерова в течение нескольких часов старательно разгребают завалы и перекапывают землю. Тело Ирины не обнаружено, зато неожиданно выяснилось, что в доме некогда было спрятано много оружия: так, например, при раскопке земли под поветью было найдено несколько дореволюционных винтовок и ручных гранат без взрывателей и зарядов, а в земле под подвалом обнаружился разобранный и завёрнутый в истлевшую рогожу станковый пулемёт.

Нестеров, который всегда считал, что гражданская война обошла их края стороной, удивлён находками, но с Игнатовыми их никак не связывает: с первого взгляда видно, что оружие было спрятано значительно раньше, чем они переехали в Кривые, и, следовательно, оно не могло являться для Ильи предметом продажи даже в качестве антиквариата – а всего вероятнее, Илья о тайниках и не знал. Гораздо важнее для Нестерова мысль о том, что человек, спрятавший в доме столько оружия, мог спрятать там же порох или другие взрывчатые вещества – это объяснило бы быстроту возгорания дома, о которой говорил дед Тимофей.

Мужики курят и с любопытством разглядывают ржавое оружие. Нестеров тоже закуривает и присаживается отдохнуть.

– Спасибо за помощь, ребята! – говорит он. С меня – магарыч, как зарплата будет. Теперь все свободны. Сидоров, а ты задержись на минуту, пожалуйста.

Мужики прощаются и расходятся. Сидоров, поджарый веснушчатый мужик с волосами ярко-рыжего цвета, подходит к Нестерову.

– Что хотел, Сергей Иваныч?

– Поблагодарить хотел. За организацию. И, значит, так: сегодня, часов в восемь вечера, прибудешь ко мне в участок, и я отдам тебе твой аппарат самогонный. Только запомни: если опять вся пьянь из райцентра в деревню потянется, то я его самолично разворочу, так и знай. Понял меня?

– Как не понять? – добродушно улыбается Сидоров.

– Ну, надеюсь. И не пались больше перед этим, соседом твоим. Он меня заявлениями заваливает, а я реагировать вынужден.

– Заваливает – а у него самого аппарат в подвале стоит! – Сидоров от возмущения рубит воздух рукой. – Но ведь он такую косорыловку гонит, что пить невозможно! Тухлыми яйцами воняет, люди прищепку на нос цепляют, когда пьют…

– Так, всё, не пали конкурента! – улыбается Нестеров. – Давай, до вечера. Жду.

Глава 13

Нестеров обедает дома, потом садится в свои «Жигули» и едет в участок.

День продолжает быть пасмурным. На лобовом стекле автомобиля постоянно оседает дождливая морось. Её достаточно, чтобы затруднить видимость, но стекло при этом остаётся практически сухим, поэтому каждое движение дворников по нему сопровождается унылым скрежетом.

Нестеров ведёт машину медленно, аккуратно объезжая ямы в местах, где это реально сделать, и сбрасывая скорость почти до нуля там, где асфальт совсем разбит. Он не включает радио – сегодня это помешало бы ему думать.

А подумать есть над чем. Сердцем, шестым чувством, профессиональным чутьём Нестеров ощущает: с ночным пожаром всё не так просто, как кажется. И в этой связи ему вспоминается дело, которое Тихон хотел закончить перед переездом в Москву, да так и не успел – Нестеров хочет решить для себя, может ли быть между тем делом и вчерашним пожаром что-то общее, какая-то связь, кроме некоторой общей схожести.

В тот год по району прокатилась серия однотипных грабежей. Опрос пострадавших показал, что работала целая банда. Действовали так: один из участников (каждый раз это был новый человек) знакомился с будущей жертвой, напрашивался в гости, предлагал выпить и подсыпал в алкоголь снотворное, а когда жертва засыпала, члены банды получали возможность спокойно перерыть её жилище в поисках наживы.

Всего было пять эпизодов.

Первым пострадал директор школы в райцентре – деловой и уважаемый в обществе человек, от которого, кажется, меньше всего можно было ожидать распития спиртного со случайным знакомым. Впервые за несколько лет плотной работы он решил расслабиться – и сразу же влип. Впрочем, ему, если можно так выразиться, повезло: преступники ограничились только деньгами, не тронув ни бытовую технику, ни драгоценности.

Второй эпизод произошёл, едва успели чуть схлынуть толки о первом. Был ограблен дом хозяина лесопилки Орлова – человека в трезвом состоянии умного и предприимчивого, но буйного и невоздержанного во хмелю. Когда он не пил, дела у него шли споро и успешно, но стоило ему уйти в запой, как всё менялось: работа шла через пень-колоду, а в доме гуляли и пили порой совершенно случайные люди. В один из таких загульных дней Орлов и познакомился в кабаке с человеком, который в ходе разговора показал себя неплохим специалистом по лесной промышленности. «Я бы его, каналью, руководителем сделал! А он…» - сокрушался Орлов, мучительно приходя в себя после огромной дозы водки, смешанной со снотворным. Нестерова поразило, что человек, находившийся чуть ли не при смерти, больше всего сокрушался не о своём самочувствии и не о пропавших деньгах (ничего другого грабители опять не взяли), а о том, что его роковой собутыльник, имея несомненный талант к работе в сфере лесной промышленности, вместо этого предпочитал идти по кривой уголовной дорожке.

То, что грабители берут только деньги, навело Тихона и Нестерова на некоторые мысли.

– Смотри, – рассуждал вслух Тихон, стоя, как обычно, вечером с Нестеровым у крыльца и глядя в звёздное небо, – давай поразмыслим. Допустим, что наши преступники категорически не хотят связываться с продажей или обменом краденого, предпочитая наличные деньги. В то же время, такие «подвиги» в нашей небогатой местности выглядят по меньшей мере странно: логично же, что в больших городах можно «поднять» гораздо большие суммы, да и скрыться легче в случае чего. Что это может означать? Это может означать, что в данный момент у них за душой нет вообще ничего и деньги им нужны в первую очередь для удовлетворения самых насущных потребностей – а впоследствии, возможно, для создания некой материальной базы. К тому же почерк наших грабителей не похож на почерк дилетантов – преступления совершаются дерзко и как по-писаному: ни конкретных следов, ни толковых улик. Какой из этого можно сделать вывод? Скажи ты, для верности.

– Ну, если строить очень смелые предположения, – раздумывая, ответил Нестеров, – то мне кажется, что мы имеем дело с рецидивистами, причём с рецидивистами, находящимися в бегах. Скорее всего, это был групповой побег – с договорённостью о дальнейших совместных действиях.

– Вот и я к этому склоняюсь, – согласился Тихон. – Дальше. Думаю, что они не из наших краёв – иначе наверняка имели бы контакты с местным криминалитетом и не нуждались бы в деньгах так остро. Скорее всего, сюда их занесло случайно – видимо, отбывали наказание в одной из наших лесных колоний. Надо будет запросить данные о побегах по личным каналам – потому что в рабочем порядке я таких сведений, насколько помню, не получал.

– Cкрывают?

– Да нет, не обязательно. Просто всякое бывает… Ладно, теперь вернёмся к схеме, по которой они работают. Фактов пока мало, но попробуем строить предположения – как минимум, это полезно для мозгов. Итак, что имеем: два случая, и в каждом из них жертву «раскручивает» новый человек. Странный образ действий, ты не находишь? Давай пока предположим, что так пойдёт и дальше. Почему они действуют именно так? Как бы ты объяснил?

– Действительно, странная схема, – согласился Нестеров. – Могу предположить только, что они рассчитывают в случае поимки кого-то из них создать таким образом путаницу, чтобы иметь возможность не брать на себя тот или иной эпизод. Или стараются второй раз уже не светить засвеченного человека, которого кто-то мог видеть в людном месте с пострадавшим, например. Кстати, по-моему, данная схема предполагает, что в наших краях эти ребята надолго задерживаться не планируют. Видимо, денег накопят да скоро уедут.

– Видимо, – кивнул Тихон. – И очень хотелось бы их найти до того, как они успеют уехать…

В ту же ночь случился третий эпизод, который серьёзно пошатнул версию, выдвинутую друзьями. На этот раз пострадал простой железнодорожник, одинокий работяга и выпивоха. Красть у него было практически нечего – Нестеров даже поразился тому, насколько пустым было его жилище. Да и сам пострадавший признавал, что из ценного в доме были только доставшиеся от прабабушки иконы. Которые и были украдены. Ценность их он определить затруднился, но был очень расстроен самим фактом утраты семейных реликвий.

– Это наверняка кто-то из тех, кто бывал у тебя дома, – сказал ему Тихон. – Вспоминай, кого приглашал?

– Э-э! – махнул рукой пострадавший. – У меня столько народу в доме перебывало, что я и не упомню. А иконы всегда в красном углу висели, их все видели… Нет, но какие всё-таки сволочи! Чтоб у них все руки поотсыхали!..

Четвёртый случай потряс и возмутил общественность. Жертвой грабителей стала Марина Владимировна Серова – человек, который пользовался в районе уважением и любовью, поэтому покушение на её спокойствие было воспринято многими как камень в свой личный огород.

Марина Серова рано вышла замуж, а вскоре после свадьбы её муж был призван в армию и погиб, «исполняя интернациональный долг в Р.А.», как с тех пор написано на его могильном камне на местном кладбище. Отрыдав по мужу, восемнадцатилетняя вдова навсегда зареклась плакать, сменила свои романтические локоны на короткую современную стрижку и поступила в педагогический институт, посвятив себя делу воспитания и обучения детей и став сначала учительницей младших классов – первой учительницей для многих местных жителей – а потом постепенно дойдя до должности директора районного детского дома.

Эта красивая и уже немолодая женщина уединённо жила в своём маленьком домике с резными наличниками и пышным садом. Туда и заглянул к ней под вечер случайный знакомый – с букетом цветов и бутылкой вина. А дальше всё как обычно: снотворное, тяжкое пробуждение, перерытое до основания жилище…

Марина Владимировна давала показания со смущённой улыбкой: ей было неловко перед Тихоном и перед Нестеровым, ведь они были когда-то её учениками. Но теперь вчерашние ученики выросли, повзрослели, и им нужно было делать свою взрослую работу, поэтому волей-неволей Марине Владимировне пришлось посвящать их в некоторые тайные подробности своей жизни.

– Познакомились мы в книжном магазине, в райцентре, – неловко улыбаясь, рассказывала она. – Приличный такой мужчина, как мне показалось. В костюме, с галстуком. Он стихи мне читал наизусть, вежливый был, обходительный… двери передо мной открывал… И глаза у него были такие… печальные, что ли. Улыбается – а во взгляде горечь: видимо, жизнь его хорошо побила. Я разжалобилась, ну и пригласила его домой, дура. Да что скрывать – понравился он мне. Думала, может быть, и меня на старости лет женское счастье нашло… – Марина Владимировна смущённо потёрла лоб ладонью. – Он пришёл, всё как полагается: с вином, с цветами, – Марина Владимировна кивнула на букет роз в вазе. – Поговорили, чуть выпили… А дальше – не помню ничего. На следующий день только к вечеру в себя пришла. Голова трещит, руки трясутся, и тошнота…

– А что за стихи он читал? – полюбопытствовал Нестеров.

– Ахматову. Я её очень люблю.

«Почитать стихи Ахматовой», – записал Нестеров в блокноте.

– Хочу понять психологию преступника, – невозмутимо пояснил он удивлённому Тихону.

Тихон хмыкнул и перешёл к осмотру места происшествия.

На этот раз дом «обнесли» капитально. Пропали деньги, драгоценности, бытовая техника. Но Марина Владимировна, как и хозяин лесопилки, была больше расстроена тем, что показавшийся ей поначалу хорошим человек в итоге повёл себя как последняя сволочь.

– Надо же, ведь приличный такой мужчина на вид… – несколько раз повторила она. – Как жаль, как жаль…

– Как думаешь – те же? – спросил Нестеров у Тихона, когда они вышли из дома.

– Уверен, – сходу ответил Тихон. – Нутром чую, что они. Конечно, не исключено, что кто-то под «тех» сработал… но я сомневаюсь. Вот уроды! – он сплюнул и хлёстко выругался.

– Да, уроды, – согласился Нестеров. – Причём, похоже, что мы были правы, и это уроды не местные: местные на Серову не замахнулись бы. Хотя, конечно, это всё лирика – каждый человек теоретически способен на всё, что угодно.

– И всё же я думаю, Серёга, что соль в твоих словах есть. Ладно, посмотрим…

Немногочисленные найденные отпечатки пальцев не совпали с теми, что были сняты на предыдущих местах происшествий. Неудивительно, в общем-то: человек был опять новый, а остальные могли быть в перчатках.

Пятый – последний – эпизод закончился трагически. На окраине деревни Евдокимовки поздно вечером загорелся дом. Горел подозрительно быстро, хотя впоследствии экспертиза следов горючих веществ не выявила. Дом потушили, стали разбирать завалы – и наткнулись на обгоревшее тело хозяина, в крови которого судмедэксперт обнаружил всё то же: алкоголь и снотворное.

Тихон работал, не покладая рук. Приехавший из столицы области следователь тоже был малый не промах, да и Нестеров помогал, чем мог – но тщетно. В конце концов расследование приостановили, и Тихон страшно переживал по этому поводу: удачное закрытие последнего дела было для него, помимо прочего, вопросом чести.

Однажды ночью, часу в третьем, Нестеров получил на мобильный телефон звонок от Тихона.

– Серёжа, проснись! – Тихон говорил громким шёпотом. – Слушай внимательно. Элеватор заброшенный возле деревни Гора знаешь?

– Знаю.

– Жду тебя там очень срочно. Вопросы потом. Ружьё возьми на всякий случай. Тачку оставь перед деревней и подходи по опушке со стороны болота. У леса есть куча снопов – спрячься за ними и жди моего звонка. Мне не звони – через час я сам тебя наберу, если смогу. Понял? Отлично. Отбой!

Нестеров приехал на место, осторожно осмотрелся, спрятался среди больших, почти в человеческий рост, снопов и стал ждать звонка.

Время шло, а телефон молчал. Нестеров забеспокоился: может быть, ему всё-таки стоит позвонить самому или хотя бы отправить сообщение? Но вдруг полученный звонок или сообщение могут выдать Тихона? Сказал же он: сам позвоню, если смогу…

Нестеров продолжал ждать.

Около пяти часов утра он всё же не утерпел и отправил Тихону сообщение, но оно осталось без ответа. Ещё через полчаса он позвонил – и механический голос сообщил, что абонент не отвечает или временно недоступен. Нестеров сбросил вызов и прислушался – вокруг стояла мёртвая тишина. Тогда он покинул своё укрытие и, стараясь двигаться как можно тише, направился к элеватору.

К зданию можно было подойти так, чтобы остаться незамеченным для жителей деревни – но из самого здания местность прекрасно просматривалась, и Нестерову было сильно не по себе, когда он бежал эти несколько десятков метров, понимая, что представляет собой отличную мишень. Но не идти было нельзя: на элеваторе мог находиться Тихон, и ему могла быть нужна помощь. С замирающим сердцем Нестеров сделал последние шаги и скользнул в тень, прижавшись спиной к стене здания. Огляделся, ещё раз прислушался, сделал глубокий вдох и нырнул в приоткрытую дверь.

Элеватор был пуст. Нестеров, как мог, осмотрел его при свете фонарика, но не нашёл ничего, кроме старой соломы, разбитых бутылок и прочего мусора.

На рассвете Нестеров приехал в деревню. Домой заходить не стал – сразу же отправился к Тихону. На стук выбежала взволнованная Катя – и зарыдала: Тихон ещё не вернулся.

Он не вернулся ни к вечеру, ни к утру следующего дня. Исчез участковый. А вместе с ним и верный пёс его куда-то делся – и об обоих ни слуху, ни духу.

Нестеров ездил потом на элеватор. Долго ходил, присматривался, ворошил солому – и нашёл в углу место, где недавно копали. Холодея от мысли о том, что он может найти, Нестеров взялся за лопату. Однако место оказалось не захоронением, а тайником: на глубине около полуметра Нестеров обнаружил замотанный в парниковую плёнку ящик, в котором лежали нехитрые драгоценности Марины Владимировны, ещё какие-то вещи – но никаких денег.

Нестеров перетащил ящик в багажник своих «Жигулей», закурил и ещё раз посмотрел на тёмную громаду элеватора, резко выделявшуюся на фоне жёлтого осеннего поля. Здание выглядело мрачным и неприветливым, как будто насупившимся. Где-то под самой его крышей среди тишины поскрипывал от ветерка полуоткрытый металлический люк. Нестерову стало вдруг не по себе и, чтобы прогнать оторопь, он выругался и зло погрозил элеватору кулаком:

– Вот я тебя!..

Угроза вышла смешной и жалкой: никто не ответил – да и кто мог ответить? Нестеров представил себе, как нелепо он выглядит со стороны – человечек, стоящий в широком поле перед огромным пустым зданием и размахивающий кулаком. Прямо как тот воин из пословицы, который не воин, пока он один.

– Нет, врёшь! – процедил Нестеров сквозь зубы, обращаясь неизвестно к кому. – Врёшь, собака! Мы ещё поглядим, кто кого. Посмотрим…

Он зло затоптал окурок и сел в машину. Пустую тишину осеннего поля нарушил размеренный, чуть резковатый звук мотора.

Глава 14

Приехав в участок, Нестеров достаёт из сейфа привезённый Поздняковым пистолет и пробивает его табельный номер по базе данных находящегося в розыске оружия. База показывает, что раньше этот пистолет принадлежал Тихону.

После этого Нестеров до вечера механически занимается бумажной работой, погрузившись в глубокую задумчивость, которая нападает на него всякий раз, когда ему требуется, по его собственному выражению, «вкурить ситуацию», то есть разобрать её в голове на мельчайшие элементы и всесторонне обдумать каждый из них. Даже Сидорову, зашедшему забрать свой самогонный аппарат, не удаётся своими шумными, эмоциональными разговорами вывести Нестерова из этой задумчивости.

Покончив с бумагами, Нестеров включает чайник и какое-то время сидит, слушая его шум и задумчиво складывая из карандашей абстрактные конструкции. Всколыхнулась память о прошлом, и ему сейчас до боли в груди, до кома, встающего в горле, жаль, что рядом нет Тихона. Вот бы с кем посоветоваться, поделиться, вместе раскинуть мозгами…

«Один в поле не воин», – вспоминается ему пословица.

«Ну нет уж! – мысленно возражает он сам себе. – Кто же тогда воины, если не одиночки? Можно подумать, то, что ты один, даёт тебе право всё бросить и сдаться. Нет уж, Сергей Иваныч – давай-ка, иди вперёд, не сдавайся, и тогда, быть может, завтра у тебя появятся соратники. А если сдашься сейчас – разве ты будешь им нужен такой, когда они явятся?»

Закипает чайник. Нестеров с удовольствием пьёт горячий сладкий чай и чувствует, что минутная слабость уходит, уступая место привычной решимости.

«Надо бы к Позднякову заехать, – думает он. – Ещё раз спросить его, всё ли он мне рассказал».

Нестеров смотрит на часы: половина восьмого вечера. Он сгребает карандаши в ящик стола, запирает кабинет и выходит на улицу.

Глава 15

Подъезжая к дому Позднякова, Нестеров понимает: что-то не так. Местные жители относятся к электричеству экономно, и человек, живущий в одиночестве, никогда не станет включать свет сразу во всех комнатах – а у Позднякова горит даже фонарь во дворе.

Окна задёрнуты занавесками, и через них ничего не видно. Нестеров секунду прислушивается, но ничего не слышит, потом поднимается на крыльцо и стучится в дверь.

– Хозяин! – кричит он. – Хозяин, открой!

В доме слышится какой-то грохот, а потом опять наступает тишина. Нестеров дёргает ручку хлипкой двери – заперто. Тогда он налегает на дверь плечом и вваливается вместе с ней в сени. Дверь в избу тоже заперта, но её уже не сломать так просто – она сделана из толстых, плотно пригнанных друг к другу досок. Нестеров громко стучится и зовёт Позднякова, попутно соображая, что делать, если ответа не последует. Однако за дверью слышится движение, звякает крюк запора – и Нестеров видит Позднякова.

Он весь в нездоровом поту, волосы взъерошены, а глаза выражают безумие. Кажется, он ждёт чего-то страшного – но увидев, что за дверью стоит Нестеров, с огромным облегчением вздыхает и отступает назад, пропуская его в избу.

– Господи, Сергей Иваныч! Это вы! – радуется он.

Нестеров насторожённо смотрит на него.

– Ты чего? – говорит он. – Опять пьяный, что ли?

– Ни в коем случае! – кажется, сама эта мысль представляется Позднякову пугающей. – Я больше не буду пить. Вообще!

– Похвально… – одобряет Нестеров, делает шаг вперёд и осматривается. – А чего тогда такой свинарник развёл?

Действительно, в избе очень грязно: пол усыпан осколками битой посуды, стол перевёрнут кверху ногами, в углу валяется сломанный стул.

– У тебя, часом, не «белочка»? Ты вообще как – соображаешь, что творишь?

– Соображаю, соображаю! – отчаянно кивает Поздняков. – Не бойтесь, Сергей Иваныч! Всё в норме.

– Ну а чего тогда? – Нестеров кивает на перевёрнутый стол.

Поздняков тяжело вздыхает, потом решается:

– Голос я слышу, Сергей Иваныч…

– Та-а-ак! – неодобрительно тянет Нестеров. – А как же тогда говоришь, что всё в норме?

– Да вот такая беда, Сергей Иваныч, - Поздняков разводит руками. – Отродясь такого не было! Главное, всё соображаю, чувствую себя нормально… ну, ломает с бодуна, но ничего особенного, всё как всегда. И вдруг – голос. Как сегодня с утра началось, так и повторяется время от времени.

– А что он говорит-то? Чего от тебя хочет?

Поздняков испуганно озирается и понижает голос почти до шёпота:

– Требует, чтобы я пистолет отдал. Прямо не знаю, что делать. Положи, говорит, туда, где взял. А я разве помню, где я его взял? – Поздняков чуть не плачет, и Нестеров понимает, что он действительно этого не помнит. – Да и нет его у меня уже. Я ж его вам отдал.

– Вот так и скажи, – предлагает Нестеров. – Как только голос опять услышишь, так и скажи: пистолет у участкового, а ко мне больше не приходи. А на что он похож, этот голос?

– Да Бог его знает… как шёпот вроде такой. Но громкий. С разных сторон – то сверху, то снизу. И звуки разные слышу – то тут постучится, то там брякнет. Я поначалу думал, что шутит кто-то – весь дом облазал, но не нашёл никого… А-а-а, что это?!

Резкий вопль Позднякова, неожиданный посреди тихой речи, заставляет Нестерова вздрогнуть. Поздняков расширившимися от ужаса глазами глядит ему за спину, в темноту сеней. Нестеров слышит сзади движение и чувствует, как между лопатками пробегает холодок. Он резко оборачивается – и лицом к лицу сталкивается с двумя мужиками, соседями Позднякова.

– Ох, Сергей Иваныч, это вы… – говорит один из них. – А мы смотрим: свет горит, дверь выломана… Думали, может, что-то случилось.

– Случилось, - говорит Нестеров. – Допился сосед ваш до белой горячки. В больницу его надо везти.

– Не надо в больницу! – почти что кричит Поздняков. – Не надо меня в больницу!

– Сергей Иваныч, а может, и правда не надо? – спрашивает один из мужиков. – Проспится сейчас человек, отойдёт… А я подежурю. Ты как, Михалыч – пособишь?

– Пособлю, – сипит в ответ Михалыч. – Куда ж я денусь-то?

– Ладно… – устало вздыхает Нестеров. – Только не пейте много. И ему, – Нестеров кивает на Позднякова, – лучше не наливайте.

– Не будем, Сергей Иваныч. Правда. Мы понимаем…

– Да я и сам не стану, – невесело усмехается Поздняков. – Хватит уже. Напугали…

Нестеров помогает мужикам поправить выбитую им дверь и отправляется домой.

Глава 16

После ужина Нестеров, как обычно, курит во дворе.

Звёзд сегодня не видно, небо затянуто облаками. В домах горит свет, но Нестеров дорого дал бы за то, чтобы в деревне сейчас вырубили электричество. Он удивлён этим странным желанием, пытается проанализировать его и понимает, что свет мешает прислушиваться – а он, хоть это и глупо, надеется ещё раз услышать вчерашний лай со стороны шоссе. Однако до слуха доносится лишь периодический ленивый перебрёх деревенских собак, а того самого голоса нет. Так ничего и не дождавшись, Нестеров идёт спать.

Вопреки ожиданиям, спит он в эту ночь крепко и безмятежно.

Глава 17

Наступает день, назначенный для похорон Ильи и Натальи.

С родственниками связаться не удалось, поэтому организацию взяли на себя сами жители Кривых под руководством Нестерова: деловая и честная Валентина Дмитриевна собрала деньги, мужики вырыли на кладбище большую могилу – одну на двоих, бывший одноклассник Нестерова Андрей, владелец микроавтобуса «УАЗ», вызвался помочь с транспортировкой.

Сначала Нестеров с Андреем едут в райцентр, чтобы забрать гробы с телами погибших.

Морг располагается в одноэтажном каменном здании, скрытом от глаз густыми кустарниками. У дверей Нестеров останавливается и закуривает: ему не хочется заходить в зловещий полумрак. Но вот папироса догорает, он тушит её, вздыхает и решительно берётся за дверную ручку.

В коридор из кабинета патологоанатома Ледникова доносится его раскатистый голос: Ледников, как всегда, кого-то распекает.

– Когда ж мы, едрён батон, работать научимся-то по-нормальному, а? – гремит он. – Ну ведь ты же сюда не цветы обонять поступал, в конце-то концов!

– Я это… ничё не обанивал, – слышится виноватый ответ. – Я не подумал просто…

Нестеров невольно улыбается, затем делает серьёзное лицо и стучится в дверь.

– Анатолий Семёнович, можно?

– Серёжа? Входи! – грузноватая фигура Ледникова поднимается из-за стола ему навстречу. – Груздев – свободен!

Белобрысый парень выскальзывает из кабинета.

– Вот неженка!.. – возмущается Ледников и корчит рожу, передразнивая Груздева: – Неприя-атно ему, видишь ли!

– Ну, парня можно понять… – пожимает плечами Нестеров.

Бородатый импульсивный Ледников выразительно морщится и машет руками.

– Вот только ты ещё не начинай, ладно? Для тебя же стараюсь, между прочим. И когда ты уже, наконец, бросишь курить? Вонь такая, дышать невозможно…

Нестеров усмехается.

– Так ведь и у тебя здесь отнюдь не цветами обычно пахнет…

– С цветами – это тебе к Груздеву!.. – бурчит Ледников, копаясь в бумагах. – Вместе и будете нюхать…

– Ну, не серчай, Анатолий Семёнович, – примирительно говорит Нестеров. – Скажи лучше, что там по заключению.

– Вот я его и ищу. Да не нахожу только, - раздражённо отвечает Ледников и кричит в коридор: – Груздев! Ты где там пропал?

Груздев – как ждал – тут же заглядывает в дверь.

– Документы по делу Игнатовых где? – требует Ледников.

– Верхний правый ящик стола. Синяя папка.

– Гм-гм… спасибо… свободен… – Ледников достаёт документы и пробегает их глазами, после чего какое-то время молчит, нервно постукивая ногой по полу. Нестеров терпеливо ждёт. Наконец, Ледников закрывает папку и передаёт её Нестерову. Он кажется озадаченным и оттого недовольным ещё более, чем всегда.

– Что-то случилось? – спрашивает Нестеров.

Ледников ещё какое-то время молчит и барабанит ногой.

– Вроде бы всё нормально, – говорит он. – Но у меня есть предчувствие, будто бы всё не так, как мне кажется.

– Та-ак? – спрашивает Нестеров. – И что же ты думаешь?

– Чёрт его знает, что я думаю! – взрывается Ледников, и Нестеров понимает, что патологоанатом злится не на него, а на себя. Он молчит, и Ледников начинает успокаиваться, остывать.

– Прости за нервы, – наконец, говорит он. – Я год без отпуска. Вот и мерещится чёрт-те чего. А тут ещё этот! – он кивает в сторону коридора и повышает голос явно в расчете на то, что его услышит Груздев. – Вот как на таких работу оставить, если в отпуск уйду?

Груздев не реагирует: либо не слышит, либо решил промолчать.

– Значит, ты думаешь, что-то нечисто? – интересуется Нестеров.

– По формальным признакам всё чисто, – отвечает Ледников. – Однако же мне что-то не нравится. Но что – я не могу тебе точно сказать. Есть во всём этом некая… неестественность, что ли. Но я никак не пойму, в чём она состоит. Поэтому предлагаю тебе списать всё на мою усталость и не забивать себе голову ерундой. Точка.

Глава 18

«УАЗик» въезжает в деревню. Гробы выносят и, не открывая, устанавливают около пепелища на специально принесённых табуретках. Собирается народ: негромко разговаривая, курят в сторонке мужики, качают головами бабы, кто-то несёт живые осенние георгины, кто-то –яркие искусственные цветы.

Нестерова просят сказать какую-нибудь речь, и он говорит ёмко и коротко – о том, что погибшие, хотя и были людьми нездешними и не до конца понятными, тем не менее органично вписались в жизнь деревни, и теперь, после их гибели, эта жизнь уже никогда не будет такой, как прежде. Люди вспоминают различные моменты, связанные с Ильёй и его семейством: хвалят Илью как мужика делового и мастеровитого, сочувствуют его супруге, чья жизнь, наверное, была ненамного легче, чем смерть, и сокрушаются о судьбе их пропавшей дочери, вспоминая, какая она была не по годам серьёзная и деловитая.

Наконец, прощание закончено. Мужики загружают гробы обратно в «УАЗик». На пожухлой траве остаются стоять табуретки. Теперь, когда с них снят скорбный груз, эти рукотворные предметы выглядят среди окружающей нерукотворной природы странно и неуместно – Нестерову приходит в голову мысль, что в каком-то смысле так же неестественно выглядит внезапная и нелепая смерть молодых ещё людей среди кипящей вокруг жизни.

Несколько человек залезают в салон «УАЗика» и садятся по бокам от поставленных друг на друга гробов, несколько человек – самых пожилых – садятся в нестеровские «Жигули», а остальные желающие ехать на кладбище тянутся в сторону остановки, чтобы дождаться автобуса.

Когда автомобили выворачивают на шоссе, через серые тучи прорезается осеннее солнце и освещает своим уже не особенно греющим светом роскошные пурпурно-жёлто-багряные леса, убранные поля и остающуюся позади деревню на холме – всё выглядит так, будто природа хочет сказать людям: «Что за ерунду вы затеяли? Зачем вам эти дурацкие похороны – вы только взгляните, какой замечательный, кристально чистый сегодня день! Давайте, будите своих мертвецов, возвращайтесь с ними в деревню и устройте там праздник в честь этого дня!» Но мёртвые продолжают спать беспробудным сном, а сопровождающие их в последний путь живые держатся чинно, степенно, с невысказанной грустью о том, что всё на свете однажды кончается, и тайной надеждой на то, что для их жизни этот момент наступит ещё не завтра.

Глава 19

Кладбище находится на прямоугольной вырубке посреди леса. Педантично помигав поворотником на совершенно пустой, если не считать едущих следом нестеровских «Жигулей», дороге, «УАЗик» уходит вправо и, слегка покачиваясь, начинает вползать в горку, к воротам кладбища.

Припарковав машину, Андрей хрустит ручником и выскакивает из кабины. Люди вылезают из салона и становятся в стороне в ожидании прибытия автобуса, покуривая и негромко переговариваясь. Нестеров ставит машину рядом с «УАЗиком» и ненадолго отходит на старую часть кладбища – к могилам отца и матери.

Два металлических голубых креста с фотографиями стоят за невысокой оградой под сенью раскидистой шарообразной сосны. Крест справа чуть ниже – могила матери. Крест слева вышел чуть выше, и он украшен незамысловатыми узорами, призванными обозначать облака: отец был лётчиком, пилотом «АН-2», в годы, когда в области ещё существовала сеть местных авиалиний. Он пропал без вести двадцать лет назад. В ходе поисков обломки его самолёта нашли в лесу, но сам лётчик обнаружен не был, а розыскные собаки теряли след и уводили людей в самые разные стороны. В общем, исчез человек. Спустя несколько лет ожидания мать Нестерова решила устроить мужу кенотаф – поставить крест над пустой могилой, в которой похоронены были только его личные вещи. Нестеров был против, конечно – будь его воля, он ни за что бы не устанавливал памятник, не получив подтверждения смерти отца – но мама в один неожиданный день вдруг твёрдо сказала: «Всё, надо ставить. Чую, Ивана нету в живых». Спорить с ней было бессмысленно – будучи достаточно бесконфликтным человеком, она, тем не менее, если уж принимала какое решение, то переубедить её было невозможно. Собственно, от неё Нестеров и унаследовал склонность к быстрому принятию, в случае необходимости, бесповоротных решений, которых потом придерживался неукоснительно и в которых не позволял себе сомневаться. Вернее – не позволял до последнего времени.

Нестеров заходит в ограду и садится на скамейку. Он улыбается фотографии отца и задумчиво глядит в глубокие глаза матери. Подбирая фотографию для её памятника, он нашёл отличную, по его мнению, карточку, но долго сомневался, стоит ли использовать именно её, потому что с неё мать смотрела так, будто заглядывала человеку в самую глубину души, требуя от него осознания своих действий и отчёта в них – не перед ней, но перед самим собой.

«Мама! – думает Нестеров, глядя в её глаза. – Вот бы мне сейчас немного твоей уверенности и силы!»

У ворот кладбища начинается движение – автобус привёз людей. Одновременно с этим из-за леса начинают доноситься тяжёлые, неповоротливые звуки духового оркестра – на кладбище движется ещё одна процессия. Нестеров встаёт, ещё раз внимательно смотрит на лица родителей и выходит из ограды, аккуратно притворив за собой калитку.

Раздаётся стрёкот мотоцикла – незваным гостем приезжает батюшка, отец Артемий. Он прислоняет мотоцикл к дереву, снимает с себя шлем и подходит к Нестерову.

– Здравствуй, Сергей Иванович! – басит он.

– Здравствуйте, батюшка. Какими судьбами?

– Да вот, попрощаться приехал с покойными. Молитвы прочесть, за упокой души попросить.

Нестеров ощущает в словах батюшки укор.

– Это я решил не отпевать, – честно говорит он. – Илья был атеистом.

– Я тоже когда-то был атеистом, – отвечает отец Артемий. – До того, как съездил в Афган. Поэтому, представь себе, я прекрасно тебя понимаю.

Он делает небольшую паузу, размышляя.

– Думаю, мы сделаем так, – решает он. – Я отслужу службу, а дальше пусть всё идёт, как идёт. Если Бог существует, как полагаю я – то со службой будет только лучше. А если нет – то хуже от службы уж точно не станет.

Мужики поднимают гробы на плечи и в молчании несут к могиле. Идущие следом за ними люди иногда перебрасываются негромкими фразами. Дурные, хриплые звуки оркестра, доносящиеся из-за деревьев, становятся всё громче.

Возле могилы гробы вновь ставят на табуретки. Отец Артемий готовит своё кадило и начинает звучным, глубоким голосом читать заупокойную литию.

Вторая процессия появляется в воротах кладбища, и Нестерову становится ясно, отчего звуки оркестра производят такое гнетущее впечатление: видавшая виды запись пущена через хриплый динамик, установленный на крыше кабины грузовика, везущего гроб. Тягостный звук приближается, и Нестерову – то ли от мрачного усердия невидимых трубачей, то ли от хрипа зашкаливающего динамика – становится не по себе. Музыка звучит так громко, что отец Артемий вынужден прервать чтение.

– Надо бы им сказать, наверное, – предлагает кто-то.

– Не надо, – останавливает отец Артемий. – У каждого своё горе, и каждый выражает его, как умеет. Подождём немного. Даст Бог, они скоро выключат.

Грузовик медленно приближается, и Нестеров ощущает, как по его телу начинают бегать противные мурашки. Место, где вырыта могила для Ильи и Натальи, находится на самом краю вырубки, где с двух сторон лес сходится углом, и единственный выход из этого места – дорога, по которой, покачиваясь на ухабах, ползёт зловещий грузовик. В какой-то момент Нестеров впадает в состояние, близкое к панике – он чувствует, что если машина проедет вперёд ещё хотя бы пару десятков метров, то он, Сергей Иванович Нестеров, участковый уполномоченный милиции, старший лейтенант, имеет все шансы, как последний трус, броситься от неё в лес, не разбирая дороги. «Вот же странная вещь – страх перед смертью! – мелькает у него в голове. – Он для чего-то дан человеку природой, но является, по сути, иррациональным, ведь мёртвый человек, если говорить прямо, отличается от живого лишь тем, что он мёртв. Почему же мы обычно не боимся живого человека, но сразу начинаем его бояться, стоит ему умереть? В чём состоит корень этого страха? И почему некоторые люди умеют его, наоборот, не испытывать, без оторопи глядя на тело, которое так похоже на живого человека, но, однако, уже им не является? Что-то устроено по-другому в голове у таких людей, что ли?»

Стремясь взять себя в руки, Нестеров отворачивается от грузовика. Его глаза теперь устремлены в лес, растущий за кладбищем метрах в семи-восьми от могилы. Пытаясь отвлечься, Нестеров разглядывает коричневую почву у подножия высоких сосен, их стройные светлые стволы и валежник, лежащий между ними – и внезапно его взгляд на мгновение встречается в глубине леса с живыми человеческими глазами, которые кажутся Нестерову странно знакомыми. В этот момент вдруг резко обрывается музыка. Скомканно вскрикнув в неожиданно наступившей тишине, Нестеров бросается вперёд по узкому проходу между могилами, прямо по грязи и лужам – туда, где только что были видны глаза. В несколько прыжков он достигает кучи валежника у огромного корня-выворотня, за которым стоял увиденный им человек, но там уже никого нет. Нестеров застывает на месте, и его слух улавливает в лесу треск сучьев.

– Стой! – кричит Нестеров. – Стой, стрелять буду!

Конечно, стрелять он не может, не разобравшись, что именно происходит, но Нестеров надеется таким образом напугать неизвестного. Треск повторяется, и тогда Нестеров бросается вперёд, в погоню, едва успевая выискивать взглядом место, куда можно безопасно поставить ногу. Впереди среди деревьев мелькает смутная человеческая фигура – мелькает и тут же исчезает в овраге.

– Стой! – опять кричит Нестеров. Он подлетает к оврагу, мгновение медлит, оценивая спуск, и устремляется вперёд. Неудачно поставленная нога поскальзывается на склоне, и Нестеров кубарем катится вниз, стараясь прикрывать руками голову и лицо. К счастью, овраг оказывается не очень глубоким и серьёзных травм удаётся избежать. Нестеров встаёт на ноги, оглядывается и видит, что в овраге он не один – несколько выше его и чуть в стороне на склоне стоит Ирина и пристально на него смотрит.

– Т-твою дивизию! – Нестеров вздрагивает от неожиданности.

– Отведи меня, пожалуйста, к живым людям! – говорит девочка и протягивает Нестерову руку.

Нестеров выходит из оцепенения.

– Ира! Ты живая? Здоровая? У тебя ничего не болит? Где ты была?

– У меня всё хорошо, – отвечает девочка. – Пойдём. Отведи меня к живым людям, пожалуйста.

До Нестерова доносятся крики: люди бросились следом за ним в лес.

– Ива-аныч! – слышится густой голос отца Артемия. – Ива-аныч, ты где?

– Здесь! – кричит Нестеров и понимает, что склон оврага глушит его голос. Он хватает девочку за руку и тащит её вверх, навстречу людям. – Зде-е-есь!

Люди изумлённо и радостно смотрят, как Нестеров выходит из оврага, ведя с собой ребёнка.

– Давай, может быть, как-то стороной обойдём… – тихонько предлагает Нестерову отец Артемий, боясь травмировать ребёнка зрелищем похорон. Однако девочка уверенно направляется туда, где скопились люди и где стоят гробы её родителей.

По толпе, как вздох, проносятся изумлённые возгласы. Не сговариваясь, в едином порыве люди начинают аплодировать своему участковому.

– Стойте, стойте, – сопротивляется Нестеров. – Я здесь вообще ни при чём…

Девочке предлагают еду. У кого-то находится с собой термос с чаем.

– Нет, спасибо, я не буду есть и пить, – Ирина мотает головой и делает шаг в сторону гробов. Толпа расступается. В молчании Ирина гладит ладонью один из них, гладит другой и отходит в сторону, как бы приглашая священника продолжать своё дело.

– Ира, – Нестеров не знает, как повести себя правильно. Ему кажется, как будто бы он должен объяснить девочке, что они здесь делают. – Понимаешь, твои мама и папа…

– Понимаю, – серьёзно говорит девочка. – Мои мама и папа умерли, и теперь их нужно похоронить. Я хочу быть здесь, когда вы будете это делать.

Отец Артемий возобновляет литию, но теперь основное его внимание сосредоточено на девочке. Нестеров тоже поглядывает на неё.

Ирина бледна, но держится ровно, спокойно. Увидев у людей в руках зажжённые свечи, она просит одну себе и стоит, прикрывая огонь от ветра ладошкой и внимательно глядя на него. Взгляд её кажется Нестерову пустым, а лицо неподвижным. Ему становится не по себе, и он отводит глаза.

Когда гробы опускают в могилу, Ирина начинает беззвучно плакать. Впрочем, как только могила засыпана, девочка вытирает слёзы и свою горсть земли бросает уже с совершенно спокойным лицом, а глаза её при этом выражают даже некоторую заинтересованность.

Постояв возле свежей могилы и повздыхав каждый о своём, люди начинают собираться обратно в деревню.

Вид андреева «УАЗика» приводит Ирину в восторг. Она тут же начинает просить, чтобы её посадили в кабине рядом с шофёром.

– Я всегда мечтала в таком посидеть! – сообщает она.

Получив разрешение, девочка сразу же забирается в автомобиль и сидит там всё время, пока люди решают, кто из них отправится в первую очередь, а кто – во вторую, и рассаживаются. Она с интересом щупает потёртую кожаную обивку сидений и трогает пальцами кнопки на панели приборов. Старая ручка рычага передач – розовая роза, застывшая в оргстекле, как в янтаре – вызывает у Ирины такое неописуемое восхищение, что Андрей, повинуясь естественному желанию сделать для сироты что-то хорошее, тут же обещает подарить ей эту ручку, как только с разъездами будет закончено и он сможет заменить её другой.

Пока машины едут в деревню, Ирина успевает заснуть. Не желая её будить, Нестеров на руках несёт её к себе домой. У порога дома девочка открывает глаза и осматривается.

– Я теперь буду здесь жить? – спрашивает она.

Нестерова отчего-то коробит такая беззастенчивость.

– Посмотрим… – бурчит он и спускает девочку с рук на доски крыльца.

Настя стоит у плиты и жарит котлеты. Увидев Нестерова с Ириной, она всплёскивает руками.

– О, Господи! – негромко восклицает она. – О, Господи…

– Здравствуйте, – произносит Ирина.

– Вот, привёл. Надо бы накормить… – просит Нестеров.

– Конечно. Сейчас, – Настя начинает суетиться, собирая на стол. – Проходите на кухню! Только руки помойте сначала.

Пока Ирина умывается, Настя отводит Нестерова в сторону.

– Где ты её нашёл? – с интересом спрашивает она.

– На кладбище. Странная история… Я расскажу, только давай сначала накормим, ладно?

– Да, конечно. Но как, хотя бы? Откуда?

– Вышла из леса и попросила отвести её к людям.

– В смысле? Там же было полно людей.

– Потом объясню, – Нестеров улыбается, глядя на нетерпение жены. – Подожди чуть-чуть. Сейчас пообедаем, а потом обо всём её расспросим.

Ест Ирина молча, с большим аппетитом. Сергей Иванович и Настя вполголоса говорят о своём и вопросов ей не задают. Съев большую тарелку супа и пару котлет, девочка начинает засыпать прямо за столом, не дождавшись чаю.

– Давай я тебе постелю, Ира, – Настя поднимается из-за стола.

«Помыть бы её сначала – неизвестно ведь, где бродила всю неделю!» – с неожиданной неприязнью думает Нестеров. В следующую секунду ему становится стыдно за подобные мысли, он как-то неловко встаёт из-за стола и выходит из кухни.

– Пойду до поминок дойду, – говорит он Насте. – Или, если хочешь, ты сходи, а я давай с девочкой останусь.

– Иди лучше ты. Ты участковый, наверняка тебя ждать будут, – Настя заботливо поправляет Нестерову завернувшийся воротник рубашки. – А я с Ирой посижу. Иди.

Глава 20

После обеда Нестерова тоже тянет заснуть, но свежий воздух взбадривает его, и он, закурив, направляется к пепелищу, возле которого решено провести импровизированные поминки.

Выпили. Закусили. Поговорили. Опять выпили понемногу.

К Нестерову подходит Андрей. Он держит в руках ручку от рычага передач – ту самую, из оргстекла, с розочкой.

– Передай, пожалуйста, Ире, – просит он. – Я обещал.

Нестеров кладёт ручку в карман куртки и закрывает молнию, чтобы не потерять.

– Не хочешь пройтись? – спрашивает он Андрея. – Погода-то – дай Боже!

Дымя папиросами, они не спеша идут к обрыву – туда, откуда открывается вид на широкое озеро и где иной раз Нестеров любит посидеть после рабочего дня.

– Какая красота! – говорит Андрей, кивая на разноцветные леса вокруг и зеркало озера на горизонте. – Прямо не жалко, что лето прошло. Единственное что – не тепло.

– Да-а, – тянет Нестеров и, прищурив глаза, глядит окрест.

– Я тебе рассказать хотел, – говорит Андрей. – Раз уж мы сюда пришли – пойдём, покажу тебе одно место. Тут недалеко.

– Что ты ещё придумал? – удивляется Нестеров, однако идёт по пригорку следом за Андреем.

– Иди, вот сюда. Осторожно, тут деревце поваленное.

Нестеров переступает ствол деревца – и впрямь, немудрено не заметить и споткнуться – разводит руками кусты, и сквозь них проглядывает всё то же озеро, только с другого ракурса.

– На твоём любимом месте мы уже были, теперь погляди на моё, – шутит Андрей. – Кажется, была бы удочка длиной с километр – закинул бы её в озеро и сидел бы здесь, любуясь.

– Поплавка не увидел бы, – усмехается Нестеров.

– А я бы донку сделал. С колокольчиком, – и повзрослевшие мальчишки смеются своему ребячеству.

– Засранцы мы с тобой всё-таки, – говорит Нестеров. – Только с поминок ушли, а уже смеёмся.

– Это нормально, – отвечает Андрей. – Жизнь-то продолжается, и мы – живые. Знаешь, несправедливо было бы, если бы Илюха с Наташкой умерли, а мы были бы бессмертные – вот это неправильно было бы. А так… Каждый ведь через это пройдёт. Конечно, ужасно жалко, что всё случилось так рано… и так страшно.

– Да не то слово… – задумчиво тянет Нестеров.

Мальчишество уходит, и снова они – серьёзные, взрослые люди.

– Я ведь тебя не просто так сюда позвал, – говорит Андрей. – Одну вещь хотел тебе рассказать. Не знаю, насколько это может быть важно.

– Рассказывай, конечно.

– В общем, как ты понял, я тоже время от времени хожу сюда посидеть и подумать. Редко, правда – раз в месяц, не чаще. Но это тот случай, когда мне важна возможность, а не сам факт.

– Понимаю, – соглашается Нестеров. – Иной раз так набегаешься за день, что сюда ноги уже не доходят. Сам-то последний раз тут был… ну, несколько дней назад, а до этого – пару раз летом только, и всё.

– Да. Ну так вот. Недели три назад всё случилось, когда я со своей поссорился крепко – ты помнишь, должно быть. В общем, ушёл я сюда – посидеть, успокоиться. Чекушка у меня припрятана была, сала кусок взял, хлеба... Пришёл. Выпил. Сижу, любуюсь на озеро, всё чин чинарём. Вдруг птица недалеко от меня взлетает, да шумно так, крыльями прямо по листьям молотит. Я вздрогнул от неожиданности, смотрю туда – а там кошка на дереве висит.

– Мёртвая, в смысле? – Нестеров чуть не вздрогнул от неожиданного поворота в разговоре.

– Мёртвая. Висит, на верёвке повешенная. За шею. Давно уже висит, птицы всю обклевали. Знаешь, чья кошка?

– Нет.

– Валентины Дмитриевны. Я по шерсти узнал.

– Так. И что было дальше?

– Сходил за лопатой, снял да зарыл тут недалеко, на нашем собачьем кладбище.

– Бабке, естественно, не сказал, – полуутвердительно говорит Нестеров.

– Нет, естественно. Зачем её расстраивать?

– Дуська вон тоже говорит, что у неё кошку убили. Я пришёл осматривать пожарище – а она там по углям пляшет от радости.

– В смысле – от радости? – не понял Андрей.

– Говорит, будто это Илья её кошку убил. И теперь она радуется, что его нет. Я пытался подробнее расспросить, но она не в себе была.

– Да ну-у! Илья, конечно, мужик заковыристый. Был. Но на фига ему кошек-то вешать?

– Это бред, конечно, – говорит Нестеров. – Может, мальчишки проказят… Хотя я не знаю, кому бы такое могло прийти в голову. По-моему, в нашей деревне таких отморозков нету. Народ непростой, но не до такой же степени… Слушай – а сходим-ка мы к трём берёзам, Андрюшка? Навестим наше собачье кладбище?

– Ну пойдём. А зачем?

- Да я сам ещё толком не знаю. Но Дуся мне тоже про три берёзы говорила. Будто бы она там свою кошку убитую похоронила.

– А её тоже повесили? – с интересом спрашивает Андрей.

– Не знаю. Поди-ко ты выясни, у Дуси-то…

Глава 21

Северо-восточная часть холма, на котором стоит деревня Кривые, довольно пологая, но спускается вниз не ровным откосом, а довольно широкими уступами, расположенными на разной высоте: уступ – крутой обрыв – новый уступ, и так далее. На одном из таких уступов примерно на середине высоты холма есть возвышение, где растут три берёзы. То ли из-за неудобного места, где довелось прижиться, то ли ещё по какой-то своей природной причине, они не растут ни ввысь, ни вширь, оставаясь невысокими и изящно тонкими и приятно украшая собой обрывистый склон.

Лет двадцать назад произошёл такой случай. Ещё не очень странная в те времена Дуся прибежала к Нестерову и закричала, что обнаружила на дальнем конце деревни, возле старого сарая, место, где из-под земли раздаются какие-то звуки. Взяв с собой для храбрости Тихона и Андрея, они отправились исследовать это место. Действительно, из-под земли раздавался сдавленный писк, а почва имела следы недавней работы лопатой: судя по всему, кто-то закопал в этом месте щенков или котят. Опасаясь медлить, ребята даже не стали бежать за лопатами – руками разрыли яму и вытащили одного за другим четырёх щенков. Выхаживали их несколько дней, как умели, но из всех выжил только один – самый маленький и хилый на вид, о котором ребята про себя сразу подумали, что он не жилец. Тем не менее, щенок выжил, и Тихон забрал его к себе – это был будущий отец Тарзана. А остальных щенков ребята, завернув в кусок старого одеяла, похоронили на том самом возвышении среди трёх берёз. Первое время таскали туда цветы, и даже кресты деревянные сделали. Потом дети выросли, цветы носить перестали, но эта история сплотила их, став одним из первых взрослых поступков в жизни, а «собачье кладбище» со временем стало местом ежевечерних сборов и посиделок у костра с гитарой.

– Ну, показывай – где, – говорит Нестеров, когда они с Андреем достигают нужного уступа. – Ты её по старой памяти сюда, что ли?

– Ну да. Жалко её стало. Не знаю… Может, это и глупо.

– Нормально, – одобряет Нестеров и показывает на холмик рядом с тем местом, где когда-то стояли три маленьких деревянных креста. – Здесь?

– Здесь.

– Давай теперь попробуем поискать место, о котором говорила Дуся.

Какое-то время Нестеров и Андрей сосредоточенно осматривают уступ со всех сторон, но поиски не дают результатов.

– Ладно, - Нестеров вздыхает и садится на пригорок. – Извини, что я тебя сюда потащил. И далась мне эта кошка… Ох, Дуся! Наверное, нафантазировала себе, как обычно.

– Ну, потащил и потащил, – миролюбиво отвечает Андрей. – Значит, так тебе надо было. Между прочим, у меня есть предложение.

– Какое?.. – рассеянно спрашивает Нестеров. Он не сразу понимает, что Андрей перед его лицом постукивает пальцем по внутреннему карману своей куртки, в котором что-то стеклянно позванивает.

– Соображай быстрее, Иваныч! Хватит уже о делах думать…

Андрей лезет в карман и достаёт оттуда бутылку водки, полбатона хлеба, кусок колбасы и пару луковиц.

– Неужели с поминок спёр? – неприятно поражается Нестеров.

– Ну что ты… Своя, честная заначка. На, подержи-ка.

– «Жизнь полевая», – усмехается Нестеров, глядя на протянутую ему бутылку.

– Что, не «попал» с маркой? – интересуется Андрей, очищая ножом луковицу. – Мерзкая?

– Нормальная… – Нестеров опять усмехается. – В меру противная. Как сама наша жизнь среди этих осенних полей. Ты вот скажи мне лучше, Андрюшка, как это может быть: мы с похорон, вроде, вернулись, людей хоронили, расстраивались… а в то же время смотрю я сейчас на эти поля, леса, на тебя с этой водкой и луковицами… и вроде бы ничего, жить можно. Как это всё там, внутри, уживается? С одной стороны, грустно, а с другой – всё равно как бы радостно.

– Внутре… там, где анализатор и думатель… – вспоминает Андрей из любимых обоими в юности Стругацких. – Держи лук. Да так и уживается – потому что что-то в жизни плохо, а что-то – хорошо. Плохое нас огорчает, хорошему мы радуемся, а в итоге в башке – внутре, между анализатором и думателем, там, где горит неонка – получается наша вечная взрывная смесь. И не знаешь, то ли плакать, то ли радоваться. Иногда это парит. Но, если не париться, то вполне можно прожить. Давай сначала Илью помянем, а потом за нас бахнем.

Друзья выпивают, закусывают, говорят о своём. Потом выпивают ещё, закуривают. Не спеша течёт немногословный мужской разговор. Медленно плывёт над склоном холма дым. Потихоньку клонится к вечеру день. Сергей Иванович тушит очередной окурок, на мгновение закрывает глаза, вдыхает полной грудью свежий воздух и понимает, что, несмотря на все обстоятельства, он ощущает себя почти счастливым. Почти – потому что Тихона не хватает. И у Дуси совсем с головой плохо стало. А так – всё хорошо. Всё почти хорошо.

– Знаешь, – вдруг произносит Андрей. – Ты вот сказал: наверное, нехорошо, что мы сразу после похорон с тобой так много разговариваем, шутим, донки всякие выдумываем, выпиваем тайком от жён. А я ведь понял, в чём дело. Илью, понятное дело, жалко. И Наташу тоже, хоть она и странная была. Но ведь мы с тобой сто лет толком не виделись, хотя и в одной деревне живём. А не выпивали вот так и того дольше. Помнишь, удивлялись в детстве, как взрослые говорят: встречаемся только на поминках, иначе некогда. А теперь и сами такими становимся. Надо бы как-то исправляться, что ли.

– Да, – отвечает Нестеров. – Ты прав. Я действительно всё время занят. И спасибо тебе, что вытащил сюда.

– Да я тоже занят, тут не один ты виноват. Хорошо, что вовремя это поняли. Может, и правда исправимся. Надо бы как-нибудь на рыбалку сходить. Или на охоту выбраться.

– На охоту, говоришь… – Нестерову приходит в голову мысль. – А что, Найда твоя… след человеческий может взять?

– Ну, она старовата, конечно. Но можно попробовать.

– Ты не подумай только, что я опять о делах, – извиняется Нестеров. – Вернее, да, я опять о делах. Но с тобой я общаюсь не поэтому. Не для этой цели. В общем, если не хочешь, я не буду об этом говорить.

– Ты неисправим, – улыбается Андрей. – Но ты меня заинтриговал. Рассказывай…

Глава 22

Когда Нестеров возвращается домой, Настя предупреждает его, чтобы он вёл себя потише:

– Девочка всё ещё спит…

Нестерова накрывает неожиданная, удивляющая его самого волна раздражения. Он едва сдерживается, чтобы не нагрубить в ответ, и нарочито долго умывается, пытаясь успокоиться.

«Ничего страшного не происходит, – убеждает он сам себя. – В доме находится ребёнок, и действительно, пока он спит, лучше не шуметь».

Однако раздражение хоть и утихает, но не проходит до конца, и в глубине души Нестеров ощущает протест против того, что происходит. Он чувствует крайнюю неловкость, но приходится признать: его раздражает присутствие в доме Ирины.

– Что-то не так? – спрашивает его Настя, когда он садится за стол в кухне.

– Всё в порядке, прости. Устал…

– Ещё бы! Есть хочешь?

– Нет, спасибо. Но чаю бы выпил.

Настя ставит чайник. Нестеров смотрит в окно. Непривычная тишина в доме угнетает его.

– Что, она так всё и спит? – спрашивает он.

– Да, за всё время не просыпалась ни разу.

– Ты не осматривала её?

– Давление и пульс в норме. Дыхание чистое, везикулярное, – улыбается Настя. – Думаю, всё хорошо. Надо просто дать человеку выспаться.

– Да, не было печали… – вздыхает Нестеров и снова смотрит в окно.

– Что с ней будет дальше?

– Пока не знаю, – пожимает плечами Нестеров. – Первым делом – медосмотр под официальное заключение и опрос, вдруг она что-то видела или знает. Психолога обязательно попробуем подключить.

– А где она будет находиться всё это время?

– Давай выйдем отсюда, если ты не возражаешь. Здесь я говорить не хочу. Лишние уши…

– Ничего себе «лишние», – усмехается Настя. – Речь-то о ней и идёт…

Они выходят в сени. Нестеров плотно закрывает за собой дверь.

– Находиться пока что она может здесь, – говорит он. – Но от дальнейших решений я бы пока воздержался. Хотя, мне кажется, я понимаю, к чему ты клонишь.

– Я просто спросила, – пожимает плечами Настя. Почудился или нет ему в её голосе холодок?

– Настя, – Нестеров подходит ближе. – Ты подожди, осади лошадей. Я пока что ещё точно не знаю, что нам следует делать.

– Для начала, я думаю, нужно проявить человеческое милосердие. Я понимаю, что ты милиционер и смотришь на ситуацию со своей точки зрения. Ну а я смотрю со своей – и вижу ребёнка, который только что потерял обоих родителей.

– Так а что, милиционер – не человек, что ли? – Нестеров задет: он не ждал от Насти такого поворота в разговоре. – Разве дело в этом?

– Дело в том, что она тебе чем-то не нравится, – Настя говорит так, будто вслух делает вывод, который её не устраивает. – Думаешь, я не заметила, как ты взбесился, когда я попросила тебя быть потише?

– Да, она мне не нравится, – признаётся Нестеров. – Ты права, Настя: она мне не нравится. Я не могу объяснить, почему. Может быть, дело в том, что я эгоист – слишком привык к нашей с тобой жизни и не готов так внезапно менять её ход. А может быть, есть что-то ещё. Я не понимаю пока… это на уровне импульсов. Мне самому, если угодно, не нравится то, что она мне не нравится. И я хочу в этом всём разобраться. Но мне нужно время. Ты посуди сама, мы же ведь даже толком о ней ничего не знаем.

– Ты так говоришь… – усмехается Настя. – Ты так говоришь, будто речь идёт о сложившемся, взрослом человеке. А тут ребёнок. Как воспитаешь его, таким он и будет. Не с нуля, конечно – но я уверена, что и ума, и ласки у нас с тобой хватит.

– А я не уверен, – честно говорит Нестеров. – Как ни крути, а детям что-то передаётся от родственников, и этого не изменишь. Сколько случаев, когда приёмные дети растут в семьях – в хороших, приличных семьях – а вырастают такими ублюдками, что диву даёшься. К тому же не забывай, у её матери был с головой непорядок, да и сама она в школу не ходит, Илья почему-то с ней дома занимался. В общем, жена, я тебя понимаю – но и ты постарайся меня понять: я не могу сейчас принимать окончательное решение.

Настя внимательно смотрит на Нестерова.

– Спасибо тебе за искренность, – говорит она. – Мне не очень приятно слышать то, что ты говоришь, но я рада, что ты говоришь то, что думаешь.

Нестеров вновь ощущает неловкость.

– Я попытаюсь во всём разобраться, – обещает он, глядя жене в глаза. – Только, прошу тебя: давай мы чуть-чуть подождём?

Настя делает шаг вперёд и обнимает его.

– Ты думаешь, я не понимаю? – говорит она куда-то ему в грудь. – Хорошо. Давай чуть-чуть подождём.

Глава 23

Ночью Нестеров неожиданно просыпается. Так иногда бывает: как будто кто-то большой и неведомый нажимает на кнопку «Стоп», и замирает весь мир, кроме одного-единственного человека, который получает в эти минуты шанс пожить как бы вне времени и обдумать всё то, что обычно он не успевает обдумать. Нестеров любит такие моменты. Он подтягивает на себя одеяло, поправляет подушку и удобно устраивается на спине, глядя в тёмный потолок.

Какое-то время Нестеров лежит, думая о своём и рассеянно слушая стук маятника часов-ходиков. Этот звук, практически незаметный днём, ночью уютно наполняет всё пространство избы и представляется Нестерову чем-то наподобие стука колотушек, которыми раньше пользовались сторожа, обходя по ночам пустые улицы сёл и деревень: стучит колотушка – значит, всё в порядке, опасности нет. Улыбаясь в темноту, он слушает мерный стук и раздумывает о том, о сём – довольно долго, по ощущениям не менее получаса.

В голову ему приходит мысль о том, что, сосредоточившись на стуке маятника, он перестал замечать другие окружающие его звуки – например, звук дыхания спящей рядом жены. Тогда Нестеров меняет объект своего внимания и концентрирует слух на дыхании Насти, с интересом наблюдая за тем, как звук маятника в его голове сдаёт позиции, уступая место другому звуку – уютному, ровному дыханию жены. Ещё какое-то время Нестеров лежит и слушает Настино дыхание, как вдруг его осеняет: ложась вечером в постель, он чётко слышал в комнате два дыхания – Насти и Иры, спавшей здесь же на диване, а теперь он дыхания Иры не слышит. Приподнявшись на локте, он нащупывает на тумбочке мобильный телефон, включает фонарик и видит: диван пуст, девочки нет.

Аккуратно, чтобы не разбудить Настю, Нестеров надевает брюки и свитер, засовывает босые ноги в тапки и идёт к двери, ведущей в сени.

Обычно эта дверь на ночь запирается на старый кованый крюк, но сейчас крюк откинут в сторону: дверь отперта. Нестеров толкает её от себя.

Свет в сенях не горит, и приходится шарить по стене рукой, нащупывая выключатель. От прикосновения ладони к прохладной, гладкой поверхности брёвен стены Нестерову становится не по себе, но он усилием воли отгоняет это чувство и зажигает свет.

Первым делом он спускается по лестнице и проверяет засов на входной двери – заперто. Вертушка на двери в дровяной сарай тоже закрыта. Тогда Нестеров возвращается наверх и проверяет светёлку и дверь на поветь. Светёлка заперта, а вот вертушка возле двери, ведущей на поветь, находится не в обычном своём положении.

Нестеров возвращается в избу, берёт на полке над дверью фонарь и светит на вешалку – одежда и обувь Ирины отсутствуют. Он надевает куртку и шапку, для удобства меняет тапки на сапоги и идёт осматривать поветь.

На повети темно, свет не горит. Нестеров поворачивает выключатель, и загорается лампочка у двери. Она освещает пространство, достаточное для того, чтобы не споткнуться на пути в туалет, но в той части повети, где лежит сено и хранятся инструменты, царит темнота.

– Ира! – зовёт Нестеров. – Ирина!

Из дальнего тёмного конца повети до него долетает какая-то возня, и сразу же в курятнике под полом начинают шуметь встревоженные куры. Нестеров не может точно сказать, откуда донёсся звук – с повети или с курятника – поэтому сначала он спускается вниз и открывает дверь, за которой кричат куры, но ничего необычного не обнаруживает. Тогда он возвращается на поветь и идёт в дальний её угол – туда, откуда снова доносится шорох.

– Ирина! – опять зовёт он. Шорох удаляется по направлению к лестнице на чердак. Нестеров шарит лучом фонаря по стенам, пытаясь увидеть того, кто шуршит, но в поле зрения попадают только рыболовные принадлежности, висящие на гвоздях, сломанные стулья да стоящие в углу старые плетёные корзины.

Внезапно шорох раздаётся сзади, прямо над головой Нестерова. Он оборачивается – и вздрагивает от протяжного, истошного, отчаянного крика, раздающегося совсем рядом:

– А-а-а-а-а-а-а! А-а-а-а-а-а-а-у-у-у-у!

Нестеров ощущает, как по его телу пробегает холодная волна, однако уже в следующий миг он понимает природу этого звука и, яростно матерясь, поднимает фонарь вверх. Так и есть: с верхнего яруса, на котором лежит сено, на свет слепо щурятся две пары кошачьих глаз.

– Ох, чтоб вас… А ну, пошли отсюда! Кышшшшшш! – громко шипит Нестеров, и кошки исчезают в темноте. Тогда он вытирает со лба испарину и прислушивается. Ему кажется, будто он слышит шаги за стеной, в сенях. В два счёта он подлетает к двери, толкает её, но дверь не открывается: она закрыта на вертушку. От неожиданности Нестеров ругается вслух, а потом налегает на дверь плечом, но не тут-то было: и дверь, и косяк, в который вбита вертушка, им же специально и сделаны из плотного дерева, так, чтобы в запертый изнутри дом было попасть как можно сложнее.

– Ах, ч-ч-чёрт!.. – цедит сквозь зубы Нестеров и начинает бить ногой примерно в то место, где с другой стороны двери находится вертушка. Между дверью и косяком постепенно начинает появляться щель. Наконец, она становится такой ширины, что Нестеров может просунуть туда ладонь и кое-как открыть вертушку.

Дверь в саму избу оказывается не запертой. Нестеров проходит в комнату и видит, что Ира лежит на диване, повернувшись лицом к стене и почти с головой укрывшись одеялом. Странно, но он почти уверен в этот момент, что глаза у неё открыты.

– Где ты была? – громким шёпотом спрашивает он, трогая девочку за плечо.

– Я в туалет ходила, – девочка приподнимается и садится в постели, не снимая с плеч одеяло.

– И сколько ты там была? Час? Два?

– Я не могла дверь открыть, чтобы вернуться. Наверно, вертушка закрылась.

– Понятно, – хмуро говорит Нестеров. – Замёрзла? Чай будешь?

– Не очень замёрзла. Но чай буду.

Как была, в одеяле, Ира идёт следом за Нестеровым на кухню. Он греет чайник и наливает ей чай, однако девочка смотрит на него без особого желания.

– А можно мне лучше что-нибудь поесть? – спрашивает она.

Нестеров достаёт из холодильника остатки вчерашнего ужина, разогревает и выкладывает Ире в тарелку. Девочка начинает с аппетитом есть, а Нестеров пьёт чай стоя: его начинает сильно клонить ко сну. Ира же, напротив, не выказывает ни малейших признаков сонливости.

– Неужели ты спать не хочешь? – спрашивает Нестеров.

– Не хочу, – с набитым ртом отвечает девочка. – А ты ложись, если хочешь.

Нестерову кажется, будто он слышит, о чём она думает: он впустил её в тепло и дал ей еды, а теперь он больше не нужен, и его присутствие её тяготит. Эта нелепая мысль злит его.

– Ты что же, не спишь по ночам? – с раздражением спрашивает он, чувствуя неожиданное удовольствие в том, чтобы не дать девочке остаться одной.

– Не сплю. Я больше ночь люблю, чем день, – спокойно отвечает Ира.

– Как так?

– Не знаю, – Ира пожимает плечами, как бы давая понять, что говорить больше не о чем, тема исчерпана. Однако Нестеров не унимается:

– То есть, ты любишь спать днём, а по ночам ты не спишь?

– Именно.

Пауза. Девочка ест, а Нестеров думает, стоит ли ему задавать новый вопрос.

– А как твои мама и папа к этому относились? – наконец, спрашивает он.

– Нормально относились, – девочка пожимает плечами. – Они мне почти никогда не мешали.

Ира говорит о покойных родителях так, будто имеет неоспоримое право судить, мешали они ей или нет. Нестерова коробит от этой фразы, но он подавляет свою неприязнь и продолжает расспросы.

– Ты можешь рассказать мне про тот вечер, когда случился пожар? Чем занимались они, что делала ты?

– Я играла, – немного подумав, говорит Ира. – Сначала я поиграла с мамой. Потом пришёл папа, и я поиграла с папой. А потом мои мама и папа умерли. Можно мне взять печенье?

Нестеров едва не давится чаем: девочка говорит ровным, спокойным голосом, без всяких эмоций переходя от игры к смерти родителей, а от смерти родителей – к печенью.

– Бери, конечно, – скрывая растерянность, отвечает он. – А отчего мама и папа умерли?

– Я точно не знаю. Меня там не было.

– А где же ты была?

– Играла на чердаке.

– На чердаке?

– У меня там был домик. Как будто берлога, – глаза девочки неожиданно оживляются, в них начинает гореть огонёк интереса: ей нравится говорить об этом.

– Что за берлога?

– Моя собственная берлога. Где в плохую погоду можно прятаться от дождя и ветра и жить.

– Вот как! Во что же ты там играла?

– Там было много всяких вещей.

– Куклы? Игрушки? – предполагает Нестеров и тут же понимает, что сделал неверный шаг: глаза девочки потухают так же неожиданно, как и загорелись.

– Разные вещи… Вам было бы неинтересно, – отстранённо произносит она.

– Почему же? Мне очень интересно! – Нестеров говорит и сам чувствует, насколько неуклюжа его попытка вернуть нечаянно утраченный интерес девочки к беседе.

– Всё равно ведь всё сгорело, – говорит Ира и отодвигает от себя чашку. – Можно я пойду спать?

Глава 24

На следующий день Нестеров с Андреем выезжают несколько позже, чем рассчитывали: выпитое накануне даёт себя знать лёгкой разбитостью. Тем не менее около десяти часов утра они всё же оказываются там, откуда решили начать свои поиски – то есть на кладбище.

Погода испортилась, и небо затянуто однотонным серым маревом. Воздух наполнен туманом, водяной пылью и тишиной, в которой слышны лишь редкие звуки с шоссе и хрипловатое дыхание собаки.

– Жутковато! – поёживается Андрей, оглядываясь. – Отсюда, пожалуй, хоть в чащу полезешь, лишь бы убраться.

– Вот и полезем сейчас! – усмехается Нестеров.

– Найда, иди сюда! Нюхай! След! – командует Андрей.

Собака нюхает протянутую ей куртку Ирины, какое-то время принюхивается возле свежей могилы, а потом тянет Андрея за поводок в сторону леса.

– Кажется, есть! – говорит Андрей, и в его голосе слышатся нотки гордости за собаку.

Найда, немолодая умная дворняга, идёт по следу уверенно и без лишней поспешности, явно получая удовольствие от процесса. Среди разнообразной информации, написанной множеством запахов на ямистой лесной почве, она умело выделяет заданную хозяином и не видимую людьми цепочку вчерашних следов, пахнущих маленьким человеком, терпкой резиной сапог и – немного – сладковатой болотной водой.

Если бы люди умели задать ей вопрос, а Найда умела бы говорить, то она рассказала бы, что рядом с этой цепочкой следов тянутся ещё две – один и тот же большой человек пришёл из глубины леса вместе с маленьким человеком, а потом в одиночестве ушёл обратно. Ещё Найда могла бы рассказать, что этот большой человек – женщина, и её обувь имеет необычный, не знакомый Найде запах, к которому примешиваются запахи бензина, машинного масла, сигарет, древесного угля, а также запах другой собаки: довольно старого, но явно ещё сильного и выносливого кобеля. А если бы Найда сама была человеком, она, вероятно, попыталась бы предположить, что именно здесь произошло и почему люди прошли именно так, а не иначе. Но Найда не человек, и она принимает следы как данность: люди прошли так, как им было нужно, а её задача теперь состоит в том, чтобы хорошо сделать свою работу и до конца пройти по следу, указанному хозяином.

В одном месте на дне неглубокого, но довольно крутого оврага цепочка следов маленького человека прерывается. Найда останавливается и начинает принюхиваться, медленно двигаясь вокруг того места, где потеряла след

– Что случилось? – спрашивает Нестеров.

– Видимо, сбилась со следа. Бывает. Давай подождём, что она станет делать.

Найда думает. Сначала она пробует идти дальше по следам большого человека, но это ничего не даёт – следы маленького человека не появляются. Тогда Найда возвращается к месту, где они исчезли, и расширяет круг своих поисков. Это приводит к успеху: она находит искомые следы, правда, чуть менее свежие. Мгновенье собака колеблется: ей интереснее было бы пойти по следам большого человека, которые приведут её к кобелю. Однако чувство долга побеждает, и Найда ведёт Андрея и Нестерова дальше по следу маленького человека – чуть более раннему, чем тот, что был прежде, и одиночному.

– Смотри, нашла! – обрадованно говорит Андрей. – Ай, молодец, псина!

Глава 25

Местность становится заболоченной. Всё чаще попадаются мёртвые деревья – крепкие с виду, но насквозь трухлявые, сгнившие изнутри. В одном месте Нестеров подскальзывается, делает шаг в сторону и чувствует, как почва под сапогом медленно уходит вниз. Он поспешно убирает ногу с этого места и спрашивает Андрея:

– Что делать будем? Полезем дальше в болото?

Какое-то время оба молчат, внимательно осматриваясь.

– Есть у меня подозрение… – говорит Андрей. – Есть подозрение, что я примерно знаю, куда мы идём. Но я могу ошибаться

– Ты думаешь, это дорога на Ямище? – улавливает его мысль Нестеров.

– Думаю, да. А ты думаешь, нет?

– Ну, вообще, теоретически Ямище должно находиться где-то в этой стороне. Хотя точно не знаю – я в Ямище последний раз был лет двадцать назад, когда там ещё люди жили. Но мы-то всегда по кружной дороге ездили, на машине – а местные, говорят, действительно знали короткий путь через болото.

– По кружной-то дороге километров пять-семь будет, а через болото гораздо короче должно выходить. Но это надо дорогу знать. А мы с тобой её не знаем. Итак, спрашиваю тебя, Серёга: как мы поступим?

– Э-м-м… Ну, например, можно собаку вперёд пустить, а самим следом пойти. Это опасно, но так вернее шансы на успех поиска. Либо мы можем вернуться, кружным путём добраться до Ямища и попытаться что-то сделать на месте. Опасности никакой, кроме волков да медведей, но и шансов на успех гораздо меньше – особенно если мы ошибаемся, думая, что сейчас идём в Ямище. Знаешь что? – принимает решение Нестеров. – Давай возвращаться. Я ведь даже не представляю себе, что именно я ищу. А ещё и тебя приплетаю.

– Слушай, – говорит Андрей. – Вот если бы ты был один – что бы ты сделал?

– Я бы пошёл вперёд, - решительно отвечает Нестеров. – Но только если бы я был один, – тут же подчёркивает он.

– Значит, идём вперёд, – говорит Андрей. – Считай, что ты один, а я по собственной дури вслед за тобой полез. Берём и идём. В конце концов, мне тоже интересно, за чем таким хитрым ты охотишься.

Собака нетерпеливо тянет за поводок, и Андрей с Нестеровым продолжают свой путь, время от времени палками пробуя почву там, куда собираются наступить.

– Ну и места! – усмехается Нестеров. – Лично я тут не стал бы ходить, даже чтобы дорогу срезать.

Местность действительно впечатляет: посреди полумёртвого леса находится довольно большое пустое пространство, почти полностью покрытое тёмной водой, из которой выступает множество мелких кочек, не образующих цельных кусков суши. Единственная дорога, по которой худо-бедно можно пройти и куда упорно тянет людей собака, представляет собой узкий путь примерно на середину этого покрытого водой и кочками пространства, где стоит одинокое дерево – невысокое, но при этом очень толстое, мощное. Издалека невозможно сказать, живое оно или уже умерло, но ствол выглядит вполне крепким. Крона у дерева не раскидистая, и создаётся впечатление, будто дерево употребило данные ему природой силы для роста не вверх, а вширь: короткие толстые ветви туго переплетаются над стволом, образуя как бы каркас, поверх которого идёт густая сеть из тонких веток, так что получается некое природное подобие гнезда для какой-нибудь большой фантастической птицы. Впечатление от этой картины усиливается гнетущей тишиной вокруг и отсутствием какого-то бы то ни было ветра.

Нестеров медленно идёт вперёд, и ему становится не по себе. В то же время он не может не отметить, что в окружающей его обстановке есть что-то величественное и завораживающее, и, несмотря на оторопь, он невольно любуется лежащей перед ним зловещей красотой. Здесь, вдалеке от разгоняющей иррациональные страхи цивилизации, особенно чувствуется, что болото есть явление очень древнее, ничуть не уступающее по грандиозности замысла ни пустыням, ни океанам, и созданное как будто бы прихотью неведомого природного гения, не знающего никаких границ и не имеющего представления о человеческом понимании добра и зла.

– Собака, кажется, потеряла след, – говорит Андрей. – И, если честно, я сомневаюсь, что здесь есть дорога дальше. К тому же, сдаётся мне, что ты прав: не стали бы жители Ямища из года в год срезать дорогу по таким мрачным местам. Уж лучше несколько лишних километров по нормальной дороге топать, чем по такому болоту шмонаться.

Нестеров рассматривает дерево. У него толстый и кряжистый ствол метров пять высотой – вроде невысоко, но удивительно, как оно вообще выросло здесь до таких размеров. Нестеров отмечает, что по форме дерево напоминает большую руку, которая тянется из земли к небу, и на ладони этой руки, в окружении тёмных, корявых ветвей-пальцев, можно, кажется, вполне уютно расположиться – и даже затаиться, если там есть углубление посередине…

– Интересно… – задумчиво произносит Нестеров. – И молодая ведь не узнает, да… А подсади-ка меня, Андрюшка!

– Эй, ты чего? – удивляется Андрей. – Делать нечего? Рухнет же!

Нестеров ощупывает дерево.

– Не рухнет… Не должно.

Не дожидаясь помощи Андрея, он начинает забираться на дерево. Несмотря на долгое – не считая недавнего случая с котёнком – отсутствие практики, это у него получается неожиданно легко.

– Осторожнее! – переживает внизу Андрей. Собака оставила безуспешный поиск следов и теперь тоже смотрит на Нестерова – с любопытством и даже как будто с некоторым восхищением.

В окружении ветвей посередине ствола Нестеров и впрямь обнаруживает углубление – недостаточно, впрочем, большое для того, чтобы там мог спрятаться взрослый человек. Однако, повинуясь какому-то внутреннему чувству, Нестеров залезает в это углубление и садится, скрестив ноги и пытаясь представить себя меньше, чем он есть. Тягостное настроение куда-то исчезает, а лес и болото уже не кажутся таящими в себе угрозу – наоборот, они, словно стены неведомой крепости, защищают от мира это странное уютное укрытие, и Нестеров вдруг понимает, что испытывает пьянящее чувство полной безопасности, возможное, наверно, только в раннем детстве. Он закрывает глаза и ненадолго замирает, опершись спиной о толстую ветвь.

– Эй, ты, там, наверху! – слышит он голос Андрея. – Ты живой?

– Живой… - шепчет Нестеров, улыбаясь чему-то. – Живой! – кричит он, чтобы Андрей его услышал, и открывает глаза. Взгляд упирается в переплетение тонких веток, которое создаёт у него ощущение, будто бы он и впрямь находится в большом, неуклюжем, но крепко свитом гнезде. Нестеров смотрит, и ему начинает казаться, что в хаотическом переплетении веток есть некий осмысленный элемент.

– Алё-о-о! – настойчиво кричит снизу Андрей.

– Сейчас! – отвечает Нестеров. Он пытается найти в переплетении ветвей сухие прутья – это дало бы возможность предположить, что кто-то зачем-то специально сплёл эту сеть – но все ветви оказываются живыми и упругими. Нестеров пробует их на прочность в надежде выломать какой-нибудь фрагмент переплетения, но быстро понимает, что фрагмент ему ничем не поможет – впечатление осмысленности создаёт только вся сеть в целом. Тогда, сам себе удивляясь, Нестеров делает несколько фотографий на мобильный телефон и начинает спускаться с дерева.

– Что там такое? – с интересом спрашивает Андрей.

– Я ничего не понимаю! – говорит Нестеров.

– Что случилось-то?

– Смотри. Вот видишь, ветви переплетаются?

– Вижу.

– Тебе не кажется, что они не сами так переплелись? Что кто-то их переплёл? Залезь и посмотри изнутри!

Андрей лезет на дерево. Какое-то время он смотрит на ветви и щупает их, потом спускается.

– По-моему, тебе кажется, – говорит он. – Переплетаются забавно, но не более того. Точно говорю, тебе кажется.

Нестеров закуривает и угрюмо молчит: очарование разрушено. Он вспоминает, как фотографировал ветки, и в душе зло смеётся сам над собой.

– Ты чего? – трогает его за рукав Андрей. – Расстроился, что ли?

– А?.. – Нестеров вздрагивает от его прикосновения.

– Ты чего, говорю? Ты в порядке?

Нестеров чувствует, как внутри него нарастает нездоровая оторопь.

– Пойдём-ка отсюда, – говорит он. – Всё-таки здесь как-то не по себе.

– Мне тоже, – ёжится Андрей. – Говорят, так случается на болотах. То ли испарения какие в воздухе, то ли ещё почему...

Глава 26

Обратно возвращаются более быстрым, почти деловым шагом. Дорога уже знакома, но собаке на всякий случай всё же велено держать след. Это приводит к неожиданному результату: в овраге, где ранее потеряла след, Найда вдруг начинает забирать в сторону, противоположную кладбищу. Нестеров с Андреем переглядываются и идут за ней.

Склоны оврага постепенно становятся ниже, затем дно его начинает идти с небольшим подъёмом – и овраг заканчивается, выводя путников на широкую лесную просеку, наполненную монотонным гудением высоковольтных проводов, протянутых между высокими и разлапистыми металлическими столбами. За просекой минут десять пути по старой лежневой дороге, затем полуразрушенный деревянный мостик через небольшую, но быструю речку, затем полоса густого и тёмного леса, через который ведёт зарастающая, давно не хоженая тропа – а затем среди деревьев начинают виднеться просветы и лес кончается, открывая глазам путников то, что осталось от некогда крупного и многолюдного села Ямище.

Над полуразрушенными домами и упавшими на землю заборами доживают свой век старые, высокие берёзы. В распахнутых настежь окнах практически не осталось целых стёкол, а иногда отсутствуют даже рамы. Некогда мощные дома-пятистенки с провалившимися крышами похожи на крупных доисторических животных с переломанными хребтами. Нестеров шагает по дороге, что угадывается под толстым слоем сухой, годами не кошеной травы, и его душа наполняется горьким чувством: сквозь останки села он видит другую, давно забытую картину того, каким это село было раньше.

Вот перед ним сложенный из толстых брёвен дом с пустыми рамами, провалившейся поветью и упавшим забором – но память Нестерова сохранила висевшие раньше на окнах этого дома разноцветные вышитые занавески, кроличьи клетки во дворе рядом с забором, который теперь лежит в густой траве, и бельевую верёвку, протянутую от опоры крыльца к невысокой берёзе, которая до сих пор стоит, как стояла, и даже, кажется, не изменилась за эти годы. Он помнит, что в этом доме жили Михаил Андреевич и Александра Геннадьевна, которые занимались разведением пчёл и у которых мама всегда покупала мёд, справедливо считая его лучшим в округе.

Каждый раз, когда маленький Нестеров с мамой наведывались в Ямище, Александра Геннадьевна наливала им по стакану парного коровьего молока – а Нестеров не выносил молока и выпивал этот стакан залпом, зажмурив глаза и надеясь, что ему не предложат добавки. Однако ни разу он не отказался – во-первых, Александра Геннадьевна была добрая женщина, и он боялся обидеть её отказом, а во-вторых, после молока ему всегда разрешалось залезть в старый буфет, стоявший в кухне, и взять то горсть мятных конфет-сосачек, то пару-тройку вкуснейших пряников. Прошло много лет, но Нестеров до сих пор помнит, как пахло внутри этого буфета – это был терпкий и пряный запах кофе, чая, мёда, конфет… Нестерову даже кажется, что он слышит его прямо сейчас. Вот бы зайти в дом – вдруг этот шкаф цел и ещё сохраняет свой запах?

– Ты что опять задумался? – дёргает его Андрей.

– Прости, – Нестеров стряхивает с себя воспоминания. – Просто я слишком помню, как здесь всё было раньше.

– Что ж… – пожимает плечами Андрей. – Всё проходит, всё изменяется. Может быть, это трагично – не знаю. На самом деле, лично я очень чувствительный к таким вещам человек. Поэтому взял за правило по возможности не переживать из-за вещей, которые от меня не зависят. Русская деревня в том виде, в котором мы с тобой её любим и знаем, постепенно уходит в прошлое, и это факт. С точки зрения одного-двух поколений это трагедия. С точки зрения истории – всего лишь закономерный процесс. Помнишь, мы в школе читали про Трою? Или про Помпеи? Целые города были уничтожены – ты подумай только! А для нас это только исторические события, произошедшие так давно, что мы уже не способны в полной мере почувствовать масштаб этих бедствий.

– Может быть, это и правильно. Только всё равно грустно. Жили люди, жили – и дома у них стояли по сто лет и больше. А как люди исчезли, всё тут же стало разваливаться.

– Ясное дело, – отвечает Андрей. – Пока люди жили, они свои дома ремонтировали, чтобы те долго стояли. Никакой лирики, чистая физика. Ой, смотри, собака!

Нестеров оборачивается – но раньше, чем он успевает увидеть собаку, он слышит её хорошо знакомый заливистый лай.

– Тарзан! – кричит он, не веря себе. – Тарзан!

Глава 27

Невысокий коренастый пёс подбегает к Нестерову и, припадая на передние лапы, начинает громко лаять – то ли требуя от нежданных пришельцев убраться, то ли, наоборот, приветствуя их. Найда глядит на него с удивлением – мол, чего раскричался? – и на всякий случай тихонько рычит.

Нестеров приседает и протягивает руку. Пёс нюхает его ладонь, чихает и начинает приплясывать на одном месте, молотя по земле и по ногам Нестерова сильным толстым хвостом.

«Неужели Тарзан? – думает Нестеров. – Постарел, потолстел, да и шерсть раньше не так лоснилась… Ты это или не ты?»

– Тарзан! Вот ты где! – раздаётся женский голос. Нестеров поднимает голову и видит глаза – те самые, что смотрели на него из глубины леса во время похорон.

– Здравствуй, Катя, – говорит он.

Женщина щурится, смотрит на него, потом делает шаг вперёд:

– Здравствуй, Сергей. Здравствуйте – извините, не знаю, как вас зовут.

– Андрей. Здравствуйте.

– Здравствуйте. А я – Катя.

Поздоровались – и замялись: вроде и есть, о чём поговорить, а всё равно как-то неловко.

– У тебя есть курить? – нарушает тишину Катя, обращаясь к Нестерову. – Я свои не взяла. Тарзан как помчался куда-то, а я всё бросила – и за ним. Обычно он далеко не отходит, а тут как с цепи сорвался.

– Значит, это всё-таки Тарзан, – говорит Нестеров, протягивая Кате папиросу. – Извини, у меня только такие.

– Нормально, спасибо. Я люблю крепкие. Да, это Тарзан. Отъелся, правда…

Нестеров смотрит на Катю. С момента их последней встречи она изменилась. Прежде склонная к полноте, теперь она похудела и даже стала как будто бы выше ростом. Одета по-походному: ботинки с высокими берцами, толстые штаны и плотная куртка, в раскрытом вороте которой видны стилизованные олени на тёплом свитере. Черты лица стали резче, взгляд глубокий и очень серьёзный. Курить начала – стоит и держит папиросу на уровне подбородка в согнутой правой руке, подперев её локоть кистью левой руки.

– Вы куда и откуда? Чаю хотите? А может, голодные? – спрашивает она.

– А у тебя что – походная кухня? – усмехается Нестеров.

– Именно так. И, между прочим, на ней только что приготовлены макароны с тушёнкой.

– Да мы помешаем, наверное…

– Не помешаете. Здесь все свои. К тому же я вечно готовлю больше, чем нужно.

– Лично я не хочу отказываться, – с улыбкой говорит Нестеров. – Когда ещё среди болот и лесов вдруг найдёшь горячую пищу?

– То-то. Идёмте. Тарзан, ко мне!

Глава 28

Посередине пустого села – небольшая круглая площадь. Когда-то по праздникам здесь было шумно и многолюдно, и даже теперь земля в этом месте, утоптанная многими поколениями жителей, не зарастает деревьями и кустарником.

На краю площади, укрытые от ветра развалинами большого дома, стоят два внедорожника. Рядом с ними – высокий тент, под которым располагаются стол, стулья, газовая горелка, котелки и прочая походная утварь.

Навстречу пришедшим выходит высокий парень лет тридцати.

– Катя, ты если уходишь, так хоть телефон с собой бери! – без упрёка говорит он.

– Тарзан убежал, – отвечает Катя. – А я за ним пошла и старых знакомых встретила.

– Отлично. Как раз к обеду поспели. Александр! – представляется парень и жмёт руки Нестерову и Андрею. – Есть будете, ребята? Рекомендую! У нас Катерина – феноменальный повар.

– Ну, мы не планировали напрашиваться, – отвечает Нестеров, – но и отказываться не станем. Готовы внести от себя шмат сала, батон хлеба и несколько луковиц.

– Вот и прекрасно. Прошу, стало быть, к столу. А сало-то ведь, поди, не магазинное?

– Своё. Натурпродукт! – с шутливой гордостью говорит Андрей.

– Просто прекрасно! Вот стулья – садитесь, ребята. Так вы с Катериной, значит, знакомы?

– Они из Кривых, – поясняет Катя, наполняя тарелки едой. – В былые годы мы много общались.

– Понятно. Вы кушайте, ребята, кушайте. Мы, как всегда, на целый полк наготовили, - Александр ставит на горелку чайник. – Или, может, вы выпить хотите?

– На службе нельзя, благодарю! – отказывается Нестеров.

– Нам ещё за руль сегодня, – добавляет Андрей.

– Как скажете. А что за служба, ребята? Вы не в милиции, случайно, работаете?

– В милиции, – отвечает Нестеров. – А что?

– Отлично! – Александр выглядит обрадованным. – Мы как раз к вам и хотели обратиться. А получается, вы нас даже опередили.

– Это по поводу девочки, что ли? – спрашивает Катя.

– Нет, я про иконы хотел. Но про девочку тоже можно. Только давайте сначала чаю нальём и поедим, а то холодно всё-таки. Кать, позвони, пожалуйста, нашим – скажи, что обед готов, пусть спускаются.

– Спускаются? – переспрашивает Нестеров.

– Они на лесах, в церкви, – говорит Александр. Видя, что Нестеров его не понял, он поясняет: – Церковь у вас тут в селе деревянная, ребята. Восемнадцатого века.

– Восемнадцатого… минус один – это тыща семьсот… ничего себе! – удивляется Нестеров. – А я и не знал.

– Она довольно хорошо сохранилась. А внутри у неё хоры изумительные совершенно: несколько ярусов, и дерево такое старое, как будто ты не в церковь, а на пиратский корабль попал. И раскрашены синим и золотым – хоть и облуплено всё, а красиво.

– Да уж. Жаль – так и пропадает, – говорит Нестеров с горечью.

– Может, не пропадёт. Даст Бог, спасём и отреставрируем. Надо только оформить это как следует. Но вы кушайте, кушайте, не стесняйтесь!

– Расскажи им пока про девочку, – предлагает Катя.

– Сейчас расскажу. А что ж ребята-то всё не идут?

– Говорят, неохота от дела отрываться. Я думаю, может, им туда отнести?

– Давай лучше я сам схожу, – поднимается Александр. – А ты расскажи пока. У тебя это лучше получается.

Глава 29

– О чём он говорит? – спрашивает Катю Нестеров. – Что за девочка? Не та ли, которую ты вчера привела на кладбище?

– Узнал-таки меня? А мне по твоим глазам показалось, что не узнал.

– Не сразу узнал, на самом деле. Только сегодня понял, когда тебя увидел.

– Понятно. Ну что ж – значит, сейчас я расскажу тебе одну занятную историю.

– Слушаю очень внимательно.

– Приехали мы в область пять дней назад, вечером…

– И около Кривых останавливались, да? – не удержавшись, перебивает Нестеров.

– Было дело. А откуда ты знаешь?

– Элементарно, Ватсон… Я слышал лай Тарзана тем вечером.

– А-а… Да, было дело. Но мы там недолго постояли – покурили да двинули дальше, на озеро. И весь следующий день провели там. А утром третьего дня поехали в Ямище. Ехали не спеша, по пути останавливались, фотографировали. В общем, когда прибыли на место, время уже было к обеду. Приготовили еду, пообедали… выпили – что греха таить? А вечером к нашему костру вышла девочка и попросила её накормить.

– Так. А вы?

– А мы её накормили и стали расспрашивать, откуда она и чья. Она сказала, что зовут её Настя…

– Настя? – поморщившись, переспрашивает Нестеров. Ему неприятно оттого, что девочка назвалась тем же именем, что носит его жена, и он с беспокойством думает о том, всё ли хорошо дома. – Катя, для ясности: это совершенно точно была та же самая девочка, которую ты вчера отвела на кладбище?

– Совершенно точно, – уверенно кивает Катя. – А что, её зовут не Настя?

– Насколько я знаю, нет. Её зовут Ира. Прости, пожалуйста – что было дальше?

– Так вот. Потом она сказала, что здешняя, живёт в деревне под названием Климовка и утром заблудилась в лесу. Мне ещё тогда показалось странным, что в это время года, когда уже нет ни грибов, ни ягод, которыми можно было бы увлечься, девочка могла так далеко уйти в лес от дома, чтобы заблудиться.

– Та-а-ак… И молодая не узнает… Как, ты говоришь, она деревню назвала? Климовка?

– Климовка, да. Ты знаешь, где это?

– Не-а. Впервые слышу, по-моему.

– Ну, вот и наш навигатор такую деревню в окрестностях найти не смог. А на бумажной карте, по которой мы смотрим нежилые деревни, Климовка нашлась, но штука в том, что это карта 1982 года, а деревня уже тогда была обозначена как нежилая, да и находится она километрах в сорока отсюда. На самом деле, мы бы даже ночью не обломались бы съездить в эту самую Климовку и разузнать, что там да как, но мы, признаться, выпили в тот день немало. Ну, не в дрова, конечно, были, но всё же конкретно расслабились. В общем, за руль мы решили уже не садиться и подождать утра. Девочку положили спать в моей машине вместе со мной и с Сашей. А утром она исчезла.

– Исчезла?

– Ну, если честно, это было не самое раннее утро – часов в одиннадцать мы проснулись. А девочки уже не было. И никто не заметил, когда и куда она ушла. Ну, пошутили, конечно, что, мол, перебрали накануне, вот и привиделось. Но всё равно тревожно было. Решили попробовать пробиться в деревню Климовку – вдруг с картами что-то не то? До райцентра быстро доехали, а дальше заплутали: дороги за тридцать лет изменились, они грунтовые же все… Пытались народ расспрашивать, но никто ничего толком не мог сказать. Наконец, один дед указал направление, но предупредил, что мы там, возможно, ничего не найдём, так как деревню давно упразднили в связи с укрупнением райцентра. Но мы же упёртые, нам только дай по бездорожью покататься…

– Поехали-таки?

– Поехали. И даже приехали. Только ни фига мы там не нашли. Полтора дома осталось, да и от тех уже только одно название. В общем, покрутились мы там, несколько ерундовых фотографий сделали и поехали обратно сюда. А вечером, когда стемнело, девочка опять появилась.

– Нормальная такая история… – хмыкает Нестеров. – Мистикой отдаёт.

– Не то слово. Мы трезвые в этот день были… ну, выпили пива уже на месте, но немного совсем. Сидим у костра, ржём, байки травим – и тут опять эта девочка из темноты появляется. И, как ни в чём не бывало: «Покормите меня, пожалуйста!». Ребята улыбаться перестали, чувствуется, что им не по себе. Ладно, дали ей еды, а сами сидим, думаем, что дальше делать. Саша подсел к ней и говорит: «Вот ты сказала, что ты из Климовки. А мы были сегодня в Климовке. И знаешь, что мы там увидели?» А девочка уплетает кашу за обе щеки и отвечает спокойненько: «Я не говорила, что я из Климовки. Я сказала, что я из Климановки. Ты перепутал просто».

– Занятно… – хмыкает Нестеров. – Вот Климановку я знаю, Климановка у нас есть. Вернее, была. Там тоже уже лет пятнадцать никто не живёт.

– Главное, в чём дело: конкретно слово «Климовка» мы все от Саши и услышали, он об этом с девочкой говорил и нам передал. И он вроде как засомневался: может, действительно речь шла о Климановке, а он перепутал? А девочка опять сидит, молчит, жуёт. Спокойная, как питон. А нас от её полной невозмутимости реально измена брать начинает. Посуди сам, полный сюр: ребёнок один, ночью, посреди леса – и абсолютно спокоен, как будто бы всё в порядке у него. И наоборот: мы, взрослые люди, вроде бы многое повидали в жизни, но стремаемся, как дети. Дима, наш историк, предложил её припугнуть – типа, если она нам правду не скажет, то мы ей что-нибудь плохое сделаем. Я, естественно, возмутилась: дескать, ребёнок, все дела… Возмущаюсь – а на самом деле, очень мужиков понимаю. В итоге сдаюсь… Дай ещё папиросу, пожалуйста!

– Пожалуйста, – Нестеров протягивает Кате пачку. – Если хочешь, возьми себе целиком.

– Спасибо. Может быть, и воспользуюсь… Ну так вот. Короче говоря, Саша подходит к ней и начинает:

– Давай-ка, девочка, не дури. Ты же ведь даже не знаешь, к кому ты попала!

– А к кому? – совершенно спокойно спрашивает она. – По-моему, вы – хорошие люди.

– Так что ж ты нам врёшь, если мы – хорошие люди? – прикрикивает на неё Дима. – Да и откуда ты знаешь, что мы – хорошие люди? Вот мы сейчас тебе покажем, какие бывают люди!

– Люди бывают хорошие и плохие. Плохие меня не любят и хотят меня убить, а хорошие кормят и заботятся обо мне. Поэтому я думаю, что вы хорошие, - рассуждает девочка. – Разве не так?

Веришь, нет, Серёжа – она мне в этот момент показалась просто маленьким чудовищем. Глупо, наверное, но я бросилась к ней, стала её трясти и орать, что я из неё сейчас моментально сделаю мёртвого человека, если она не скажет мне, откуда она взялась и куда нам её следует отвести завтра же, чтобы больше её не видеть. По-моему, я её немного напугала – по крайней мере, мне показалось, что у неё в глазах мелькнула хоть какая-то эмоция. Лично я, мне кажется, если бы была на её месте, обалдела бы от страха. А она – нет. Смотрит на меня и говорит: «Я поняла». Рассказала, что она из Кривых, что у неё погибла семья, а она спаслась. И что похороны должны быть назавтра, тоже рассказала. После этого мы решили её утром на похороны отвести, а до тех пор стали её сторожить: двое спят, двое стерегут. Так что ты думаешь – она зараза до утра глаз не сомкнула. Мы сидим, кофе пьём, глаза слипаются – а ей хоть бы хны. Сидит практически неподвижно и на огонь смотрит. И ребята сидят, молчат, волками на неё глядят. Обстановочка была та ещё, доложу я тебе… Никогда бы я не подумала, что взрослые люди могут так из-за ребёнка напрячься. В общем, кое-как дождались утра. А утром я взяла Тарзана и повела девочку через лес на кладбище, чтобы сбагрить людям.

– И не испугалась? Вдвоём-то с ней идти?

– Ну, я и сама ведь не аленький цветочек… - усмехается Катя. – К тому же ребята реально озверевшие были – меня они всё-таки уложили, а сами сидели всю ночь. По дороге девочка от меня один раз удрать попыталась, но споткнулась, упала – я её догнала, сгребла в охапку и потащила волоком. Потом, конечно, устала тащить, спустила её на землю, наподдала и предупредила: если повторится, то пощады ждать не стоит. Так мы и дошли до кладбища. Хочешь – верь, не хочешь – не верь.

– А сама ты, я так понимаю, светиться не собиралась, – говорит Нестеров.

– Естественно. Извини уж – воспоминания, все дела…

– Но как ты вообще оказалась здесь? Тем более, если – «воспоминания»… Ты же не любишь деревню, насколько я помню.

– Я не деревню не люблю. Я некоторые особенности людские не люблю, вне зависимости от того, город это или деревня. Просто в деревне они лично мне как-то ярче видны. Вот это вечное стремление удолбаться и жаловаться потом на жизнь, вместо того чтобы пятую точку приподнять и сделать что-нибудь – вот этого я никогда не пойму и не приму. И это при том, что однажды я тоже чуть не спилась… Ты, наверное, догадываешься, когда это было. Ну да ладно. Вот. Но, знаешь – я стала старше и с удивлением поняла, что люди иногда меняются. Вернее, люди-то, может, и не меняются, а вот их отношение к жизни может здорово измениться. Ну, вот оно у меня и изменилось. На самом деле, я ещё когда Тихона не стало, была поражена тем, с какой теплотой меня поддерживали его родители – я тогда совсем глупая была, только себя всегда во главу угла ставила. Мне казалось, что жизнь кончена, а они мне вдруг так помогли… хотя им самим, как я сейчас понимаю, было не легче. В общем, непросто, конечно, вспоминать себя и свои заблуждения. Мне тогда, городской дурочке, казалось, что деревенская жизнь – это полный мрак и бесперспективняк: сплошное пьянство и размазывание соплей по щекам: ах, как же нам всем по жизни не везёт, и отчего бы это? А в городе ведь то же самое, правильно ты мне тогда говорил. И вообще, я поняла, что дело – не в городе и не в деревне, а только в людях. Банальщина, конечно, – морщится Катя, – но, видимо, это на себе надо пройти, а чужие подсказки не работают. Сумбурно я говорю, да?

– Да не то, чтобы… – пожимает плечами Нестеров. – Нить я держу.

– Ну так вот. После того, как здесь всё это случилось, я вернулась в город. Думала, переживу как-то, затянется. Но в городе мне совсем плохо стало: целями днями ни одного лица знакомого не увидишь, зовёшь кого-нибудь встретиться – а всем вечно некогда. Причём, что самое интересное, я их понимаю. И не в них дело, а во мне – они-то остались прежними, это у меня ритм жизни изменился. В общем, людей – пруд пруди, а ты всё время чувствуешь себя в одиночестве. Две сотни номеров в телефонной книжке – а звонить, по сути, некому. Опять же – не потому что люди плохие. Но просто в голове не укладывается, как это так – взять, позвонить человеку и сказать: «Мне очень плохо, помоги мне, пожалуйста!» У каждого ведь свои трудности, каждый держится, как может – а тут ещё я такая буду навязываться. И так, день за днём, ночь за ночью – чувствую: моя верная крыша начинает съезжать. Ну, не буду в подробностях, благо прошло… Так вот. И как раз в этот момент я с ребятами познакомилась, с которыми мы сейчас сюда приехали. Неожиданно общие интересы нашлись. Я и сама не ожидала, что с таким кайфом буду кататься по бездорожью и фотографировать заброшенные дома. А ребята, как оказалось, давно уже ездят по пустым деревням, предметы старины собирают…

– И продают их потом, да? – усмехается Нестеров.

– Да кому эта рухлядь нужна? Ты думаешь, мы что-то сильно ценное находим? Всё, что было стоящего, до нас унесли. Хотя нет, – улыбается Катя, – глиняную крынку мы однажды продали. Мужик один за тыщу рублей купил – говорит, хочу-не-могу, в детстве из точно таких же крынок молоко пил.

– Ну, вообще, крынки ведь тоже могут неплохо стоить? Вопрос без подтекста, конечно.

– Да хоть бы и с подтекстом. Не эти, поверь мне. Так что не мародёры мы, и точка. Ну вот… Короче, стала я с этими ребятами общаться, чтобы с ума не сойти совсем. Однажды я рассказала им, что здесь есть село заброшенное – мне в своё время Тихон показывал – с церковью деревянной. Они заинтересовались, решили сюда вырваться.

– А чего в такое время-то? Летом сподручнее было бы.

– Это от отпусков уже зависит. Плюс не так жарко, да и комарья поменьше. Короче, ребята заинтересовались, долго архивы копали, пока ожидали поездки. А уж как сюда приехали – так они вообще в восторге: здесь ведь, помимо церкви, целая прорва домов деревянных в более-менее приличном состоянии. По идее, конечно, ребята музей хотят сделать. Но я не знаю, потянут или не потянут – дело долгое, трудное, и рано ещё об этом говорить…

Посидели немного, помолчали.

– Так значит, ты точно знаешь, что Тихона больше нет? – спрашивает Нестеров. – Извини за вопрос.

– Не извиняйся, я бы тоже на твоём месте спросила. Да, я думаю, что он погиб.

– То есть, бесспорных доказательств у тебя нет?

– Прямых – нет. Для меня самое бесспорное доказательство – это то, что за несколько лет он ни разу не вышел со мной на связь.

– А откуда взялся Тарзан? Как ты его нашла?

– Это он меня нашёл. На вокзале, когда я уезжала в город продлить себе отпуск – это было спустя несколько дней после их исчезновения. Тарзан был весь грязный, худой, а в зубах держал измазанный грязью кусок толстой ткани. Я не сразу поняла, что это такое – я тогда вообще невменяема была. Уже потом оказалось, что это был рукав тихоновой куртки. Когда я вернулась, я попыталась сделать так, чтобы Тарзан отвёл меня туда, откуда он пришёл. Сначала мне показалось, что он меня понял – но он всё время уводил меня на какие-то болота, и я пару раз чуть не утонула. Вот и вся история. А теперь давайте я покажу вам церковь. Там есть, на что посмотреть.

Глава 30

Потемневшая от времени церковь почти что скрыта от глаз густой древесной порослью. Тем не менее, она сохраняет остатки былого изящества, несмотря на мох, местами обильно покрывающий её стены, и заметные кое-где дыры между разошедшимися брёвнами.

– Представляете, какая это была красивая церковь, когда в селе ещё жили люди? – говорит Катя. – Идите сюда, мы здесь проход прорубили к дверям.

Двери, составленные из толстых тяжёлых досок, открываются неожиданно легко.

– Вы их смазали, что ли? – спрашивает Андрей.

– Конечно. Знаете, какой скрип раньше стоял? – Катя перебивает сама себя: - Значит, так. Сейчас, как войдёте, будьте осторожны: сверху головой о доски удариться можно, а снизу пол гнилой. В общем, идите за мной и будьте внимательны.

Пройдя через небольшой коридор, усыпанный сухой листвой и кленовыми семенами, они оказываются перед лестницей с резными перилами.

– Третья, пятнадцатая и двадцать вторая ступеньки шатаются, – предупреждает Катя. – Их лучше переступить. Смотрите справа, мы там мелом номера написали.

Поднявшись по лестнице, они попадают на крытую галерею с большими вытянутыми по горизонтали окнами, в которые нахально заглядывают молодые ветви деревьев.

– Внимание! – торжественно говорит Катя и открывает двустворчатую дверь, ведущую собственно в помещение храма.

Внутри помещения оказывается неожиданно просторно. Несмотря на свисающие тут и там клочья разноцветной материи, некогда использованной для обивки, стены изнутри выглядят гораздо более надёжными, чем снаружи. Прямо над головой начинаются хоры – видна ведущая туда узкая винтовая лестница. По бокам, справа и слева – два ряда окон с ржавыми резными решётками. Часть окон закрыта ставнями, часть открыта, и проникающего сквозь них света хватает, чтобы не спотыкаться о многочисленный мусор, валяющийся тут и там. Потолок был некогда расписан, а до того оштукатурен – но теперь штукатурка во многих местах осыпалась, поэтому росписи видны лишь фрагментарно. Посередине помещения стоят самодельные леса, перемещаясь по которым, два человека с маленькими фонариками, закреплёнными на головах, делают какие-то пометки на остатках резного иконостаса и в своих записных книжках. Александр даёт им снизу какие-то указания.

– У нас гости? – завидев вошедших, недовольно спрашивает один из людей, ещё не знакомых Нестерову с Андреем.

– Всё нормально, Лёша, это свои, – объясняет Александр. – Мы же хотели позвать участкового…

– Тогда ладно. Говорю сразу: мы ничего не нарушаем. Хотя, конечно, своевольничаем… Мы наносим маркировку, которая пригодится при реставрации церкви. Хотя сами ещё даже не получили разрешения на реставрацию. Но это только вопрос времени и нервов. Если, конечно, прямо здесь и сейчас у вас нет возражений.

– Если бы всем этим кто-то занялся, я был бы только за, – говорит Нестеров. – Так что возражений у меня нет.

– Обратите внимание, какие здесь хоры! – вступает в разговор второй человек, тем временем спустившийся с лесов.

Деревянные хоры с множеством резных деталей, действительно, впечатляют. Мастера сумели сделать так, чтобы конструкция выглядела изящной и в то же время величественной: из двух ярусов хорошо освещён только нижний, а верхний теряется в царящем под потолком полумраке, так что создаётся ощущение, будто виден только один край колоссального сооружения. Нестеров понимает, что имел в виду Александр, когда сравнил хоры с деталью пиратского корабля.

– Я, конечно, не специалист, – пожимает Нестеров плечами, – но мне нравится.

– Собственно говоря, как раз нужно будет сейчас туда подняться, – говорит Александр. – Только нужно быть осторожным: дерево старое, не провалиться бы. Рекомендую идти по одному, а я снизу буду направлять. А если, не дай Бог, упадёте – что ж, буду ловить.

– Я пойду первым, – говорит Нестеров. – Куда идти? По лесенке?

– По лесенке, да. И осторожно, там пара ступенек есть подозрительных. Дима, дай человеку фонарик, пожалуйста!

Нестеров делает несколько шагов по винтовой лестнице. Ступеньки довольно высокие и крутые, так что при подъёме те из них, что находятся выше, оказываются перед его глазами, и он с интересом отмечает, что пыли на них практически нет.

– Вы здесь подметали, что ли? – спрашивает он.

– Нет. А что?

– Больно уж чисто… Ладно – перехожу на первый ярус.

Нестеров влезает на площадку первого яруса и с интересом осматривается.

Отсюда хоры ещё больше напоминают помещение на корабле – не хватает только морской качки, подвесных светильников и каких-нибудь свёрнутых канатов в углу. Однако здесь ничего этого нет – только площадка прямоугольной формы, три стороны которой примыкают к стенам церкви, а четвёртая, обращённая к алтарю, огорожена сплошными перилами высотой немногим более метра. Вдоль перил изнутри идёт ряд деревянных полуколонн, некогда выкрашенных в золотой цвет и по форме напоминающих непонятный предмет, найденный Нестеровым на пепелище дома Игнатовых. В стене, противоположной алтарю, есть окна, но все они закрыты ставнями.

«А пыли нет и здесь, – отмечает про себя Нестеров. – Занятно…»

– Перехожу на второй ярус! – громко комментирует он свои действия.

– Давай! Только осторожно!

На верхней площадке светлее – здесь также есть окна, и одно из них приоткрыто. Нестеров поднимается на последнюю ступеньку – и присвистывает от удивления.

– Ну что? Как тебе? – интересуются снизу.

– Некисло, ребята… – протягивает Нестеров. – Вообще ни разу не кисло!

Площадка верхнего яруса хоров заполнена вещами. Вдоль стен разложены и расставлены видавшие виды санки и лыжи, корзины и вёдра, лопаты и вилы. На причудливом, наверняка оставшемся здесь ещё с давних времён деревянном небольшом столике и вокруг него лежат кипы старых книг, каких-то бумаг и фотографий. В углу – явно лежанка: подобие спального места из сухого сена. В другом углу склад тряпья: вперемешку лежат предметы верхней одежды, пожелтевшие от времени изящные кружевные салфетки, рубахи, какие-то заскорузлые сапоги и лапти. В глаза Нестерову бросается, что за исключением столика здесь нет ни одного предмета, который не смог бы сюда затащить ребёнок.

«Разные вещи… Вам было бы неинтересно…» – вспоминается вдруг ему, и он болезненно морщится, осознавая абсурд происходящего и одновременно чувствуя себя как никогда сбитым с толку.

– Там было ещё кое-что, – говорит Александр, когда Нестеров спускается.

– Иконы… – понимает Нестеров.

– Верно. Иконы. Но мы их в машину убрали для пущей сохранности.

Они возвращаются к автомобилям, и Нестеров впервые видит наяву и в цвете то, что видел до сих пор лишь на случайных чёрно-белых фотокарточках, кем-то снятых во время застолья – иконы, украденные у выпивохи-железнодорожника.

– Где вы их нашли? – спрашивает он.

– Возле столика стояли. К стенке прислонённые.

– То есть, они не были спрятаны? – уточнил Нестеров.

– Ну как… Если с лестницы поглядеть, то не увидишь за всем этим хламом. А так-то да, как будто для красоты кто-то расставил.

– Понятно… - хмурится Нестеров. На самом деле, ему ничего не понятно.

– Может, чайку? – предлагает Александр. – Или вам уже пора в дорогу?

– Да можно бы и чайку, – соглашается Нестеров. – А то не май месяц, всё-таки. И давайте на «ты». Только чур без неуважения.

Пока пьют чай, идёт необременительный разговор. Александр и Катя вспоминают то время, когда они познакомились.

– Я в компьютерной фирме работал, - рассказывает Александр. – В суппорте. Ну, клиентская поддержка. А мы только-только начали встречаться, буквально накануне в кино сходили, потом в кафе посидели, поболтали – и по домам. Вроде бы не испугались друг друга – короче говоря, ситуация предполагала некое продолжение общения. И вот сижу я на телефоне, на горячей линии, а мне Катя звонит на мобильный. Я ей и отвечаю на автомате: «Здравствуйте, меня зовут Александр, чем я могу вам помочь?». Она разозлилась, трубку бросила…

– Я подумала, что он издевается, – поясняет Катя. – Или что он таким образом меня отшивает. Я простудилась, да и вообще не в духе была – дай, думаю, позвоню Сашке, может, он мне что хорошее скажет. А тут такое… В общем, швырнула трубку, сижу злая. Потом думаю: фигню я затеяла, надо бы извиниться. Звоню ему снова – а он мне опять: «Здравствуйте, чем я могу вам помочь?»

История незатейливая, но Катя с Александром так живо и весело её рассказывают, что Нестеров невольно отвлекается от своих мыслей и начинает улыбаться.

«Кажется, неплохой мужик попался нашей Катерине, – думает он. – Ну, дай то Бог!»

Наконец, чай допит, посуда вымыта и убрана.

– Вас подвезти? – спрашивает Александр.

– Не нужно, спасибо. У нас здесь машина недалеко. Пешком даже быстрее выйдет.

– Ну, тогда с Богом, ребята. Рады знакомству.

– И вам не скучать. Ещё свяжемся!

Глава 31

С дороги Нестеров звонит Насте.

– Как ты там? Всё ли в порядке?

– Всё хорошо. Еду на вечер сготовила, сейчас с Ирой играю. Ты поздно приедешь?

– Надеюсь, что нет. По крайней мере, к ужину постараюсь быть.

Однако именно в этот день на него сваливается столько работы, что домой он возвращается только в двенадцатом часу ночи.

В избе жарко, натоплено. Настя и Ира спят. Не зажигая верхнего света, Нестеров проходит в комнату – он хочет взять с письменного стола книгу, чтобы почитать за чаем. Однако книги он не находит, а вместо этого его рука натыкается на что-то мягкое и бумажно шуршащее.

– Что за чёрт? – думает он и включает настольную лампу.

На столе лежат гирлянды бумажных цветов – ровно такие же, какие он видел во время пожара на груди у Натальи.

Свет лампы будит Настю.

– О, ты вернулся, – говорит она. – Ужинать будешь?

– Настя! – Нестеров внимательно смотрит ей в глаза. – Настя, что это?

– О чём ты? – Настя приподнимается на локте. – А, это? Это мы с Ирой играли. Она учила меня складывать цветы из бумаги. А что?

– Всё в порядке. Мне просто понравилось, – лжёт Нестеров. – Ты спи, я чаю попью и приду.

Чтобы стряхнуть с себя неприятное чувство, он умывается холодной водой, наливает себе горячего крепкого чаю и выходит во двор.

Ночной воздух бодрит и успокаивает. Нестеров с удовольствием вдыхает его полной грудью и понимает, что здесь, под покровом осенней ночи, в ветреной и влажной темноте он чувствует себя гораздо комфортнее, чем в доме. Дай ему волю, и он никогда не вернулся бы внутрь, или вернулся бы только затем, чтобы забрать с собой Настю и идти куда глаза глядят – в ночь, в холод, в осень – куда угодно, лишь бы не оставаться здесь.

«Ты демонизируешь ребёнка, – говорит он сам себе. – Неужели ты вправду веришь, будто Ира как-то связана с бандитами или, больше того, могла совершить убийство?»

Нестеров ждёт, что его мозг произведёт обычную работу: взвесит информацию, выставит аргументы за и против, проанализирует их и сделает в конечном итоге выводы, позволяющие склониться к той или иной точке зрения. Однако мозг упорно не хочет работать по привычному алгоритму.

«Это всего лишь девочка, – вновь повторяет про себя Нестеров. – Да, она странная: ходит гулять по ночам и не боится того, чего принято бояться. Возможно даже, что у неё не все дома. Но это вовсе не значит, что здесь есть что-то большее, чем то, что здесь есть».

Вновь тишина – мозг не работает в заданном направлении, как ты ни бейся.

По опыту Нестеров знает, что в такие моменты нужно заставить себя успокоиться и подождать развития ситуации: либо что-нибудь прояснится, либо голова придёт в норму и выдаст требуемый результат размышлений. Однако усталость последних дней играет с ним злую шутку: ему начинает казаться, будто причина «пробуксовки» таится только в нём и это именно он не способен связать воедино обрывки находящихся в его распоряжении нитей, в то время как разгадка происходящего лежит на самой поверхности. Нестеров знает, что скоро это ощущение пройдёт и ситуация разрешится – однако он полон каких-то неясных, смутных сомнений.

«А ну как не разрешится? – думает он. – С чего я вообще решил, что всё всегда должно разрешаться?»

Нестеров и сам не может точно сказать, что именно он имеет в виду. Он чувствует лишь, что жизнь проверяет его на прочность, и впервые в жизни он не уверен в том, что у него хватит ума, сил и удачи пройти эту проверку.

Не так же ли чувствовал себя его однофамилец, авиатор Нестеров, когда выполнял свою знаменитую мёртвую петлю? Всё вроде бы сто раз просчитано, но всё равно, когда вниз головой с самолётом уходишь в пике, на душе холодок: а вдруг?..

Так ни до чего с самим собой и не договорившись, Нестеров возвращается в дом, чувствуя себя совершенно сбитым с толку и выбитым из колеи. Несмотря на усталость, спится ему плохо, он всё время ворочается и поглядывает, на месте ли Ира. Но Ира спит, не просыпаясь, до самого утра.

Глава 32

Психологическая работа с детьми младшего школьного возраста в районе ведётся сотрудниками детского дома, которым заведует Марина Владимировна Серова.

В назначенный день Нестеров везёт Иру к психологу. Ира выглядит подавленной и безучастной, хотя и Настя, и сам Нестеров накануне долго и ласково объясняли, что ей предстоит.

– Марина Владимировна – очень хорошая женщина, – убеждала Настя. – Она ничем тебя не обидит, просто хочет помочь.

– Мне не нужна помощь, – коротко ответила Ира.

– Вот ты знаешь, что я работаю милиционером, – подключился к разговору Нестеров. – А быть милиционером – очень серьёзное дело. Есть множество правил, которые я обязан соблюдать. Одно из таких правил состоит в том, что я обязан показать тебя этому доктору.

– Я хочу просто остаться здесь. Почему я не могу остаться? – упорствовала Ира.

– Разве ты не понимаешь, что если ты не поедешь к Марине Владимировне, то тебе не позволят остаться здесь?

– Кто мне не позволит-то? – зло усмехнулась Ира. – Кто мне запретит?

– Закон запретит, – ответил ей Нестеров. – Закон не позволит.

– Какой глупый закон! – фыркнула девочка.

– Ира! – Нестеров чуть повысил голос. – Пойми: если ты хочешь остаться здесь, тебе придётся нас слушаться. Иначе мы не сработаемся. В смысле, не договоримся. Ты можешь поверить, что ни я, ни Настя не хотим тебе ничего плохого?

– Я никуда не поеду, – упорно твердила Ира. – Не понимаю, зачем я должна это делать.

Ночью Нестеров почти не сомкнул глаз, следя, чтобы Ира никуда не уходила. Несколько раз она порывалась пойти в туалет – тогда он вставал и сопровождал её, стоя за дверью туалета так, чтобы она не могла выйти оттуда незамеченной.

– Что ты делаешь? – рассердилась на него Настя. – Так ты никогда не добьёшься её доверия.

– Интересно! – не удержавшись, вспылил в ответ Нестеров. – Интересно, кто она такая, что это я должен добиваться её доверия, а не она моего?

– Не забывай, что она ребёнок, – в который раз назидательно напомнила Настя. – Не забывай!

В общем, в дорогу Ира собиралась без желания – впрочем, тихо и безропотно.

– Мне кажется, мы делаем что-то не то, – тихо говорила Настя Нестерову, чтобы Ира их не слышала.

– Я делаю то, что я должен делать, – твёрдо отвечал Нестеров. – Как ты однажды правильно заметила, я – милиционер. И я делаю то, что должен делать.

Марина Михайловна лично выходит встретить прибывших.

– Здравствуй, – мягко, но весомо говорит она Ире. – Меня зовут Марина Михайловна, и по всем вопросам ты можешь обращаться ко мне.

– Я очень хочу спать, – говорит Ира.

– Что ж, – не теряется Марина Михайловна. – Тогда мы сейчас организуем для тебя спальное место. Ты любишь спать на кровати с панцирной сеткой?

В глазах Иры вспыхивает интерес.

– Я не знаю, что это такое, – говорит она. – Вы мне покажете?

– Покажу. Пойдём, – Марина Михайловна уводит Иру, знаками показывая Нестерову и Насте, чтобы они не ходили за ними, но дождались её возвращения.

– Мы делаем что-то не то, – опять повторяет Настя, когда они остаются одни.

Нестеров гладит её по плечу.

– Посмотрим, Настя. Поживём – увидим.

Спустя где-то полчаса Марина Михайловна возвращается.

– Девочка спит, – сообщает она. – С удовольствием легла в постель и тут же уснула.

– Будто ей дома не спалось, – пожимает плечами Нестеров. – Всю ночь почти не спала.

– Серёжа, – убедительно говорит Марина Михайловна, – у девочки стресс. Некоторые люди от стресса путают дни и ночи, некоторые страдают бессонницей. Человеческий организм вообще крайне индивидуально реагирует на стрессы. Ты мне скажи лучше: ты хотел присутствовать, когда мы будем её опрашивать?

– Я-то хотел бы, – отвечает Нестеров. – Однако мне кажется, что у нас с ней нестыковка какая-то. Думаю, моё присутствие будет её смущать.

– Тогда вы спокойно можете ехать по своим делам. Когда будет нужно, я позвоню, и вы сможете её забрать. Не беспокойтесь, всё будет в порядке.

Вечером Марина Михайловна звонит Нестерову.

– Ира проснулась, мы с ней поговорили, но сейчас она опять спит. Думаю, есть смысл оставить её здесь до утра. Кстати, ей страшно нравится эта кровать с панцирной сеткой. Главное, она старая, подобшарпанная – я-то боялась, что ей не понравится. А она даже когда не спит, слезать с неё не хочет. Сидит и подпрыгивает на сетке. Довольная!

– Ну и слава Богу, – говорит Нестеров. – Я рад, что ей у вас хорошо.

– Ты заезжай тогда завтра, поговорим. Сможешь?

– Смогу. Утром буду.

Нестеров колеблется, но всё же говорит то, что считает нужным сказать.

– Марина Михайловна, скажите, пожалуйста – вы мне верите? Верите, что я не сошёл с ума?

– Конечно верю, Серёжа. Но почему ты спрашиваешь? Что-то случилось?

– Ничего не случилось, Марина Михайловна. Но вот я вам сейчас скажу – а вы постарайтесь мне просто поверить, хорошо?

– Ну, ты мне сначала скажи, а я уже разберусь… Что за намёки такие?

– Говорю как есть, Марина Михайловна. Хотя это может звучать, как бред. В общем, на вашем месте я посадил бы её под замок на ночь. Или хотя бы следил за ней, чтобы она никуда не ушла.

– Серёжа! – голос Марины Михайловны становится строгим. – Я не знаю, что заставляет тебя так говорить, но я очень удручена слышать от тебя такие вещи. Ребёнок только что потерял родителей, и то, что ты говоришь, не поддаётся моему разумению. Давай договоримся так: ты этого не говорил, и я этого не слышала. Иначе, прости, я буду думать о тебе очень плохо.

– Хорошо, Марина Михайловна. Извините. Молчу.

– Вот и славно. Отбой.

Нестеров кладёт телефон в карман и вздыхает.

– Бред, – тихо произносит он. – Бред-бред-бред…

Глава 33

Утром Нестеров, как договорился, приезжает к Марине Михайловне.

– Что я могу тебе сказать? – говорит она ему. – Исключительно интересная девочка.

– Правда? – Нестеров не находит ничего лучше, чем это неуместное слово.

– Правда, – совершенно серьёзно отвечает Марина Михайловна.

– Тогда я вас внимательно слушаю, – говорит Нестеров. – Мне крайне важно знать, что вы думаете.

– Девочка показалась мне очень интересной, – повторяет Марина Михайловна, – так что беседу с ней я провела лично. Прежде всего должна сказать, что смерть родителей произвела на неё очень глубокое впечатление. Настолько глубокое, что она замкнулась в себе.

– Если честно, я думал, что она всегда была замкнутой.

– Это не первая смерть, с которой она сталкивается. В своё время у неё умерли две тётки, сёстры матери – практически одна за другой.

– Да. Я знаю об этом.

– Этот удар – смерть близких людей – вызвал у неё притупление чувств: спасаясь от стресса, её мозг начал воспринимать мир как бы с материальной, а не с эмоциональной точки зрения, потому что проще терять предметы, нежели живых людей, наделённых мыслями и чувствами. Отчасти этому способствовал всё время находившийся перед её глазами пример матери, которая, при всём моём сочувствии к ней, была практически лишена способности разумно мыслить и представляла собой существо, которое ребёнок вполне мог рассматривать не более как одушевлённый объект, что-то вроде растения, да простит меня Бог. Она рассуждает примерно так: «Люди бывают живые и мёртвые. Живые дышат, ходят, едят и делают другие вещи. Мёртвые не дышат, не ходят, не едят и не делают ничего». О том, что люди испытывают какие-то чувства, она научилась не думать.

Нестеров вспоминает, о чём ему рассказывала Катя в Ямище.

– Да, я знаю, что у неё бывают рассуждения, построенные по такой схеме, – говорит он. – Вы думаете, это пройдёт?

– Это пройдёт. Конечно, не сразу. Далеко не сразу. Нужно много терпения и заботы. Иногда это будет вызывать раздражение. Но нужно помнить о том, что перед нами – ребёнок, ставший жертвой жестоких обстоятельств.

– А можно как-то способствовать тому, чтобы это скорее прошло?

– Можно. Здесь нужно обращать внимание на её пристрастия и интересы – на то, что ей нравится, что вызывает в ней эмоции. Например, я обратила внимание, что утраченная Ирой способность сопереживания живым существам с низведением их до степени простых предметовскомпенсирована тем, что к предметам, которые кажутся ей интересными или красивыми, она относится практически как к живым существам. Оказалось также, что она любит работать руками, создавать предметы – как она говорит, «давать им жизнь». Кроме того, она наблюдательна и любознательна, и совокупность этих её черт и качеств находит своё выражение в том, что она любит своими руками воспроизводить предметы, которые ей нравятся, и делает это довольно умело. Вполне вероятно, именно такая работа станет той спасительной тропинкой, которая приведёт её назад к людям.

В кармане халата Марины Михайловны звонит мобильный телефон.

– Прости, я сейчас, – извиняется она и нажимает кнопку. – Да, я слушаю.

– Марина Михайловна! Ира Игнатова у вас? – слышит Нестеров в тишине кабинета голос, доносящийся из трубки.

– Нет, не у меня. А почему вы спрашиваете? Что? Как?!

– Ушла? – полуутвердительно говорит Нестеров, когда Марина Михайловна кладёт трубку.

– Ушла… – растерянно отвечает Марина Михайловна. – Но как… Откуда ты знал?

– Я не знал. Это было только предчувствие.

В кабинет вбегает встревоженная нянечка.

– Я думала, она спит!.. – объясняет она. – А она одеяла взяла и положила так, как будто кто-то лежит. Я и не трогала…

– Меня теперь посадят, – с тихим ужасом произносит Марина Михайловна. – Это конец.

– Никого не посадят, – убедительно говорит Нестеров. – На то я и участковый. И вы здесь, Марина Михайловна, ни при чём. А вот поиски надо организовать, и немедленно.

Поиски длятся несколько дней, но ни к чему не приводят.

Глава 34

Очередь движется медленно. Кассирша не спеша щёлкает счётами. Под потолком лениво жужжит последняя осенняя муха и время от времени шкворчит, то вспыхивая, то потухая, неисправная лампа дневного света.

Люди в очереди ведут между собой негромкие разговоры. За спиной Нестерова тоже происходит такой разговор. Будучи занят своими мыслями, Нестеров вначале не обращает на него внимания. Однако разговор хоть и ведётся тихо, но напор его возрастает – и вот, наконец, он становится чуть громче, чем нужно, чтобы его не замечать.

– Я тебе говорю: они все продались, – убеждённо вещает тонкий, чуть дребезжащий мужской голос. – С ментами связываться только себе дороже. Это ж волчары настоящие – хищные и жадные. Тьфу, отродье! – голос говорящего дрожит от ненависти и «праведного» гнева.

Нестеров внешне остаётся невозмутимым, а в душе посмеивается. Его давным-давно уже не злят подобные разговоры.

– Прогнило всё, вся вертикаль их хвалёная! – продолжает гневаться обладатель голоса. – Не знают, как ещё извернуться, чтобы денежки из народа выкачать. Иномарок себе напокупают, домов понастроют, заборов, это… понавтыкают вокруг, пятиметровой высоты… чтобы не видели люди, значит, как они там жируют!

«Поглядел бы ты на мою «иномарку»! – думает Нестеров. – И на штакетник вокруг моего дома тоже поглядел бы!»

– Слушай, не может быть всё так плохо, – отвечает второй голос. – Ты мне факт дай, тогда я тебе поверю.

– Да какие там факты? – кипятится первый. – Ты на ряхи их посмотри – все поперёк себя шире! – и говорящий, видимо, корчит рожу, потому что по очереди проносится смешок. – А главное, сами себя защищают так, что пальцем не тронь! Статья там, за сопротивление-то. Он тебя по карманам, значит, шмонает – а ты стой и молчи, потому как статья. Он тебя в печень дубинкой бьёт, а ты терпи: статья! Нет бы это… по-мужски взять, разобраться: он тебе двинул, ты – ему, помахались и разошлись. Так нет же, только молчать остаётся. Всю жизнь так и молчим, да. А они кровь из нас пьют. Тьфу, отродье!..

– Ты тихо… здесь участковый… - слышит Нестеров шепотки: кто-то узнал его. Но расходившийся говорун уже закусил удила:

– А что мне тот участковый? – хорохорится он. – Я бы того участкового… – и далее следует яркое описание предполагаемых действий.

И тут Нестеров не может не ответить: вызов брошен, люди вокруг понимают ситуацию и ждут, как он отреагирует.

Нестеров резко поворачивается назад и хватает «борца за правду» - щуплого мужичка с отёчным, каким-то слюнявым лицом – за грудки.

– А ну-ка пойдём, выйдем! – грубо говорит он. – Поговорим за родную милицию! Без протокола. По-мужски, как ты хотел. Один на один. Ну?

Мужичок теряется.

– Чо хоть ты? Я ж ничего, ничего… – бормочет он и вдруг резко дёргается, чтобы улизнуть. Однако Нестеров крепко держит его за куртку, и попытка кончается неудачей. Тогда мужичок начинает истошно вопить:

– Братушки, инвалида бьют! Произвол! Отпустите!

– Стоять спокойно, гнида! – громко и чётко говорит Нестеров. – Тебя пока что никто не бьёт. И ты слушай сюда, что я тебе сейчас скажу, – он приближает лицо к лицу мужичка. – Вольно тебе по паршивым овцам обо всём стаде судить! А менты-то разные бывают, братушка! – Нестеров криво ухмыляется. – И за участкового ответишь. Я участковый. И я не стану законом прикрываться – айда поговорим? Один на один.

Толпа одобрительно гудит – людям нравится, как Нестеров «отбрил» зарвавшегося оратора.

– Чо хоть ты? Ну чо хоть ты? – опять бормочет мужичок. - Я же инвалид, чо ж ты так-то…

– Вот что, инвалид драный! – говорит Нестеров. – Ну-ка, шагом марш отсюда! И чтоб больше я тебя сегодня не видел. Ясно?

– Да, выведите его, выведите! – подаёт голос продавщица. – Он с утра достаёт. Деньги клянчит, хамит почём зря…

– Я хлеба хотел купить! – взвизгивает мужичок.

– Хлебной ты хотел, а не хлеба! Ишь, налил бельма!

– Цыц! – цыкает Нестеров на продавщицу и на мужичка разом и достаёт из кармана несколько монет. – Зина, дай ему, пожалуйста, хлеба. И пусть идёт отсюда.

Продавщица передаёт Нестерову батон белого хлеба. Нестеров одной рукой берёт батон, другой рукой выволакивает почти не сопротивляющегося мужичка из магазина на улицу.

– Держи! – суёт он ему в руки батон. – И больше сюда не приходи сегодня.

На лице мужичка написана крайняя степень обиды, но не подчиниться он опасается. Цепкими пальцами он хватает батон и суёт его за пазуху, потом разворачивается и начинает медленно удаляться. Пройдя несколько шагов, он лезет в карман и достаёт оттуда пачку папирос, при этом из кармана выпадают грязный носовой платок и продолговатый белый предмет, в который Нестеров впивается глазами. Это маленькая белая полуколонна – точно такая же, как та, что он нашёл на пожарище.

– Стоять! – рычит Нестеров, бросается вперёд и хватает мужичка за шиворот.

– Да что такое, начальник?

– Что это? – спрашивает Нестеров, тыкая пальцем в лежащую на асфальте полуколонну.

– Не знаю… – мямлит тот.

- Что это, я тебя спрашиваю? – Нестеров пригибает голову мужичка вниз, подбирает предмет и подносит к его лицу. – Что это и где ты это взял?

– Я не знаю, что это. Я нашёл…

– Где нашёл?

– А что, это преступление? – неожиданно агрессивно вскидывается мужичок.

– Я тебя сейчас по подозрению в двойном убийстве закатаю, если ты будешь выделываться! – угрожает Нестеров. – Быстро говори – где взял?

– Нашёл на дороге. Честное слово!

– Где именно? Когда нашёл?

– С неделю назад. Точнее не скажу.

– Здесь, в райцентре?

– Да.

– Место показывай! Быстро!

– Туда идти надо. Долго.

– Ничего, дойдёшь. Если проблем не хочешь.

– И ты, что ли, со мной пойдёшь? Своими ногами?

– Своими ногами, – усмехается Нестеров. – Лимузина у меня нету.

Глава 35

Идти им приходится минут около сорока. Позади остаются магазины, площадь с памятником Ленину, в лице которого проглядывают неожиданные монгольские черты, и сквер, где в зарослях травы лежит одинокая могильная плита с надписью о том, что под ней в 1919 году был похоронен «убитый белобандитами» красноармеец Крюков.

«Какие, к чёрту, белобандиты в наших краях? – задумывается вдруг Нестеров. – Неужели здесь всё же была гражданская?»

Пройдя мимо полуразрушенной церкви на старом кладбище и мимо новой, свежеоштукатуренной, на холме у реки, они останавливаются: мужичок просит разрешения закурить. Нестеров разрешает, закуривает сам – и они курят, опершись руками о перила моста и глядя вдаль.

– На посёлок, стало быть, идём? – говорит Нестеров.

– На посёлок, да. За мостом сразу направо, и по старице можно путь срезать, – мужичок показывает рукой примерное направление.

Какое-то время курят молча.

– А чем тебе всё-таки менты не угодили? – нарушает тишину Нестеров. – Ты просто так ругаешься или у тебя действительно что-то случилось?

– Случилось… Да ничего не случилось! – опять взрывается мужичок: – Ну просто все же всё и так знают!

– Что знают-то?

– Ну, что менты продажные сволочи. Тьфу, отродье! – мужичок на секунду забывается, а потом, понимая, что опять хватил лишнего, замолкает и начинает опасливо коситься на Нестерова.

– Эх ты, зомби! – насмешливо говорит Нестеров, сшибая указательным пальцем огонёк с папиросы. – Диванное войско, сарафанное радио! «Сам не видел, но сосед сказал…» Ладно. Давай, докуривай и пойдём.

Сразу за мостом они спускаются по лесенке и идут по старице – старому руслу реки, затапливаемому только в половодье. Вскоре мужичок приводит Нестерова на одну из самых глухих улиц на окраине райцентра.

– Вот здесь, стало быть, я эту штуку и нашёл, – говорит он.

– Точное место покажи.

– Дальше, – мужичок делает шаг вперёд, но Нестеров его удерживает.

- Ты это… не разгуливай, не отсвечивай тут особо. Словами расскажи, где нашёл.

– Дом по левой стороне видишь? Где второй этаж оранжевым выкрашен. Вот за ним проход есть… Ну, типа улочки, только узкий, машина еле проедет. Там я её и нашёл.

– Понятно. А сам ты там что делал?

– Спал в лопухах, – с какой-то гордостью отвечает мужичок.

– Не врёшь? – Нестеров грозно глядит на него.

– Не вру, честное слово!

– Тогда всё. Свободен!

Мужичок уходит обратно в старицу. Нестеров опять закуривает и осматривается.

Раньше, до революции, эта улица вдоль реки считалась одной их самых красивых и уютных в городке. Зажиточные люди охотно строили здесь свои дома – просторные и добротные, с кирпичными первыми этажами и большими застеклёнными верандами. Потом пришла революция. Часть домов была разграблена и разрушена, а часть перешла новым владельцам, причём со значительным уплотнением: дом, в котором раньше жила одна семья, мог быть разделён на пять, десять, а то и пятнадцать квартир. Новые хозяева, жившие в тесноте и бедности, а оттого - в постоянном остервенении, не особо заботились о сохранении внешнего и внутреннего облика своих жилищ, и некогда красивые дома быстро потеряли своё изящество. «Элитный», как сказали бы сейчас, район для зажиточных граждан стал бедной и грязной рабоче-воровской окраиной. А когда ещё и река изменила русло, район потерял последние остатки былого уюта и из него постарались выехать все, кто хоть как-то мог себе это позволить. С тех пор часть домов была уничтожена пожарами, да так и не восстановлена, ещё какая-то часть лишилась хозяев и достаивает свой век в заброшенном, полуразрушенном состоянии, а кое-где продолжают жить люди, но в целом район являет собой удручающее зрелище.

Нестеров стоит у дощатого забора, возле старого раскидистого дерева, и оглядывается, пытаясь понять, в какой из окрестных домов преступники могли приносить награбленное. Сам дом с оранжевым вторым этажом, указанный мужичком, не подходит – он выглядит хоть и ветхим, но более-менее ухоженным, к тому же во дворе девочка-подросток развешивает бельё – нет, вряд ли это тот дом. Нестеров в раздумье переводит глаза со строения на строение – и всего долю секунды мешкает, когда вдруг слышит за спиной быстрое движение. Но этой доли секунды оказывается достаточно, чтобы попасться в ловушку.

– Стоять на месте! Не дёргаться, застрелю! – слышит он за спиной негромкий, но жёсткий голос, и чувствует, как под лопатку ему тычут оружие. Чья-то рука проворно ощупывает его одежду.

– Да ты не при исполнении, что ли? – удивляется голос за спиной. – Даже оружия не взял…

Вокруг всё по-прежнему неторопливо, размеренно и беззаботно. Девочка во дворе продолжает буднично развешивать бельё. В дальнем конце улицы мужик на плечах тащит куда-то широкую доску. Пробегает собака. «Вот так вот всё и будет однажды, - приходит в голову Нестерову ненужная мысль. – Только тебя самого уже не будет».

– Шалишь! Мы ещё повоюем! – внутренне возражает себе Нестеров. И в этот момент ему на голову ловко надевают холщовый мешок.

– Дёрнешься – пристрелю, – говорит голос. – Теперь так: девяносто градусов вправо и – шагом марш! Но не спеши, здесь ноги переломать можно. Если будешь меня слушаться – останешься живым и здоровым. Вперёд!

«Похоже, всего один человек, – думает Нестеров. – Ладно, посмотрим…»

Он делает аккуратный шаг. Под ногами глухо стукают доски.

«В глубь дворов идём. По настилу», – понимает Нестеров.

Откуда-то издалека до его слуха доносятся звуки – приметы жизни: играет музыка, звонко перекликаются детские голоса. Но рядом – справа и слева от дороги, по которой ведут Нестерова – всё тихо. Только как будто бы иногда удаётся различить дыхание преступника за спиной. И этот чёртов мешок на голове воняет чем-то – скисшим хлебом, что ли, и как будто овощами какими-то – не то чтобы сильно, но довольно противно…

Доски под ногами кончаются, начинается земля. Коленей касаются какие-то высокие травы.

– Левее бери! – командует преступник. – И осторожнее, мне не нужно, чтобы ты свернул себе шею. Но если рыпнешься, так и знай – пристрелю.

Они идут ещё довольно долго, поворачивая то вправо, то влево – так, что под конец Нестеров уже очень сильно не уверен, что смог хотя бы приблизительно проследить направление.

– Стой, раз-два! – раздаётся за спиной.

Нестеров останавливается.

– А теперь извини, старлей, – слышит он. – До скорой встречи!

Сильный удар по голове заставляет его пошатнуться. Невидимое пространство вокруг смешивается – Нестеров в один момент перестаёт различать, где верх, где низ – а затем оно начинает вращаться, неумолимо и сильно, гораздо сильнее, чем нужно для того, чтобы можно было как-то себя в нём удержать…

– Не разбить бы лицо! – мелькает нелепая мысль и тут же исчезает: Нестеров отключается раньше, чем успевает упасть.

Глава 36

Когда он приходит в себя, то почти ничего не видит – на его голову по-прежнему надет мешок, сквозь который теперь пробивается лишь тусклый свет откуда-то справа.

Очень хочется пить и сильно болит голова.

Нестеров делает попытку пошевелить руками и ногами. Ему это практически не удаётся, и он понимает, что привязан к какому-то сиденью – не чрезмерно туго, но крепко. Он пытается оттолкнуться ступнями, но оказывается, что сиденье неподвижно прикреплено к поверхности, на которой стоит. Нестеров носком ботинка слегка стучит по этой поверхности, но не может определить её характер – под ногой находится что-то, напоминающее плотно убитую землю, усыпанную чем-то мягким.

– Очнулся? – спрашивает всё тот же голос. Странно, но в нём как будто бы слышатся нотки заботы.

– Я хочу пить, – хрипло говорит Нестеров.

– Пожалуйста, родной!

Мешок чуть приподнимается – к губам Нестерова подносят железную кружку с водой.

Нестеров пьёт. Пить неудобно, вода холодным ручейком льётся за ворот, и это почти невыносимое ощущение. Наконец, кружка убирается и мешок опускается вновь.

– Значится, так, – спокойно произносит голос. – Предупреждаю сразу: ты можешь орать, но это бесполезно. Прислушайся!

Нестеров прислушивается и не слышит ничего, кроме глухой, какой-то ватной тишины.

– Я ничего не слышу, – говорит он.

– Правильно! – с удовлетворением соглашается голос. – Потому что мы в подвале. В очень глубоком подвале. Поэтому орать бесполезно, тебя не услышат. Усёк?

– Да.

– Отлично. Это первое. Теперь второе: если ты будешь вести себя благоразумно, то я не причиню тебе вреда. Более того, если ты сделаешь всё, как мне надо, то совсем скоро выйдешь отсюда на волю и спокойно вернёшься домой. Понял меня?

– Как не понять, – говорит Нестеров. – Но кто ты и что тебе от меня надо?

– Мне надо, чтобы ты выслушал и хорошо запомнил то, что я тебе буду рассказывать.

– Я не услышу многого, в мешке-то…

– Не проблема. Я освобожу тебе уши.

Под мешок влезают руки, и на глаза Нестерову ложится широкая плотная повязка. Затем мешок убирают. Нестеров делает глубокий вдох – дышать стало гораздо легче.

– Так чего же ты от меня хочешь? – вновь спрашивает он.

– Хочу, так сказать, пролить для тебя свет на некоторые факты. Чтобы представить себя в лучшем виде, чем тебе могло показаться.

– Начало интересное, – усмехается Нестеров. – И для этого ты решил притащить меня сюда?

– На самом деле, я вообще не ожидал тебя здесь увидеть. Видишь, я честен с тобой. А когда увидел, то понял, что времени у меня почти не осталось. Ты же не просто так в эти трущобы пожаловал, верно? Значит, расчухал что-то. Только вот что? Ума не приложу. Не расскажешь?

– Баш на баш, – предлагает Нестеров, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. – У меня тоже есть вопросы, на которые я хочу знать ответ.

– А ты мне нравишься, старлей! – Нестеров по голосу чувствует, что его собеседник улыбается. – Мне всегда нравились смельчаки и наглецы. Правда, на поверку часто выходит, что за их смелостью и наглостью стоит не отчаянный характер, а полная отмороженность. Но ты же не из таких, а, Сергей Иванович?

– Скажем так: у меня есть свои интересы. И я их преследую.

– Наглец, наглец… – голос перемещается за спиной Нестерова то вправо, то влево. – Но шут с тобой, задавай свои вопросы! Отвечу, если смогу.

– Участковый, который был до меня… что с ним случилось?

– Он утонул, – с искренним сожалением произносит голос. – Увяз в болоте и утонул. Мы пытались его спасти, но ничего не вышло. Там неудачное место такое, не на что опереться. К тому же темно было. Всё очень быстро случилось.

– Но пистолет у него вы забрать успели, – полуутвердительно говорит Нестеров.

– Успели, – как бы извиняясь, подтверждает голос. – Там как вышло… Он за одним из наших шёл следом. И ловко шёл, между прочим – наш человек его только уже на болоте заметил. А дальше – борьба, я вырываю у него пистолет, он выбивает его у меня из руки, пистолет отлетает в сторону, мы продолжаем драться… А там твёрдого места практически нету, где всё это происходило – сплошное болото вокруг. Вот он туда и угодил. Я даже не думал, что может так быстро засасывать – он сразу почти что по шею ушёл. Мы похватали палки какие-то, суём ему, а они ломаются. Наконец, за куртку схватили, тянем – а рукав оторвался, и парень в болото ушёл. Но ты запомни главное, старлей: я его не убивал. Я вообще никого не убивал. Это, как говорится, не мой профиль.

– То есть, вы все никого не убивали? – уточняет Нестеров. – Или конкретно ты никого не убивал?

– Был один раз. По моему недосмотру. В Евдокимовке мужика завалили. Он крепкий, ему клофелин наш – что слону дробина: сидит, болтает и хоть бы что. А ребята невовремя вломились, началась драка, ну, один его и вальнул. Главное, я им всегда говорил: никакой мокрухи. Но они головорезы отпетые, им всё нипочём. А что делать? Приходится работать с теми, кто есть. Я его чуть не пристрелил потом. И пристрелил бы, но у меня правило: никаких трупов. Меня другие вещи интересуют.

– А что тебе нужно тогда? Для чего ты всё это затеял?

– Хороший вопрос! – с одобрением говорит голос. – И я дам на него честный ответ. Со стороны может показаться, что для меня главное – деньги. Но это не так. Не ради денег всё делалось – ради адреналина.

Голос делает паузу – видимо, его обладатель ждёт от Нестерова реакции. Приходится реагировать.

– То есть, это бесконечный процесс? – спрашивает Нестеров. – Если деньгами хотя бы теоретически можно насытиться, то адреналином ведь впрок не наешься.

– Ох, лейтенант! – с явным сожалением произносит голос. – Встретиться бы с тобой – да при других обстоятельствах! Сели бы, поговорили… Но сейчас, извини, времени нет, да и место не то. Впрочем, я объясню, чтобы ты лучше понял. Ты девяностые не застал ведь?

– Ну как… В том смысле, в котором ты говоришь – наверное, нет.

– И всю жизнь, поди, в деревне своей прожил?

– С небольшими перерывами.

– Ну вот. А я из города. Из большого города, парень! Ты понимаешь, что это значит?

– Наверное, нет, – честно говорит Нестеров. – Мне не понравилось жить в большом городе.

– Тогда просто поверь мне на слово: в большом городе можно краси-иво пожить! Но для этого человек должен заставить себя хотеть очень многого. А получив это многое, он начинает хотеть ещё большего. А получив это большее, понимает, что ещё большего не существует, а жить с адреналином в крови он уже привык, спокойная жизнь не вставляет. И тогда человеку становится скучно.

– Звучит не особенно радостно, – замечает Нестеров.

– Во всём есть свои минусы… Так вот – девяностые. Я был в самой гуще событий. И не надо думать, что там одни уроды моральные были – полно нормальных людей с высшим образованием, которые сидели себе до поры по учреждениям, музычку на бобинах крутили по вечерам, кое-как собирали свой быт по крохам без надежды на изменения. И вдруг – бац! – конец восьмидесятых, свобода-вольница, все дела! Привычный мир рухнул, всё перемешалось, и пришлось как-то крутиться, если хотелось нормально прожить. Вот мы и закрутились. Не то что по отморозке – просто вдруг оказалось, что те, кто быстрей да удачнее крутятся, и бабок гребут соответственно. В начале восьмидесятых нам такое и не снилось. Правда, конечно, и риск был высокий – отсюда и первый адреналин. Бедные да честные, у кого кишка тонка, выживали кое-как, а рисковые да фартовые вырывались наверх – вот только главное было потом удержаться на этом верху.

– Дикость какая-то! – не удержавшись, фыркает Нестеров.

– Не дикость, а жизнь, – резко возразил голос. – Просто не надо отрицать законы природы. Иначе получится, что человек борется против себя самого. Всегда и везде было так: кто посмелее да потолковее, те наверху. Но они и рискуют больше. А ты, лейтенант, молодой ещё да глупый, всё за идеалы стоишь… А идеалы тебе – кем подсунуты? И для чего?

– А я что – дурак, чтобы своей головой-то не думать? – с долей обиды говорит Нестеров.

– Ты не дурак. Потому я с тобой и разговариваю сейчас. А был бы дурак – я и время не стал бы тратить. Но вы вот с коррупцией боретесь, с проституцией боретесь, с азартными играми боретесь – а для чего? Кому от этого легче? Всегда это было, всегда это будет, и никаким законом не победить. Потому что явления эти – естественные для человека. Ну да ладно, не буду тебя учить: поживёшь – поумнеешь… Короче, мы в те времена большие бабки поднимали. На спиртном. Трое нас было: у одного типография небольшая, он нам этикетки делал, второй был мастер по самогоноварению, а я за сбыт отвечал и бутылки фирмовые доставал. Мы бабки лопатой гребли – понимаешь ты, нет? Но только в чём фокус: те бабки, что достаются легко, так же легко и уходят. Мы что поднимали – то и спускали потом на красивую жизнь. Потому что боялись, что завтра в стране опять всё может перевернуться. Ох, и красиво мы жили! – с явным удовольствием вспоминает невидимый собеседник Нестерова. – Хату специальную держали съёмную, без мебели – одни ковры на полу толстенные, да ещё телевизор, видак и музыка. Мы туда баб водили и целыми днями с ними могли гулять, со своим же самогоном. Гуляли-гуляли, а потом я о будущем начал задумываться: время-то идёт. Решил не все бабки спускать, откладывать кое-что – авось, не пропадёт заначка. И не пропала. Вернее, потом пропала, в дефолт, но тогда я уже сидел… В общем, поднакопил я бабла и решил уходить из дела, пока не грохнули: затаиться, пожить тихонечко, отдохнуть. Вот. Миллионов двадцать у меня скопилось, по теперешним если деньгам! Ты, лейтенант, такие деньги видал когда-нибудь?

– Нет.

– Во-от… Ну а я их видал. Вот этими самыми руками держал. Ну, короче, ушёл я на дно, где-то с год пожил тихо. Бабу завёл, жениться хотел… Но, чувствую, тоска заедать начала: вроде бы всё хорошо, а жизнь не в радость. Давит, хоть вешайся. Что такое? Чуть с ума не сошёл. Думал, руки на себя наложу. Никогда не подумал бы, что со мной случится такое. И вот, в тоске самоубийства… - говорящий делает паузу, чтобы сглотнуть, и Нестеров пользуется этой паузой.

– Это Ахматова? – спрашивает он.

– Именно! – с удивлением реагирует голос. – Вот ты молодец, старлей! Нет, ну вот точно – поговорить бы с тобой при других обстоятельствах… Ну да ладно. В общем, сижу сам не свой, грустный и законопослушный – и тут появляется один мой приятель из прошлого и предлагает дельце одно. Суть не важна. Обстряпали мы это дельце – и я как будто заново родился: радуюсь жизни, всё в кайф. Думал-думал, в чём дело, чего не хватает, потом понял: адреналин. Адреналина не хватает. Не могу без опасности жить, хоть ты тресни. Ну и пошло-поехало вновь. А дальше, как говорится, от сумы да от тюрьмы… Короче, сел я, и сел капитально. А пока сидел, мои денежки приказали долго жить, да и баба ушла сразу же. И вот я сижу, как лох, срок мотаю: ни денег, ни бабы, ни молодости, ни свободы. Впрочем, свобода как раз впереди – последний пятёрик разматываю. И тут вдруг побег затевается. Случайно о том узнаю – и хожу сам не свой. Ну, не в побеге, конечно, дело, а в адреналине. Туда-сюда, помог я ребятам – мы и свалили все вместе. Давно не испытывал я такого кайфа! Потом какое-то время в лесах отсиживались, по деревням заброшенным, а потом обсуждать стали: кто чем займётся теперь. Тут я предложил ребятам вариант… а дальше ты знаешь.

– Ладно. Это я понимаю. Ну а учительницу зачем обокрали? Тоже ради адреналина?

– Э-э-э, ты погоди! Тут другое совсем. Сначала-то она мне дурой показалась, когда я к ней подкатывал. Думал, лёгкая добыча: бабу пощупаю да ещё денег с неё сниму – поди плохо? А вот когда к ней домой пришёл вечером, чую: бабёнка-то непростая, со вкусом, с мозгами, да и собой недурна. Мог бы – остался бы с ней, и пропади оно всё пропадом. Но ребята не поняли бы. Знаешь песню про атамана и про княжну? Вот и они меня так же – на пику бы посадили, и все дела. Это народ такой – атаман-атаман, а ухо держи востро… Ты вот не знаешь, видимо – я же к ней приходил потом, когда разошлись мы уже с ребятами, деньги назад приносил, а она не взяла. Крепко на меня обиделась… Это страшное зрелище, лейтенант – женщина, которой ты люб и которую ты смертельно обидел. Я ей слова говорю – как камушки через забор докинуть пытаюсь, но забор слишком высокий, и камушки не долетают. Да-а, дела… - Нестеров слышит глубокий вздох, и он готов поклясться, что этим вздохом невидимый ему собеседник подавляет комок в горле.

– Ну так вот… – тема меняется, и Нестеров поражается тому, как быстро горький голос говорящего опять стал твёрдым и деловым. – К чему я всё это веду. Я хочу, чтобы ты это запомнил: на мне крови нет, я никогда никого не убивал и никого к убийствам не призывал. То, что произошло в Евдокимовке – случайность. Сразу после этого мы разбежались в разные стороны, потому что наши пути разошлись. Я хотел только денег поднять и на юга рвануть – а оно видишь, как вышло.

– А в Кривых что произошло? – спрашивает Нестеров. – Там вон тоже трупы были. Или это не твоя работа?

– И вот мы подошли к главному, лейтенант. Теперь слушай внимательно и мотай на ус. Доказательств у меня нет, но и чужие грехи мне ни к чему. Я рассказываю, а ты веришь мне на слово. Впрочем, тебе больше ничего и не остаётся.

В голосе говорящего внезапно слышится холодная издёвка, и Нестеров понимает: этот человек беспринципен и изворотлив и ему явно нравится, когда кто-то беззащитный находится в его власти. Способен ли такой человек на убийство? Если бы Нестерова спросили об этом, он однозначно сказал бы, что да. Но это ещё ничего не означает.

– С Кривыми дурацкая история получилась, – продолжает тем временем голос. – Всё началось с того, что у меня закончились средства к существованию. Я отправился к своему основному тайнику и с удивлением обнаружил, что он пуст.

– Тайник – это на элеваторе который?

– Нет, не на элеваторе. А ты и до элеватора докопался? Что ж – хорошо, что сказал, мне теперь зря не ходить. Но на элеваторе мелочь была, так, на всякий пожарный случай. А вот другой тайник приказал долго жить. Не иначе мои отморозки привет прощальный прислали. Выследили меня, значит, да перепрятали всё. «Ну, - думаю, - я этого так не оставлю, держитесь!» Дальше туда-сюда – подробности тебе знать не обязательно – и, в общем, выяснил я, что кое-каким добром из моего тайника потихонечку приторговывает сосед твой, Игнатов. Я прикинулся покупателем – и к нему подкатил. «Откуда вещички-то?» – спрашиваю. А он говорит: «На чердаке у себя нашёл, не поверишь!», подмигивает и смеётся. Шутит, стало быть. Но спокоен, как слон – либо выдержка у него, либо, что вероятней всего, он просто не в курсе. В общем, решил я наведаться, лично на вещи взглянуть да справки у Игнатова навести, как да что. Договорились, что я к нему по темноте в дом приду и там побеседуем. Прихожу в назначенный час, стучу условленным стуком – не открывают. А свет в доме горит, между тем, и телевизор работает, слышно. Стою в тёмном углу, думаю, что дальше делать. Вдруг слышу какой-то звук, как будто глухой удар от прыжка, и вижу: кто-то бежит по двору со стороны повети. Тихо бежит, воровато, а кто, что – не разобрать. Ерунда какая-то, но сердцем чую: плакали мои иконы! А не хотелось бы… В общем, рванул я следом за бегущим человеком, но он уже куда-то исчез. Дверь в дом заперта, а человек бежал со стороны повети. Я туда: поветь тоже закрыта. Но больше-то неоткуда было вылезти! Стал щупать, нашёл место – там доска одна отходит, но узко так, только ребёнок пролезет, наверное. Я стал соседнюю доску выворачивать… ну, в общем, попал, наконец, в дом. Двери внутри были не заперты, я сунулся в избу: идеальный порядок, стол с цветами посреди комнаты, телевизор работает – и нет никого. В соседнюю комнату захожу – а там в постели покойница лежит, цветами вся убранная! Мне не по себе стало: ну, думаю, к чёрту, разборки эти, лучше уберусь подобру-поздорову, а то что-то не то происходит. Тут из сеней шум раздался. Я дёрнулся, о половицу споткнулся и нос себе рассадил. Кровь так и хлынула на пол и, главное, на половицы: не вытрешь… Вообще красота: я в чужом доме, на кровати труп, и весь пол моей кровью заляпан. Гляжу – из сеней Илья входит: рубаха белая, крест наружу, глаза бешеные, а сам еле ноги передвигает. Я здороваюсь – а он сквозь меня глядит, как будто не видит. Делает шаг, другой – и падает на пол ничком. Я к нему, пульс проверяю – не чувствую. Чёрт! Уже два трупа. Надо скорее из области убираться, а у меня, как назло, никаких денег с собой, да и на элеваторе только вещи. Начал искать по-быстрому: вдруг где-то деньги найду или иконы свои хотя бы – но ничего, пусто. Тогда решил кое-какое добро с собой захватить, думаю: вещи так вещи, но хотя бы на элеватор не мотаться. Сделал мешок из занавески и начал туда всё подряд скидывать: побрякушки какие-то, столовое серебро – мелочь всякую, чтобы хоть что-нибудь было. Потом в гараже канистру бензина нашёл, расплескал, спичкой чиркнул и ушёл опять же через поветь. Вот, собственно, и вся история.

– Вся да не вся, – говорит Нестеров. – Я был в этом доме-то. Илья на кровати лежал, а не на полу.

– Так это я его положил, когда решил дом запалить: пусть, если что, думают, будто они во сне дымом задохнулись. Я даже когда укладывал его, ещё раз у обоих пульс проверил, но не было пульса. Так что запомни, старлей: я никого не убивал. На мне крови нету. Мне надо, чтоб ты это знал. Мало ли – вдруг ещё пересечёмся там, где мне не хотелось бы с тобой пересекаться… Ну а теперь я тебе свой баш выложил – а ты мне про свой расскажи. Как ты здесь оказался?

– Вещицу одну ты потерял. Необычную, – говорит Нестеров. – Когда мешок свой сюда нёс. Ты потерял – а я нашёл. И на пепелище нашёл точно такую же.

– Ишь ты, как просто! – изумляется голос. – Выходит, ты по чистой случайности здесь нарисовался?

– Выходит, так.

– А что за вещица-то?

– В левом кармане куртки моей пошарь. Если ещё не пошарил.

– Там хрень какая-то была. Белого цвета. На ручку от чего-то похожая. Или на колонну от здания.

– Вот-вот. Она.

– И что это?

– Понятия не имею. Скажи ещё вот что: пистолет участкового куда делся?

– А то будто ты сам не знаешь? – с неожиданной грубостью отвечает голос, и Нестеров понимает: он задал вопрос, весьма неприятный для его собеседника.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает он.

– Что я имею, то и введу… – зло огрызается голос и замолкает.

Какое-то время – примерно минуту – стоит тишина. Нестеров уже готов открыть рот, чтобы осторожно задать следующий вопрос, но собеседник его опережает.

– Ладно, начальничек, – говорит он таким тоном, что становится ясно: продолжения разговора не будет. – Давай уже, что ли, заканчивать болтовню. Поговорили – и будет.

– Как скажешь. Выбор не за мной, – пожимает плечами Нестеров.

– Это ты верно говоришь… – злорадно отмечает голос. – Значит, слушай меня внимательно. Печку я наверху натопил, чтобы не так холодно было. Вот тебе ещё одёжа, - на плечи Нестерова опускается тяжёлый, пахнущий затхлой сыростью предмет верхней одежды. – Конечно, здесь не южный берег Крыма, но сколько надо ты, думаю, высидишь и не окоченеешь. А завтра к вечеру тебя освободят. Этого времени мне хватит, чтобы выехать из области, и – ищи ветра в поле! Напоминаю ещё раз: ты в глубоком подвале, так что орать бесполезно. И жалко, конечно, что мы в таких обстоятельствах, толковый ты парень… Но ладно, бывай. Привет жене!

– Эй! Подожди! – вскрикивает Нестеров, но слышит только шаги вверх по лестнице, затем где-то вверху закрывается деревянный люк, раздаётся звук ключа, вращающегося в замке, а потом на люк надвигают что-то тяжёлое. Несколько удаляющихся шагов – и тишина: глухая, ничем не нарушаемая тишина.

Глава 37

Тишина. Тишина. Столь желанная иногда посреди шумного дня, столь милая душе в ночные часы. Нестеров никогда бы не подумал, что тишина может сводить с ума.

Когда наверху затихают последние звуки, Нестеров пытается подать голос.

– Эй! – кричит он. – Кто-нибудь! Кто-нибу-у-удь!

Букву У удобно тянуть – при этом почти не напрягается горло, а звук получается громким и мощным. Однако всё равно это не даёт результата: никто не откликается, и тишина остаётся всё такой же мёртвой.

– Ничего! – говорит Нестеров вслух, чтобы как-то разбить эту тишину. – Будем справляться!

Насколько позволяет верёвка, он шевелит руками и ногами, стараясь обнаружить в путах хотя бы небольшую слабину, но это ему не удаётся. Тогда он пытается дёрнуться, чтобы хотя бы сдвинуть с места стул, на котором сидит, но и это у него не выходит. Не получается у него даже поднять плечи настолько, чтобы попытаться хотя бы сдвинуть повязку, закрывающую глаза.

– И молода-ая не узна-а-ет… – бормочет Нестеров. – Да, вот засада!

Некоторое время он сидит и прислушивается, пытаясь всё-таки услышать хоть какой-нибудь звук с улицы, но всё тщетно. В какой-то момент он ловит себя на том, что слушает уже не тишину, а звук своего дыхания и стук своего сердца, ставшие в тишине неожиданно громкими. Когда громкость этих звуков становятся для Нестерова невыносимой, он произносит негромкое ругательство. Звуки как будто становятся тише, но ненадолго.

«Интересно, – рассуждает Нестеров вслух, обращаясь к преступнику, как будто тот ещё здесь, – обманываешь ты меня или нет? Хотел бы убить – наверно, убил бы. Но ведь ты садюга, садюга! Можно тебе верить или нет?»

Отвечает ему лишь тишина, которая с каждой минутой кажется всё более невыносимой.

«Странно, – говорит Нестеров. – Я думал, что тишина – это отсутствие звука. А оказывается, она давит на уши ещё больше, чем звук. Как у тебя это получается – а, тишина?»

От звука собственного голоса ему становится чуть легче, и он продолжает рассуждать вслух.

«На посёлок я пришёл днём, часа в два, – говорит он, не спеша, специально растягивая слова, как бы смакуя их. – Сколько я был в отключке – неизвестно. С преступником разговаривал, наверное, полчаса, а может, чуть больше. Сколько же сейчас может быть времени? Должно быть, часов шесть-семь вечера. А преступник сказал, что меня освободят только завтра вечером – то есть, через сутки. И то, это ещё вилами по воде писано. Может, ему вообще верить нельзя…»

Нестеров вдруг ощущает сильный прилив страха. По телу пробегает предательский холодок.

«Спокойно! – сам себе приказывает Нестеров. – Не паниковать! Если будешь паниковать, вот это точно будет конец. Дыши глубже, Сергей Иваныч! Успокойся!»

Сердце оглушительно стучит в ушах, от ужаса сбивается дыхание… Но вот, наконец, ощущение ужаса притупляется, уступая место тяжёлому, муторному беспокойству. Ничего, это уже лучше… Сейчас бы вот только встать, пошевелиться, размяться…

Какое-то время Нестеров пытается делать гимнастику – напрягая и расслабляя затёкшие мышцы. По телу расходится покалывание. Стук сердца в ушах становится тише.

«Молодец, Сергей Иваныч! – хвалит сам себя вслух Нестеров. – И вообще, почему ты решил, что преступник тебя обманул? Он так старательно подчёркивал, что никого не убивал… Ему нужно, чтобы эта информация стала известна в милиции. Значит, меня скоро освободят – так или иначе…»

Неожиданный стук над головой заставляет Нестерова вздрогнуть. Он замирает и прислушивается, но вокруг опять стоит тишина.

«Показалось, что ли?» – думает он и непроизвольно хмурится – ему кажется, что это помогает лучше слышать. Несколько минут стоит тишина, и в момент, когда Нестеров готов признать, что ему померещилось, он неожиданно слышит сверху обрывки какой-то приглушённой симфонической музыки и неразборчивые голоса. В доме кто-то ходит, слушает радио и разговаривает.

– Эй, вы! – яростно кричит Нестеров. – Я здесь! Выпустите меня!

Музыка умолкает. Раздаются отрывистые стуки, шаги. Наконец, он слышит, как кто-то медленно идёт по направлению к люку.

«Молчать или кричать? – думает Нестеров. – Ладно, подождём, что будет дальше».

Шаги замолкают возле самого люка. И опять – тишина. Томительная, болезненная.

«Досчитаю до десяти и позову на помощь, - решает про себя Нестеров. – Один… два… три… четыре… пять…»

В этот момент он слышит звук, от которого ему в первый миг хочется вскочить, заорать и убежать, куда глаза глядят. Но, будучи привязанным к стулу, он может только сидеть и усилием воли сдерживать крик, пока сверху, с той стороны, где люк, до него доносится тихий детский смех.

– Эй! Ты кто? Помоги мне! – превозмогая страх, просит Нестеров.

Никакой реакции. Кроме того, что смех прекращается.

– Есть тут кто? – кричит Нестеров.

Ответа он не получает.

«Так, Сергей Иваныч, так – успокойся! – думает он про себя, боясь издать лишний звук. – Ты слышал шаги наверху. А потом слышал смех. Негромкий, отчётливый – значит, источник смеха находился не наверху, а рядом с тобой, в подвале. При этом люк явно не открывался. В привидения мы не верим. Значит, это просто слуховая галлюцинация, вызванная тишиной и отсутствием возможности двигаться… Значит, нет смысла бояться…»

Нестеров постепенно приводит в норму дыхание. Потом он начинает активно шевелить пальцами на ногах, которые начали подмерзать.

«Интересно – сейчас уже ночь? – думает он. – Я потерял счёт времени».

Сверху опять раздаются шаги. От неожиданности Нестеров вздрагивает. Шаги пересекают пространство над ним, приближаются к люку – и вдруг Нестеров слышит, что сдвигается тяжесть, которой придавлен сверху люк.

«Спокойно! Спокойно! – говорит он себе. – Сидим и ждём. Может быть, это спасение, которого я жду».

Нестеров сидит и долго, напряжённо вслушивается в тишину, а потом вдруг засыпает. Он ещё потом много раз будет удивляться тому, как можно было заснуть в такой ситуации – но, тем не менее, сейчас он засыпает, и к нему начинают приходить тяжёлые, тревожные сны.

Ему снится, что он находится в незнакомом городе глубокой зимней ночью. Тускло горят фонари, а свет почти во всех окнах потушен. Единственное здание, из окон которого льётся яркий жёлтый свет – это железнодорожный вокзал. На одном из путей стоит поезд – от него веет теплом и пахнет дымом из печек. Несколько человек не спеша ходят по перрону туда-сюда – кто-то звонит по телефону, кто-то негромко переговаривается, кто-то просто курит, поглядывая на часы. Нестеров знает, что он приехал в город на этом поезде и у него есть полтора часа, чтобы найти человека, с которым ему очень нужно встретиться. Но кто этот человек и где его найдёшь ночью? Нестеров чувствует, что этого человека нет среди тех, кто находится на перроне. Он заходит в здание вокзала, выходит с другой его стороны и шагает куда-то по полутёмной улице между старых деревянных домов, ощущая смутное беспокойство оттого, что ему кажется, будто он удаляется от своей цели.

«Надо назад, на вокзал!» – мелькает в голове мысль. Нестеров бегом бросается назад – поезд ещё стоит на пути, но двери вагонов уже закрыты. Из окон на него смотрят лица людей – какие-то неестественные, практически неподвижные.

«Так, это уже бред!» – думает Нестеров сквозь сон и старается отогнать мрачные образы, погрузившись в новое сновидение.

Он оказывается у ворот небольшого кладбища, расположенного на морском берегу. Входит в ворота и понимает, что ему всё странно знакомо, как будто он бывал здесь уже не раз.

Нестеров шагает по песчаной дорожке кладбища, с интересом разглядывая необычные памятники. Кажется, будто люди, похоронившие здесь своих покойников, задались целью перещеголять друг друга в оригинальности: вычурные резные башни сменяются строгими зиккуратами, автомобили – самолётами, громоздкие тяжёлые сооружения – лёгкими, почти что невесомыми. Странно, но здесь нет ощущения нахождения на кладбище – Нестеров прекрасно понимает, что в двух метрах от него под землёй находится огромное количество мёртвых тел, но это мысль не оказывает никакого гнетущего воздействия – напротив, ему легко и уютно, как будто бы он после долгого отсутствия вернулся домой. С неба ласково светит солнце, за линией стройных деревьев шумит тёплое море – и Нестеров чувствует себя почти счастливым.

Неожиданно его особенное внимание привлекает один из памятников, который представляет собой отлитый из бронзы стул, стоящий на белой мраморной плите. Вокруг стула в беспорядке разбросаны куски верёвки, а на сиденье лежит кусок тёмной ткани – видимо, та повязка, что закрывает его глаза. Нестеров не видит таблички с именем и датами, но отчего-то знает: это – его собственная могила.

«Надо же! – думает он. – Ведь это мой преступник стремился к морю, а вовсе не я. Как же меня занесло сюда? Впрочем, если прикинуть, всё не так плохо: раз верёвка разорвана на куски, значит, мне тогда удалось сбежать – а впоследствии, видимо, перебраться к морю. Или… нет? Ведь кто-то же выбрал для памятника именно этот стул, верёвку и повязку – может быть, потому, что именно так для меня всё и закончилось?»

Эта мысль беспокоит его, но он успокаивает себя тем, что, как бы там ни было, он сейчас стоит рядом со своей могилой – будь то в человеческом или в призрачном обличии – а не лежит в ней и, значит, действительно, всё не так плохо, как оно могло быть…

Картина сновидения начинает кружиться вокруг Нестерова, потом рассыпается на тысячу тысяч частей, которые перемешиваются и начинают складываться в немыслимые калейдоскопические узоры. Потом всё исчезает.

«Сплю – а время идёт. Это хорошо, – мелькает в голове Нестерова. – Если он не наврал, освобождение всё ближе…»

Он погружается в новый сон. Сначала перед глазами стоит только мутное, как бы запотевшее стекло. Потом оно начинает постепенно исчезать, и становятся видны какие-то предметы.

«Похоже на то, как глаза привыкают к темноте», – думает Нестеров и начинает осматриваться.

Он находится в помещении, похожем на общественную баню – стены и пол выложены кафелем, в воздухе витают ощутимая влага и лёгкий запах хлорки. Свет полупритушен – лампы горят как бы вполнакала. По кафелю стен движутся светлые блики, как если бы свет отражался от поверхности воды.

Нестеров медленно идёт по скользкому от влаги кафельному полу к дверному проёму, ведущему в соседнее помещение. Ему остаётся сделать несколько шагов, когда в пространстве, видном через дверной проём, появляется и исчезает Ира. Нестеров делает ещё несколько шагов и входит в это помещение.

По полу разбросаны бумажные цветы. В стену, прямо среди кафельных плиток, кое-где вмурованы иконы. В углу стоит кровать, на которой лежат два человеческих тела, укрытые одеялом. На головах у них – мешки из чёрной материи.

Ира стоит и испуганно смотрит на Нестерова.

– Что случилось? – спрашивает он.

– Я играла… – дрожащим голосом отвечает Ира.

Нестеров указывает пальцем на кровать, на которой лежат тела.

– Что с ними?

– Мои мама и папа умерли. Отведи меня, пожалуйста, к живым людям! – жалобно просит девочка.

– От чего умерли твои мама и папа? – твёрдым голосом спрашивает Нестеров и делает шаг в её сторону.

Девочка отступает назад, на лице её – выражение крайней неловкости, которое бывает у человека, по незнанию совершившего что-то очень серьёзное.

– Что здесь случилось? – продолжает настаивать Нестеров. – Как они умерли?

– Я играла!.. – отчаянно выкрикивает девочка. – Я просто играла!

Краем глаза Нестеров замечает движение на кровати. Действительно, труп Ильи начинает шевелиться. Медленно, будто проснувшись от тяжкого сна, он встаёт и, не снимая с головы чёрного мешка, делает несколько шагов в сторону Нестерова.

– Я никогда ничего не запрещал ей, – слышит Нестеров голос Ильи. – Она не совсем обычный ребёнок. Она сама по себе, как болото или пустыня, как река или ветер: делает что-то своё, и никто не может ей помешать. Это не плохо и не хорошо – она просто существует, и она такая, какая есть. Она как явление из древних времён, за гранью добра и зла. У неё есть только жажда познания, но объяснить ей, что стоит познавать, а что не стоит – не в моих силах…»

– Э-хе-хе-хей! – раздаётся за спиной Нестерова громкий крик. В помещение вбегает Дуся. Она набрасывается на Илью, яростно бьёт его кулаками и пинает ногами.

– Что ты творишь? – спрашивает Нестеров. – Что случилось?

– Я убийца убиваю, - отвечает Дуся. – Он Машку мою убил.

Пинками она загоняет Илью обратно в кровать, заставляет лечь и перестать шевелиться.

– Вот так-то. Ну, бывай, служивый! – говорит она и уходит обратно, в помещение, откуда пришёл сам Нестеров.

Ира закрывает лицо руками и начинает рыдать – но она рыдает не как плачут люди, оплакивающие своё горе, а как избалованный ребёнок, которого поймали и приструнили и которому это категорически не нравится.

– Я ничего не делала! – кричит она, наконец, отняв руки от лица, зажмурив глаза и топая на Нестерова ногой. – Я просто играла!

Нестеров чувствует, что у него кружится голова. Он делает несколько шагов вперёд и падает на пол у ног Ирины. Голова кружится всё сильнее. Нестерову кажется, будто его затягивает какой-то водоворот или трясина, откуда у него не хватает сил выбраться. Он слышит над собой торжествующий хохот Ирины, но видит только чёрную стремительную темноту, которая несёт ему одновременно гибель и спасение из этой дьявольский круговерти.

«Вот так, должно быть, и умирают, – думает он. – Немного страшно и совсем не больно».

Не просыпаясь, Нестеров теряет сознание.

Когда он приходит в себя, он опять не слышит ничего, кроме давящей тишины. Так проходит какое-то время. Потом над его головой, наверху, слышится движение, а затем опять всё утихает.

«К чёрту тишину! – решает Нестеров. – Будь что будет!»

– На поле танки грохота-а-ли… – медленно хрипит он. – Грохота-а-ли… Грохота-а-ли… Солдаты шли в последний бой! А молодо-о-го команди-и-ра несли с пробитой головой…

Совсем рядом, над самым ухом вновь начинает звучать детский смех. Нестеров усилием воли убеждает себя, что это галлюцинация, и продолжает свою песню.

– По танку вдарила болва-ан-ка! – негромко, но настойчиво твердит он. – Прощай, родимый экипаж!

Сверху опять раздаются шаги. Не просто шаги, а настоящий топот. Нестеров никогда в жизни не поверил бы, что шаги могут звучать оглушительно. Звук шагов приближается к люку, затем следуют несколько секунд тишины.

Что это? Кто пришёл за ним? Почему так тихо? Нестеров не хочет даже думать об этом. Поэтому, чтобы отогнать призраки, он решает нарушить тишину первым:

– Подите прочь! – кричит он и сам удивляется тому, что выражается именно так. – Подите прочь, ироды! Пусть молода-а-я не узна-а-ет, каков танкиста был конец!

– Здесь он! – слышится голос сверху. – Живой!

Тяжесть с люка отодвигают, несколькими ударами сбивают замок – и вот, наконец, Нестеров слышит рядом с собой настоящие, не призрачные, человеческие голоса.

– Живо-ой! – говорит кто-то.

С глаз Нестерова снимают повязку.

– Живо-ой! – улыбается ему дядя Коля. – Здорово, Серёжка!

Нестеров чувствует, как постепенно ослабевают удерживающие его тело верёвки. Потом перед ним появляется лицо Саши, дяди Колиного напарника.

– Как ты? – спрашивает он. – Чего хочешь в первую очередь?

– Срать. И пить. И курить, – искренне говорит Нестеров. Раздаётся смех. Нестеров сначала недоумевает, почему над ним смеются, а потом начинает смеяться вместе со всеми.

Глава 38

Подпрыгивая на дорожных выбоинах, пожарная машина на максимально возможной скорости приближается к деревне Кривые.

– Звонок у меня раздался, – рассказывает дядя Коля. – Что интересно – на мобильник. С неизвестного номера. В смысле, на экране так и было написано – неизвестный, мол, номер. Отвечаю. Мужской голос меня по имени-отчеству называет и говорит: «Слушай внимательно, повторять не буду. Сергей Иванович Нестеров находится там-то и там-то. Езжайте спасать». И всё – отбой, гудки. Мы подхватились – и сюда…

– Звуки какие-нибудь ещё в трубке были? – спрашивает Нестеров. – Кроме голоса?

– Да вроде всё тихо было, – пожимает плечами дядя Коля. – Но я не ручаюсь: всё очень быстро произошло, неожиданно. Да и связь была не очень…

– Понятно… – кивает Нестеров. – Понятно… Дядь Коль, а давайте опять Настю наберём, а?

При обыске преступник забрал у Нестерова телефон, поэтому он уже несколько раз просился набрать Настю с телефона дяди Коли, но всё никак не мог дозвониться.

– Да ради Бога! – дядя Коля протягивает Нестерову аппарат. – Вообще, оставь его себе, у меня дома ещё один есть. Только симку верни, как новую купишь.

– Будет видно, дядь Коль! Пока что не нужно. Но, в любом случае, спасибо тебе за помощь.

Нестеров нажимает кнопку дозвона, и ему опять говорят, что вызываемый абонент не отвечает или временно недоступен.

– Никак? – с участием спрашивает дядя Коля. – Ну ты не гоношись, мы почти доехали.

Машина въезжает в Кривые. Нестеров с нетерпением смотрит в окно. Когда машина тормозит возле его дома, ему становится видно, что свет в доме не горит. Нестеров еле дожидается, пока машина остановится – и вылетает из неё пулей. Он подбегает к двери - дверь заперта снаружи. В наступающих сумерках висячий замок кажется Нестерову похожим на большую чёрную фигу.

– Дядь Серёжа! – к калитке подбегает Колька, который по мальчишескому обыкновению не может пропустить такое событие, как приезд в деревню пожарной машины. – Дядь Серёжа, это вы?

– Я, Колька. А где мои, ты не знаешь?

– Знаю, дядь Серёжа. Тёть Настю в больницу увезли.

– В больницу? – Нестерову кажется, что под его ногами качнулась земля. – А что случилось? Куда увезли? В райцентр?

– Не знаю, что случилось. В райцентр, да.

– А девочка? Где девочка?

– Я ничего больше не знаю, дядь Серёжа. Но когда тётю Настю увозили, она дом на замок снаружи закрыла.

– Та-ак! – угрюмо произносит Нестеров. – Ну, спасибо тебе, Колька! С меня шоколадка.

– Лучше папиросой угостите! – улыбается Колька.

– Вот я тебя! – Нестеров шутя показывает ему кулак. – Ты давай, дуй домой, а то холодно…

Колька убегает. На Нестерова вдруг наваливается дикая усталость, которой он раньше не замечал. Еле передвигая ногами, он бредёт обратно к пожарной машине.

– Нету никого, что ли? – спрашивает дядя Коля. Он стоит у водительской двери и курит папиросу. Горячий огонёк уютно горит в холодных синих сумерках, и вид этого огонька неожиданно успокаивает Нестерова.

– Нету, – отвечает он. – Дядь Коль, а ты сейчас в райцентр?

– Ну да. На службу.

– Добрось меня до больницы, пожалуйста, а? У меня машина в гараже, ключи от машины в доме, а ключи от дома у Насти. А Настя в больнице.

– Да ты что! – дядя Коля мгновенно тушит папиросу. – Тогда поехали скорее.

Глава 39

С дороги Нестеров звонит в больницу.

– Нестерова, говорите? – переспрашивает дежурная медсестра. – Да, есть такая.

– Я её муж. Как она себя чувствует?

– Это хорошо, что муж – она переживала, что вы куда-то пропали. У супруги вашей состояние тяжёлое, но держится она молодцом. Было сильное пищевое отравление, впрочем, опасности, кажется, уже нет. Сейчас она спит.

– Спасибо большое. А вот ещё подскажите, пожалуйста – у неё с собой ключ от нашего дома должен быть. Вы случайно не в курсе, где он?

– Нет, про ключ я не в курсе. Знаете что? Если не можете попасть в дом, вы приезжайте, и мы что-нибудь придумаем. Можете приехать?

– Уже еду. Спасибо!

Когда машина въезжает в райцентр, Нестеров просит дядю Колю остановиться у ночного магазинчика.

– Дай мне, пожалуйста, немного денег взаймы, – смущённо просит он. – А то у меня все карманы выгребли… А сам езжай, я здесь пешком дойду.

Из еды в магазине оказываются только вобла, пельмени, шоколад и – как ни странно – батон довольно свежего белого хлеба.

– Завоз только завтра, – извиняется сонная продавщица.

Нестеров покупает батон, шоколад, бутылку пива и пачку папирос.

Дядя Коля ждёт его в машине.

– Ты что ж не уехал, дядь Коль? – удивляется Нестеров.

– Давай-ка садись, довезу. Не дай Бог ещё что случится. И так вон спасать пришлось. Хочу доставить тебя жене в целости и сохранности.

– Башка уж больно трещит для сохранности, – усмехается Нестеров.

– Зато живой. Давай, залезай!

От входа в больницу Нестеров опять звонит медсестре.

– Вы уже подъехали? – спрашивает она. – Подождите немного, я сейчас вам открою.

Дядя Коля прощается и уезжает. Нестеров курит и ждёт. Открывается дверь, и его впускают.

Медсестра оказывается невысокой полной женщиной лет пятидесяти. Она доброжелательна, но не суетлива, и Нестеров почти физически ощущает, как от неё исходит спокойная уверенность, от которой ему на душе становится спокойнее. И вот они уже сидят в уютной ординаторской при свете настольной лампы, разговаривают и ждут, когда закипит электрический чайник.

– Вы голодны? – спрашивает медсестра. – А мне и накормить-то вас толком нечем. Хотя, может быть, вы будете кильку в томате?

Нестеров невольно улыбается.

– Буду, – отвечает он. – А у меня есть хлеб. И шоколад. И даже немного пива – но пиво вам на дежурстве, наверное, не полагается?

– Да я и сама не стану, что вы! – отмахивается медсестра. – Я и так вешу сто килограммов. А если ещё и пиво буду пить, то все двести стану весить… А вы, наоборот, поешьте, выпейте пару глотков и ложитесь – вон какие круги под глазами. Э-э, да и сами глаза у вас красные. Много пьёте?

Вопрос задан настолько доброжелательным тоном, без тени осуждения, что Нестеров опять улыбается.

– Ни в коем случае! – говорит он. – Наверное, это оттого, что меня по голове ударили, а потом долго держали связанным.

– Да вы что? – ахает медсестра. – Ужас какой… Сильно ударили? Давайте я посмотрю.

Она зажигает верхний свет и внимательно осматривает голову Нестерова.

– Шишка есть, и приличная! Но кожа не рассечена, – говорит она. – Через шапку, что ли, ударили?

– Да… Через шапку, - усмехается Нестеров, вспомнив холщовый мешок.

– Так. Ответьте, пожалуйста, мне на вопросы. Семью восемь?

– Пятьдесят шесть.

– Столица России?

– Москва.

– Столица Франции?

– Понятия не имею, – усмехается Нестеров

- А вот дурака валять, пожалуйста, не нужно.

– Ну ладно. Париж.

– Вас тошнит?

– Да. Но я очень голоден.

– Голова кружится?

– Нет.

– Закройте глаза и коснитесь, пожалуйста, указательным пальцем кончика носа. Сначала правая рука, потом левая.

Нестеров старательно выполняет указания.

– Сотрясения вроде бы нет. На вопросы отвечаете, мимо носа не промахиваетесь… Но для верности надо бы завтра сделать рентген. А пока что поешьте и ложитесь спать, я вам постелю. И пиво лучше не пейте, не надо пока.

Пока Нестеров ест, медсестра приносит ему подушку, одеяло и стелет постель на диване, стоящем тут же, в ординаторской. Старый на вид диван оказывается неожиданно мягким и удобным. Улёгшись, Нестеров опять чувствует накопившуюся за последнее время усталость – оглушающую, почти невыносимую. Он готов сразу же провалиться в сон… но есть одна мысль, которая не даёт ему спать.

Он думает об Ире. О том, куда она делась и почему Настя закрыла дом на замок. Несмотря на свою почти что животную, инстинктивную неприязнь к девочке, Нестеров не может не думать о том, что он сейчас лежит на удобном диване, в сытости и тепле, а в этот самый момент в Кривых, возможно, Ира не может попасть в дом, и погода на улице совсем не летняя…

«Ничего, – пытается успокоить себя Нестеров. – В конце концов, она может постучаться и к соседям. Да в любой дом может постучаться – неужели не пустят сироту?»

Но спокойнее ему от этой мысли не становится. Он ворочается, всё время поправляет подушку, диван скрипит – и вот из коридора заглядывает медсестра.

– Не спится? – участливо спрашивает она. – Болит что-нибудь?

– Да нет, ничего. Просто мысли… – отвечает Нестеров.

Где-то на улице ветер начинает вдруг дуть с таким душераздирающим воем, что Нестерову становится не по себе.

– Слышите? Ведьма на болоте удавилась! – говорит ему медсестра.

– Что? – вздрогнув, вскрикивает Нестеров.

– О, Господи! – медсестра тоже вздрагивает. – Что с вами?

– Всё в порядке. Это нервы. Извините меня, пожалуйста. Так что вы говорили? Кто там где удавился?

– Это у нас в деревне, где я выросла, говорили: если ветер так воет – значит, где-то ведьма на болоте удавилась.

Нестеров отодвигает одеяло и садится.

– Послушайте!.. – начинает он и вдруг осекается. – Ох, извините, я ведь даже не спросил, как вас зовут.

– Галина Ивановна.

– Послушайте, Галина Ивановна… Вы наверняка знаете, что с Настей – ну, моей женой – нельзя поговорить прямо сейчас? Это действительно очень важно. От этого может зависеть жизнь человека.

– Так… - задумывается Галина Ивановна. – Знаете что? Я сейчас посмотрю, как она. Может быть, попробую разбудить. Только, пожалуйста, говорите с ней очень тихо – она не одна в палате.

Она встаёт и выходит. Через несколько минут она возвращается и зовёт Нестерова с собой.

– Только, пожалуйста, тихо, – напоминает она. – И по возможности быстро. Кровать справа, возле окна.

Нестеров шагает в темноту палаты и аккуратно, почти на ощупь, пробирается к окну.

– Серёжа! Это ты? – шепчет в темноте жена.

– Я, Настя.

– Куда ты пропал? Я так волновалась!

– Пришлось посидеть в засаде, – шутит Нестеров. – Я потом тебе расскажу. Всё хорошо. Ты-то как? – он находит в темноте Настину руку и гладит её.

– Было не очень. Сейчас уже вроде получше. Слабость… Но жить буду, – Нестеров по шёпоту слышит, что жена улыбается.

– Настя, мне нужен ключ от дома, и я поеду. Вдруг там Ира одна? И где она, кстати?

– Она больше не придёт, Серёжа. Она ушла от нас.

– Как это – ушла? – до Нестерова не сразу доходит смысл сказанного. – Она умерла, что ли?

– Нет. Она ушла. Я тебе потом объясню. Если хочешь, то вот тебе ключ. Но лучше останься здесь. Она туда не вернётся, я это знаю. И потом… потом, мне так будет спокойнее.

Настя говорит еле слышным шёпотом, и от этого ситуация кажется Нестерову ещё более дикой, нелепой.

– Ты не хочешь, чтобы я туда ехал? – удивлённо спрашивает он. – Но почему?

– Просто останься здесь. Так всем будет лучше. Я говорю абсолютно серьёзно; я тебе всё потом объясню. А сейчас иди, иди спать, не будем мешать людям…

Нестеров отпускает руку жены и выходит из палаты.

– Ну как? Всё хорошо? – спрашивает его медсестра.

– По-моему, всё неплохо, – задумчиво отвечает Нестеров. – Спасибо большое, Галина Ивановна!

Он идёт в ординаторскую, ложится на диван, хочет ещё о чём-то подумать, но вместо этого моментально засыпает.

Глава 40

Утром Галина Ивановна будит Нестерова:

– Пойдёмте, я вас к рентгенологу отведу.

– Там же, наверное, очередь? – спрашивает Нестеров.

– Никого там пока ещё нет. Идёмте! Пока что у нас посмотрим, что можем, а потом я вам направление дам на КТ в областную больницу.

Действительно, у кабинета нет никакой очереди. Галина Ивановна открывает дверь и проводит Нестерова внутрь.

– Маша! Ты здесь ли? – кричит она.

Из подсобки, где стоит рентгеновский аппарат, выглядывает Маша – крепкая, белолицая, со смешными косичками.

– Кто тут у нас? – спрашивает она, с интересом глядя на Нестерова.

– Товарищ из милиции. Гонялся за преступниками и получил от них по голове. Организуй, пожалуйста, рентген!

– Хорошо, Галина Ивановна. Сейчас сделаю.

Маша вновь уходит в подсобку.

– Галина Ивановна, – Нестеров достаёт из кармана так и не съеденную шоколадку, – это вам. Не сочтите за взятку – это просто благодарность.

– Эх, молодой человек! – улыбаясь, вздыхает Галина Ивановна. – Во мне и так сто килограммов… ну, вы, наверное, помните эту историю. Так что не стоит. Лучше супругу побалуйте.

– Понял, – улыбается в ответ Нестеров. – Тогда, если что, всегда обращайтесь. И дай Бог, чтоб обращаться не пришлось…

– Проходите, пожалуйста! – зовёт Маша. – Ложитесь вот сюда и не двигайтесь.

Нестеров ложится на специальный стол. Маша долго выполняет какие-то манипуляции с аппаратом.

– За результатами – завтра после обеда, - наконец, сообщает она.

Выйдя из кабинета, Нестеров направляется в палату к Насте.

– Дамы, можно войти? – стучится он в притворённую дверь.

– Секунду! – раздаётся голос из-за двери. – Входите!

Нестеров входит в палату. Настя – бледная, измождённая – приподнимается с кровати навстречу ему.

– Лежи-лежи, – останавливает её Нестеров.

– Нет, давай лучше пройдёмся. Хотя бы по коридору. Мне разрешают, – отвечает Настя.

Нестеров берёт её под руку, и они медленно выходят в коридор.

– Давай теперь сядем. Я просто не хотела, чтобы нас слышали.

Они садятся на лавку в дальнем конце коридора.

– Знакомая ситуация, – беззлобно замечает Нестеров. – Только тогда это я тебя уводил поговорить, помнишь? От лишних ушей, от Иры...

– Где ты был? – отвечает Настя вопросом на вопрос. – Ты в порядке? Выглядишь ужасно, но я тебя знаю и не сомневаюсь, что ты не шатался по кабакам…

– Я предпочёл бы кабаки, – честно говорит Нестеров. – У меня был довольно неприятный контакт с криминальным миром, однако всё кончилось более-менее благополучно. Правда, я получил по голове, но я уже даже сделал рентген… – и Нестеров вкратце рассказывает Насте о том, что с ним случилось за последние два дня.

– Ох!.. – Настя глядит на мужа с беспокойством. – Но сейчас точно всё хорошо?

– Ну, кроме того, что преступник не пойман. Теперь ты рассказывай.

– Ты не вернулся домой. Телефон недоступен, что делать – не знаю. Вдобавок ещё меня вдруг тошнить начало, да так сильно… ты извини за подробности. В общем, тошнит, знобит, слабость, тебя нет, а главное – непонятно, куда Ира запропастилась: то ли дом на ночь закрыть, то ли открытым оставить – вдруг да вернётся? Решила оставить открытым, кое-как легла спать, свет погасила – а страшно одной, в незапертом доме-то. Да ещё и самочувствие подкачало: то звук какой-то почудится, то кажется, будто тень промелькнула где-то в углу… Ну, угнездилась, легла поудобнее, телевизор тихонько включила – вроде, заснула. Потом в какой-то момент просыпаюсь как от толчка. И, главное, странно – ни двинуть руками-ногами, ни пошевельнуться не могу. Еле-еле глаза открыла – и вижу: стоит передо мной Ира и на меня смотрит, внимательно так. Я хочу её спросить что-то, а язык не поворачивается, совсем собой не владею. А она стоит, и в глазах у неё… не знаю, как объяснить – в общем, глаза у неё не как у ребёнка, а такое ощущение, будто она уже целую жизнь прожила, такая в них глубина и… опыт, что ли, долгая память. И вот она смотрит и говорит: «Хорошая, – говорит, – ты, очень хорошая. Хочу, чтобы у тебя всё хорошо было, поэтому больше мешать не буду, уйду по своей тропе», – так и сказала, «уйду по своей тропе». Ещё говорит: «Ты болеть будешь, но скоро поправишься, и всё у тебя будет хорошо». Тут у меня веки стали совсем тяжелые, я глаза закрыла. А как закрыла, так и заснула сразу же – и ничего больше не помню. Проснулась уже под утро – нет никого, я одна, и телевизор работает. Плохо – сил нет, как плохо. Но я же упёртая, я же пошла Иру искать. Кричу, кричу – не отзывается никто. Я дверь проверять входную, а она вроде так стоит, как вчера, а вроде бы и не так, не совсем до конца притворена, но кто разберёт – смотрела я, что ли, когда открытой её оставляла? А плохо – спасу нету. Вызвала «скорую», и вот я здесь.

– А что говорят-то врачи? Что с тобой было?

– Толком не знают. Говорят, какое-то отравление, но точно не могут сказать, чем. Однако самая тяжесть явно уже позади.

– Ты что-нибудь еле особенное в тот день?

– Нет, – Настя пожимает плечами. – Я уже думала об этом. Нет, ничего особенного… Картошка, сосиски, чай. Грибы ещё были маринованные. Но я не знаю, стоит ли грешить на это – мы же сами и делаем их из года в год…

– Ох, да! – вздыхает Нестеров, понимая, что зацепку опять найти не удаётся. – Интересные дела! И молодая не узнает… Но что ты думаешь – Ира тебе привиделась или нет?

– Не знаю. Вот честно, не знаю. Тысячу раз уже думала…

– Но всё-таки ты не хотела, чтобы я ехал туда ночью один.

– Я испугалась, Серёжа. Всё же ты прав, и Ира весьма странная девочка. И я испугалась. Мне стыдно, конечно… но я подумала: если она сама ушла, так и пусть себе идёт… «своей тропой». Всё через задницу же пошло с тех пор, как она появилась. Так или иначе, а это была бы не жизнь. Ты знаешь, я в руки взяла гирлянды бумажные, которые мы с ней делали… и мне вдруг так страшно стало. Как будто это цветы для покойника – похожие на настоящие, красивые, но неживые. И плохо мне было – я думала, я вообще умру. Скажи – ты испытывал когда-нибудь иррациональный страх? Не оторопь, не опасение – а леденящий душу страх, который выключает мозги и парализует волю?

– Испытывал, – говорит Нестеров, вспоминая подвал, повязку на глазах и слуховые галлюцинации.

– Значит, наверное, ты меня понимаешь. А если не понимаешь, то мы тогда обязательно во всём разберёмся. Мы всё исправим, что можно, только дай мне немного времени, я так устала… – Настя начинает плакать.

Нестеров осторожно обнимает её.

– Всё хорошо, – успокаивает он. – Всё будет хорошо. Сделаем всё, что можем, исправим всё, что можем. И всё у нас будет хорошо…

Глава 41

В деревню Нестеров возвращается на автобусе.

Время к обеду, и людей в салоне, в отличие от утреннего и вечернего рейсов, совсем немного. Нестеров удобно устраивается на сиденье и смотрит в окно, радуясь тому, что имеет возможность не ощущать на своих глазах тёмную повязку и не слушать оглушающую тишину.

Ночью выпал первый снег. Он укрыл однотонную бурую землю неожиданно толстым пушистым ковром, и мир снова обрёл яркость, утраченную с тех пор, когда облетели последние листья.

«Как будто новая жизнь начинается, – думает Нестеров, улыбаясь уголками губ. – И хорошо. И пускай. Может быть, это к лучшему».

Шлагбаум на железнодорожном переезде оказывается закрытым. Противно гудит сирена, предупреждающая о приближении поезда.

– Сегодня не успели до сочинского. Кто хочет, может выйти покурить, – говорит водитель. – Минут десять у нас точно есть.

Несколько человек, включая самого водителя, выходят из автобуса и закуривают. Нестерову не хочется выходить, но он чувствует, что начинает засыпать, и выходит, чтобы взбодриться.

На станции оживает гулкий громкоговоритель: объявляют сочинский поезд. Издалека видно, как от вокзала отходит и начинает медленно приближаться к переезду красный высокий электровоз с горящими жёлтым светом фарами.

Нестеров закуривает папиросу и смотрит на приближающийся поезд. Участок пути до переезда машинистам предписано проходить на малой скорости, и Нестеров с детства любит, стоя у шлагбаума, смотреть, как мимо проплывает сначала величественный локомотив, а потом начинают идти вагоны, пахнущие углём, ветром и – как будто – металлом. А ещё Нестерову нравится смотреть в окна, из которых выглядывают пассажиры – случайные, мимолётные люди в его жизни, с которыми он вряд ли когда ещё встретится, и поэтому им так легко желать доброго, счастливого пути и не думать о них плохого.

И вдруг в одном из окон – локомотив уже прошёл переезд и начинает постепенно набирать скорость – Нестеров видит устремлённый на него взгляд. Холёный мужчина лет пятидесяти с красивым, но избалованным лицом и умными, проницательными глазами, смотрит на него, слегка улыбается и подмигивает. Нестеров пристально смотрит в его лицо, стараясь, насколько возможно, запомнить черты – а вагоны проходят мимо, поезд всё набирает скорость, и вместе с ним уносится вдаль – вероятно, в тёплые даже зимой края – обладатель этого лица и этой улыбки.

«Он это или не он? – мучительно думает Нестеров. – Он или не он?»

Последний вагон поезда превращается в точку вдали. Перестают гудеть рельсы. Умолкает сирена. Открывается шлагбаум.

– Прошу садиться! – приглашает людей водитель автобуса.

Нестеров забирается в салон, усаживается на старое место. Автобус трогается.

«И чего ты разволновался? – сам себе говорит Нестеров. – Почему ты решил, что это он? Он собирался убраться из области ещё в ту ночь, когда ты сидел привязанный к стулу в чёртовом подполе. А холёный человек в поезде, конечно, выглядит как обаятельная сволочь – но мало ли обаятельных сволочей на свете? К тому же, с его стороны было бы глупо спалиться теперь, в самом конце, раз уж он так тщательно скрывал своё лицо до этого. Или опять захотелось адреналина? Какой эффектный жест – издевательски покуражиться напоследок…»

Нестеров еле сидит на своём кресле, настолько сильно в нём желание сделать что-нибудь прямо сейчас, сию же секунду. Однако умом он понимает, что его действия будут выглядеть странными и необоснованными. Ну позвонит он коллегам на следующую станцию, где остановится поезд через двадцать минут, ну попросит проверить пассажиров – и что дальше? Как объяснить, кого именно задержать? И потом, каковы основания для проверки? Стоит ли из-за пустого подозрения ставить людей на уши, задерживать поезд… В лучшем случае над ним посмеются, а в худшем можно и репутацию себе испортить. К тому же от предложенного дядей Колей телефона он отказался, а с переезда уже уехали, звонить неоткуда. Можно, конечно, попросить телефон у пассажиров, но…

«Нет, Сергей Иванович, – говорит он сам себе. – Поезд ушёл. И в прямом, и в переносном смысле. Так что уйми свой зуд и сосредоточься на текущих делах. Подумай лучше о том, какие «сюрпризы» могут ждать тебя дома…»

При мысли о доме Нестеров вздыхает, представляя себе масштаб предстоящей работы. Мало ли где может таиться подвох. Если на секунду предположить, что Настю действительно пытались отравить и сделала это Ира, то следует, как минимум, тщательно перемыть всю посуду и перестирать всё бельё…

Чтобы как-то встряхнуться, Нестеров произносит про себя злую и бодрую матерную тираду. Потом ему приходит в голову мысль о том, как хорошо, что в этот момент рядом с ним в салоне автобуса нет никого, кто умел бы читать мысли – и он невольно начинает улыбаться.

Глава 42

Снег на дорожке от калитки до крыльца девственно чист и не тронут ничьими шагами. Только в одном месте идёт цепочка мелких следов – здесь прошла кошка.

На входной двери висит замок. Нестеров снимает его, на всякий случай читает про себя молитву и входит в дом. Включает свет в сенях, осматривается и прислушивается – всё выглядит так же, как было раньше, и не слышно никаких посторонних звуков. Тогда Нестеров входит в избу.

В избе тоже всё без изменений, только лишь не убрана постель. Нестеров осматривает все помещения, но не находит ничего подозрительного. Он берёт чашку, по привычке зачерпывает воду из ведра и вспоминает, что вода может быть отравлена. Вылив воду обратно в ведро, он берёт ключи от гаража и от машины, достаёт из ящика стола деньги и выходит из дома.

На выходе со двора его окликает Андрей.

– Уезжаешь? – спрашивает он. – А я как раз к тебе. Увидел, что ты приехал, решил зайти, узнать, что да как.

Нестеров отмечает, что рад видеть Андрея почти так же, как в своё время бывал рад видеть Тихона.

– Я за продуктами, – объясняет он. – Приехал, а есть-то нечего.

– Давай так, – предлагает Андрей. – Если, конечно, ты не возражаешь, то пойдём к нам! Жена только что обед приготовила: борщ, картошечка… Поешь, а дальше езжай, куда тебе будет угодно.

– Неудобно мне… – смущается Нестеров. – Но спасибо за предложение.

– Неудобно знаешь что? – улыбается Андрей. – Правильно – на потолке спать: одеяло сваливается. Ну, пойдём.

Горячий сытный обед подкрепляет силы Нестерова. Одновременно с этим его начинает клонить в сон, но он взбадривается чашкой кофе с сахаром.

– Покажи мне, пожалуйста, дерево, на котором ты нашёл повешенную кошку, – просит Нестеров Андрея, когда они выходят из дома покурить.

– На кой оно тебе? – удивляется Андрей.

– Ты покажи, а я потом объясню. Это может быть важным.

– Прямо сейчас показать?

– А ты можешь прямо сейчас?

– Да. Через минуту – только жену предупрежу.

Андрей уходит в дом и почти сразу же возвращается.

– Я готов, – говорит он.

Негромко разговаривая о чём-то малозначительном, они доходят до места.

– Вот это дерево, – показывает Андрей. – Я был вот здесь и смотрел вот так.

– А на какой именно ветке висела петля?

Андрей внимательно смотрит на дерево.

– Кажется, на этой, – показывает он. – Я не запоминал специально… но, вроде, на этой.

Нестеров подходит к дереву.

– Точно эта ветка? – переспрашивает он.

– Уверен на девяносто девять процентов. И думаю, что не ошибаюсь.

Нестеров делает руками движения на разной высоте, как будто завязывая или развязывая узел.

– Мыслю так, – говорит он. – Лично мне, если бы я вдруг вздумал повесить кошку, было бы удобнее всего вязать узел где-то на уровне своих глаз, может быть – чуть выше. Ветви дерева вполне позволяют это сделать. Но конкретная ветка находится где? – Нестеров делает шаг вперёд, и Андрей видит, что ветка находится на высоте где-то между грудью Нестерова и его животом.

– Ты хочешь сказать, – спрашивает он, – что это мог сделать ребёнок?

– Или человек невысокого роста. Опять всё неоднозначно… бл-лин! – Нестеров в сердцах машет рукой.

– Что ты имеешь в виду? – с интересом спрашивает Андрей.

– Понимаешь… Я ничего не понимаю!

– Отлично объяснил, – замечает Андрей с улыбкой.

– Да уж, – Нестеров и сам улыбается. – С формулировками у меня сегодня проблемы. Поэтому тебе придётся слушать и понимать меня, как есть.

– Моя твоя будет понимай. Ты говори, я слушай.

– Так вот, Андрюха. Мы имеем два трупа и пожар, уничтоживший улики. И имеем двух подозреваемых, каждый из которых говорит, что никого не убивал. С одной стороны у нас бандит…

– Бандит? – Андрей вопросительно поднимает бровь.

– Я тебе потом расскажу, ладно? Так вот, у нас с одной стороны бандит – прожжённая сволочь – и он уверяет, что крови на нём нет, но ему выгодно так говорить, это понятно. А с другой стороны у нас девочка, у которой, как кажется, нету мотива для преступления – но девочка эта очень странная: не по годам самостоятельная и со смещённой, какой-то своей системой понятий о том, что хорошо, а что плохо. Таких людей сейчас принято называть социопатами. И вот, положа руку на сердце, из этих двоих мне симпатичнее всё же бандит – хотя бы потому, что в своих действиях, пусть и неблаговидных, он для меня органичен: я могу понять, почему он делает то-то и то-то, уловить его намерения и мотивы. А девочку я не понимаю совершенно, более того – испытываю к ней странную, необъяснимую, почти что животную неприязнь. Но всё-таки это не даёт мне права подозревать её в совершении убийства – или в причастности к нему – до тех пор, пока у меня не будет доказательств. А доказательств у меня нет.

– То есть, с одной стороны у нас взрослый злодей, у которого есть мотив для убийства, а с другой стороны – странный ребёнок, не имеющий явного мотива, но злодею ты склонен верить больше, чем девочке? – резюмирует Андрей.

– Именно. И я не могу до конца отдать себе отчёт в том, почему так происходит. Это всё на каком-то подсознательном уровне, уровне ощущений. Знаешь, нутром просто чувствую, что я прав. Но очень боюсь ошибиться. Для меня эта девочка – будто книга на чужом языке: и рад бы прочесть, да буквы все незнакомые. А те, что кажутся знакомыми, на поверку оказываются совсем не такими. Понимаешь, я не могу даже примерно сказать, на что она в жизни способна, а на что нет. Она глядит на меня – а я не понимаю её взгляда, не проникаю в её чувства и мысли. Вот если ты смотришь в глаза человека или собаки, ты же читаешь в них что-то? А у неё глаза будто у змеи, в них ничего не прочтёшь и не угадаешь, о чём она думает в данный момент и что она сделает в следующую секунду. Конечно, я пытаюсь убедить себя в том, что дело в моей неприязни. Потому что да, очень не хотелось бы ошибиться. Знаешь, было время, когда я был слишком уверен в своей правоте. И так было ещё совсем недавно. Мне казалось, что я более-менее понимаю людей, их характеры, психологию… Требовалось быстро и ответственно принимать решения – и я их принимал. Конечно, я понимал, что могу ошибаться, но приучил себя, раз приняв решение, не допускать по нему дальнейших сомнений, а в случае ошибки был готов взять на себя ответственность за неё. Да, я мог ошибаться – но я всегда поступал так, как считал правильным. А теперь… теперь я не знаю, как правильно. Факты складываются так, что можно сделать прямо противоположные друг другу выводы, и нужно решать, какой из них кажется более вероятным. А я не могу решить. Потому что мозгами я понимаю одно, а в душе чувствую совсем другое. А-а!.. – Нестеров машет рукой с видом человека, осознающего бесполезность своих усилий, и лезет в карман за папиросами. – Ты прости, Андрюха. Я не планировал всё это на тебя вываливать.

– М-да… - задумчиво тянет Андрей. – Ситуация…

Пару минут они молча курят. Потом Андрей касается рукава Нестерова.

– Я хотел тебе кое-что показать, – говорит он. – Думаю, это имеет отношение к делу.

– Что ты хотел показать? – Нестеров выныривает из своей глубокой задумчивости.

– Пока не скажу. Я бы хотел, чтобы ты сам это увидел и сделал свои выводы.

– Надо куда-то идти?

– Здесь около часа пешком. Но на машине туда не проехать.

– Идём, – с готовностью говорит Нестеров. – Но ты так и не скажешь мне, что мы там увидим?

– Немного терпения, друг. Будет лучше, если ты сам всё увидишь.

– Интригуешь, – усмехается Нестеров. – Впрочем, за сегодняшний обед я тебя прощаю.

– Мы можем немного срезать дорогу, если спустимся здесь. У тебя обувь скользкая?

– Нормальная. Слезем…

Они начинают спускаться по крутому склону холма, держась за деревья там, где они есть, и старательно удерживая равновесие на открытых пространствах. Наконец, склон заканчивается, и они ступают на более-менее ровную землю у подножия холма.

Перед ними стоят пышные кусты, затем идёт полоса молоденьких ёлочек, а дальше начинается густой, труднопроходимый лес.

– Нам сюда, – показывает Андрей и идёт вперёд. Нестеров следует за ним.

– Не хотел бы я знать, зачем тебя сюда носило… – усмехается он.

– Не меня одного, как ты скоро увидишь… – улыбается в ответ Андрей.

Они входят в лес и начинают продираться сквозь густые заросли колючих кустов и ёлок. Большое количество валежника под ногами существенно затрудняет передвижение. Нестеров зацепляется за острый сучок. Слышится треск рвущейся ткани.

– Если моя одежда не стоит того, ради чего мы туда прёмся, я убью и закопаю тебя прямо там, – грозится он.

– Потерпи, оно того стоит…

Спустя какое-то время Андрей начинает по-охотничьи присматриваться.

– Кажется, здесь, – говорит он. – Давай-ка возьмём чуть правее.

Густой неприветливый лес кончается, и они выходят на неожиданно уютную поляну, местами поросшую иван-чаем и молодым, в рост человека, ельником. Упругая почва, покрытая сухой травой и разнообразными мхами, приятно пружинит под ногой. Нестеров щурится на луч солнца и любуется чистыми, стройными стволами ёлок, их юной хвоей.

– Красиво здесь, а? – говорит он. – Как будто бы лес, но в миниатюре. Если представить, что это не ёлочки, а взрослые ёлки, то получится, будто бы мы смотрим на лес с высоты птичьего полёта.

– Сейчас я тебе ещё одну миниатюру покажу, – обещает Андрей. – Сейчас…

– Миниатюра… – повторяет про себя Нестеров. – В его голове проплывают случайные ассоциации: какие-то расписанные лаком шкатулки с изящно прорисованными сюжетами на темы народных сказок, медальоны с портретами, деревянные расписные хоры церкви из села Ямище, похожие на уменьшенную корму парусного корабля…

– Чёрт! – кричит вдруг Андрей. – Чёрт!

– Что такое? – вздрогнув от неожиданности, спрашивает Нестеров.

Андрей с озадаченным видом осматривает лежащее перед ним пространство.

– Неужели я ошибся? – расстроенно говорит он. – Неужели я ошибся?

Нестеров подходит к нему и смотрит туда же, куда и он.

– Не знаю, что ты искал, – утешающее говорит он, - но мы пришли на замечательно красивую поляну, и я совсем не жалею…

– Нет, погоди! – вскрикивает Андрей, бросается вперёд, опускается на колени и начинает сосредоточенно щупать руками растущий на земле разноцветный мох. – Погоди!

Нестеров пожимает плечами. Он видит, что Андрей что-то ищет и никак не может найти, и прекрасно – в этот момент как никогда ранее – понимает его чувства.

– Не загоняйся, – ласково говорит он. – Лучше всё-таки расскажи, что там такое было.

– Кладбище там было, – удручённо отвечает Андрей, поднимаясь с колен. – Как настоящее, только маленькое – будто бы для животных, как мы с тобой в детстве сделали. Только у нас-то попроще было – сбил пару палочек гвоздиком, и вот тебе крест. А тут человек с руками работал. И с фантазией. Понимаешь, там всё было маленького размера: могилы, оградки, кресты… венки из проволоки с лентами и разноцветными цветами…

– Бумажными? – спрашивает Нестеров.

– Не знаю. Наверное. Не обратил внимания. А на одной могиле стояла – представь! – будто памятник такая же хрень, как я Ире подарил тогда. Розочка из оргстекла.

– Твоя розочка? – уточняет Нестеров.

– Да если б я знал… Что я – присматривался к ней, что ли, пока она у меня была?

– Может быть, дети устроили? Надо бы их спросить.

– Дети тут ни при чём. Я спрашивал…

Андрей выглядит растерянным и расстроенным – как мальчишка, который хотел похвастаться перед другом какой-нибудь крутой штукой, но вдруг обнаружил, что потерял её. Нестеров ободряюще треплет его по плечу.

– Я тебе верю, – говорит он. – Не расстраивайся. Ну что – перекурим, да к дому?

Глава 43

Проводив Андрея до дома и ещё раз поблагодарив за обед, Нестеров выводит из гаража машину и едет в райцентр.

Там он первым делом покупает себе новый мобильный телефон и звонит Насте:

– Привет. Я рядом, и я хочу заехать – сейчас удобно? И, может, тебе что-нибудь нужно?

– Привет! У меня всё есть, спасибо. Но ты приезжай, конечно!

– Ты как хоть? Получше?

– Если честно, шеф – всё так же хреново. Впрочем, в первом триместре так бывает…

Настя делает эффектную паузу, но Нестерову не до пауз.

– В смысле? – встревоженно спрашивает он. – В каком ещё триместре?

В трубке слышится Настин смех. Тогда до Нестерова доходит смысл её слов, и он тоже начинает смеяться.

Глава 44

Вечером вновь начинает идти снег. Пушистые белые хлопья неспешно слетают с высоты, и кажется, будто от их белизны сумерки становятся светлее. Выходя во двор курить, Нестеров смотрит вверх, и ему представляется, будто земля – это дно океана под названием Небо: где-то наверху, словно волны во время шторма, бродят огромные тёмные тучи, но вниз долетают только пушистые, лёгкие снежинки, и на земле в этот час царят мир и покой.

Он устроил в доме глобальную уборку: уничтожил все запасы продуктов, тщательно перемыл и прокипятил посуду, перестирал бельё. Кроме того, он разгрёб завалы различных вещей, до которых раньше никак не доходили руки, выкинул горы старого хлама, тщательно вымел весь сор и вымыл полы – и вот, наконец, под действием физического труда кошмар недавнего времени стал забываться, а в доме, кажется, стало легче дышать.

Погружённый в свои дела, Нестеров не сразу замечает, что к дому подъехали автомобили, и видит людей только тогда, когда они входят во двор. Сначала он хмурится, но потом узнаёт Александра и выходит навстречу.

– Здравствуй, Сергей Иванович! – говорит Александр. – Звонили тебе, звонили, но ты недоступен. Поэтому, извини, вломились без предупреждения.

– Здравствуйте, ребята! – Нестеров пожимает протянутые ему руки. – А я телефон потерял, у меня новый номер. Откуда вы и какими судьбами?

– Ехали мимо и решили тебя проведать. Ты не волнуйся, мы на ночлег не просимся, в гостиницу поедем. Но вот чаю попили бы с удовольствием. Мы и торт привезли. Есть у тебя чай?

– Есть, конечно, – Нестеров открывает дверь. – Заходите, ребята!

– Дым коромыслом? – подмигивает Александр, войдя в дом. – Уборку затеяли? А хозяйка твоя где?

– Хозяйка в больнице. Но с ней уже всё хорошо.

– Вот же! А что было-то?

– Да токсикоз замучил… – с нарочито равнодушным видом отвечает Нестеров.

– Токсикоз? Погоди… Так она, что… А-а-ай, Сер-гей Иванович! – и Александр, широко улыбаясь, обнимает Нестерова так, что у того, кажется, трещат кости. – Катя, ты слышала?

– Слышала! – отвечает Катя. – Поздравляю!

Нестеров расставляет на столе свежевымытые чашки и достаёт свою нехитрую снедь: хлеб, масло, конфеты.

– А мы, кстати, целый мешок еды привезли, – заглядывает в кухню Катя. – Давай я что-нибудь приготовлю? А мужики тебе по хозяйству пока помогут, если что нужно.

– Да так-то, вроде бы, всё ничего, – улыбается Нестеров. – Вы садитесь, чай пейте, сейчас разберёмся…

Нестеров выносит в комнату закипевший чайник и ставит его в центр стола.

– Вы уже заказали гостиницу? – спрашивает он. – А то, если хотите, останавливайтесь у меня.

– Интересное предложение! – говорит Александр. – Нет, в гостиницу мы ещё не звонили. Впрочем, нагло напрашиваться к тебе мы тоже не планировали. Но, если можно, от предложения отказываться не станем.

– Правильно. Мне только в радость, – искренне говорит Нестеров: всё-таки одному ему в доме было ещё немного не по себе.

– Может быть, тогда бахнем? И мяса нажарим, картохи напечём?

– Отличная мысль!

Выпили чаю – и закипает работа: маринуется мясо, моются фрукты и овощи, сооружается мангал, разводится огонь… Хорошо в доме, шумно и весело! Осталось только хозяйку вернуть на место – но и это скоро случится.

– Садись во главу стола, что ли, хозяин? – говорит Нестерову Александр.

– Подождите минуту. Я сейчас… Только друга схожу позову. Вы начинайте, я скоро!

Как был, в свитере, не надевая куртки, Нестеров мчится к Андрею.

– Андрюшка, ты дома? Не спишь?

– Нет, а что? У тебя опять какое-нибудь хорошее дело? – улыбается Андрей.

– Естественно! Бери всех и приходи ко мне ужинать. Что скажешь?

– По-моему, хорошая идея. Маша, как думаешь? – поворачивается Андрей к жене.

– Соглашайся, Маша! – просит Нестеров. – У меня гости, стол накрыт… Ну, поздно немного, ну так что уж…

– Хорошо. Минуту... - Маша уходит в комнату, и вскоре появляется оттуда в парадном платье. - Сейчас только гостинцев возьму.

– Ни в коем случае! – машет руками Нестеров. – Там всего полно…

– Значит, будет ещё больше. У нас вот Андрей тушёнку утиную делает – пальчики оближешь! И помидоров моих солёных попробуете… – говорит Маша, собирая в корзинку разную снедь. - Андрей, подержи-ка… Ага, спасибо. Ну что? Идёмте?

Еда на столе, вопреки напутствию Нестерова, остаётся нетронутой – все ждут его возвращения.

– Знакомьтесь, – представляет гостей друг другу Нестеров.

Александр разливает по рюмкам водку.

– Ну что ж, друзья, – говорит он и встаёт. – На самом деле, для нашей встречи, помимо прочих поводов, есть и ещё один. Сегодня у нас была встреча «в верхах». И верхи нам сказали: «Делайте, что хотите. Если сможем, поможем – но мешать точно не будем». Так что, товарищи, музею русского села в Ямищах – быть! Ура!

– Ничего себе! – удивляется Нестеров. – Вот это вы быстро!

– На самом деле, нам просто повезло. Ну, за дальнейший успех!

– Саша, – говорит Нестеров, поддевая вилкой маринованный гриб с тарелки. – Есть у меня одна просьба. Пока вы ещё не поставили у себя в музее ворота с замком и строгую бабушку-вахтёршу.

– Говори. Если смогу, помогу.

– Есть там один шкаф в деревне. Я из него в детстве конфеты таскал. Если он жив ещё, я бы его себе хотел забрать. Вряд ли он слишком ценный какой-нибудь.

– Договорились. Будет тебе твой шкаф. Загрузим и привезём. Ну что, ещё по одной? Давайте теперь за хозяина дома и за скорое возвращение его хозяйки. Быть добру!

– Быть добру! – хором поддерживают его голоса.

Спустя какое-то время Нестеров выходит из дома позвонить Насте. Поговорив и пожелав ей спокойной ночи, он собирается вернуться в дом, но тут из двери выглядывает Александр.

– Куришь? – спрашивает он.

– Пока нет. Но можно и покурить.

– Тогда давай покурим. Не помешаю?

– Не помешаешь…

Александр закуривает, выпускает облако дыма, поднимает лицо и, прищурившись, смотрит вверх, в темноту, откуда, медленно кружась, падают снежинки. Блестя в свете, падающем из приоткрытой двери, они садятся на пушистые ветви ёлочки, стоящей у крыльца дома.

– Какая у вас красота! – говорит он. – В наших местах такого не увидишь.

– Как это? – не понимает Нестеров. – В Москве ведь тоже есть снег и ёлки.

– А я не из Москвы, брат. Я из Краснодара.

– Шутишь? – удивляется Нестеров. – Из Краснодара – а музей здесь собираешься делать? Далеко же тебя занесло!

– Да уж – не знаешь, где найдёшь, а где потеряешь… Может, и глупость затеял, не знаю. Но, понимаешь, душа велит. А не ошибается только тот, кто ничего не делает, верно?

– Верно. Пожалуй, что верно, – задумчиво говорит Нестеров.

Впервые за много дней он ощущает в своей душе мир и покой. И хотя ещё явственно ощущаются отзвуки недавних тревог, он чувствует, как буквально на его глазах жизнь опять входит в свои привычные рамки. Ещё не до конца успокоились нервы, ещё не восстановилось сбитое дыхание – но опасная петля Нестерова уже позади, и впереди снова ровный, размеренный, уверенный полёт. Надолго ли?

Он тоже запрокидывает голову в небо. Колючие снежинки покусывают его за щёки и влажным пухом оседают на ресницах.

– А ты на море был когда-нибудь? – спрашивает Александр.

– Не-а, – отвечает Нестеров. – Не добрался пока. А хочется.

– Обязательно доберись. Прямо вот собирайся – и звони мне, организуем. Супругу с собой бери. У меня там матушка с батей живут – примут, как родных. У них целый дом гостевой есть: небольшой, но уютный. Я сам помогал строить. В общем, приезжайте. Да хоть этим летом.

– Этим летом, наверное, не получится. Немного другие планы… - улыбается Нестеров.

– А ведь точно же! Тогда как с планами справитесь – милости просим. Ну что, идём в дом?

– Ты иди, – говорит Нестеров. – Я сейчас приду.

Оставшись один, он, как водится, обходит дом кругом, проверяя, закрыто ли на ночь всё то, чему полагается быть закрытым. Потом ещё какое-то время стоит у крыльца, приглядываясь и прислушиваясь. Спроси его, и он сам не смог бы сказать, кого или чего именно ждёт. Вернее всего, ему просто нужны несколько мгновений одиночества и тишины, чтобы собраться с мыслями и вновь настроиться на свой прежний, уверенно-спокойный лад.

Он очень старается это сделать, но чем больше старается, тем больше понимает, что до конца прежним собой не станет уже никогда. Жизнь может опять войти в колею и долго-долго идти по ней ровно и счастливо, но всё равно в глубине души будет жить неумирающее воспоминание об опасном полёте над бездной, которое уже ничем не сотрётся – как минимум до тех пор, пока где-то на свете – где? где?! – есть странный и непостижимый человек по имени Ира, который может вернуться в любую минуту.

«Она не вернётся, – убеждает он сам себя. – Она не вернётся. Ей незачем это делать, она же сказала. У неё своя тропа, у нас своя. И вряд ли они когда-нибудь пересекутся снова…»

«А если вернётся? – безжалостно спрашивает внутренний голос. – Если она вернётся – что ты тогда будешь делать?»

«Господи! – думает Нестеров. – Господи, если ты есть – прости и услышь меня! Прости за такую просьбу – и сделай, пожалуйста, так, чтобы девочка не вернулась! Всем, чем захочешь, можешь меня испытать и наказать, я всё приму – но не просить об этом я не могу. Не за себя ведь боюсь, а за близких: за Настю и за того, кого она носит под сердцем. Господи! Господи! – пусть она не вернётся! Пожалуйста…»

Он замолкает, прислушиваясь к отзвукам этой стихийной, дикой молитвы, ещё слышным в его голове. Что-то ещё, наверное, нужно сказать Богу – но что?

Так и не найдя подходящих слов, Нестеров ещё раз обходит дозором тёмный двор и возвращается в дом.