Песня сорок пятого калибра

I. Салун

Я совершил убийство... непреднамеренно. По крайней мере, я думаю, что до того, как их тела повалились на землю и забрызгали её кровью, я воспринимал бы это так. Но когда это случилось, я понял, что я хотел этого.

Хотя мне словно бы и было трудно смириться с этим в некоторой мере.

Бессмертному странно сознавать смерть. Не только потому, что из-за моего превосходства над нею я, парадоксально, опасаюсь её, но и... я ведь не должен причинять людям вред?

Я материализовался на Земле, чтобы порождать в их душах эмоции радости и счастья. Моя музыка исцеляет человека морально, в то время как меня самого она способна исцелить ещё и физически. Моё предназначение — в исцелении... А не в том, чтобы калечить кого-то.

Убивать кого-то.

Но реальность этого мира превращает свет внутри меня в мрак.

Мрак... жаждет уничтожать.

***

— Как вам нравится этот вкус, сэр? — поинтересовалась Элизабет и как бы невзначай поправила декольте своего короткого обтягивающего белого платья. Я видел эту женщину впервые в жизни и не питал к ней никаких хотя бы немного волнующих разум чувств, поэтому... я не собирался пользоваться её услугами, да. Счастье самых тесных отношений с кем-либо рождалось для меня через искренность, а не деньги. Хотя я и замечал, что проститутки смотрели на меня иначе, чем на других своих потенциальных клиентов. Моя внешняя красота явно вызывала в них неподдельный трепет. Но то лишь льстило мне в какой-то степени, а не вселяло ответную романтическую симпатию по отношению к ним.

— Ваша рекомендация действительно стоит моего внимания, — приподняв уголки губ, ответил я. Этот салун не был мне знаком. Элизабет заприметила меня здесь ещё когда я даже не купил себе выпивку и предложила попробовать одно пиво. Она, конечно, использовала это просто как предлог для знакомства, однако расхваленное ею пиво в самом деле оказалось неплохим.

Проститутка тоже улыбнулась:

— Я бы не стала предлагать вам нечто менее достойное. Если вам захочется чего-нибудь покрепче, я вновь с удовольствием помогу вам сделать хороший выбор.

Очень возможно, что я бы захотел чего-нибудь покрепче... Признаться, если я начинал пить пиво, то потом чаще всего заканчивал на виски. Но попойки мои тут, в салунах, не доводили меня до состояния абсолютного беспамятства или отключки, как парня за столом правее от нас с Элизабет. Голова его, неведомым образом всё ещё опирающаяся о закруглённый край, медленно соскальзывала вниз, и потому в конце концов он бы наверняка оказался на полу... Прочие посетители заведения вовсе не стали бы помогать ему прийти в себя. Более того: исключительные экземпляры даже имели бы наглость пнуть беспомощного человека ногой или вылить на него остатки собственной выпивки, пришедшейся им не по вкусу.

Со стороны всё это выглядело отвратительно. И, к несчастью, я становился свидетелем подобного проявления скотской натуры людей не единожды. Обыкновенно я вступал в конфликт с теми, кто позволял себе прилюдно уронить своё человеческое достоинство и оправдать это текущим лицезрением иного примера того же поведения.

И тогда они злостно возмущались.

«Он напился как свинья и валяется чуть ли не под моими ногами – с каких пор тварью являюсь я, делая с ним то, что он заслуживает?!»

«А зачем ты уподобляешься ему, поступая именно ТАК? Было бы в тебе больше уважения к самому себе, в голове твоей наоборот возникли бы иные мысли по поводу того, что он заслуживает...»

Мой оппонент хлопал глазами с недоумением и раздражением одновременно.

«Да пошёл ты к чёрту, праведник хренов!»

Иногда после этого следовала ещё и рукопашная перепалка, но... все оставались живы. И я больше не пересекался с теми людьми намеренно.

Но то, что произошло в этот вечер, было хуже. И повлекло за собой столь же мрачные последствия.

Со своим стремлением сделать мир лучше я... сделал не только это. А ещё и то, отчего я сам потом страдал морально. Ведь я видел, как от этого было плохо невиновному. Но я не мог не начать всё это.

Я не мог не заметить, что происходило за столиком за спиной Элизабет.

— Мне кажется, там сидит ребёнок... — само по себе слетело с моих уст. Элизабет тут же переменилась в лице, перестав заигрывать со мной глазами, и медленно повернулась назад.

Их было трое. Двое взрослых мужчин, которые ежеминутно улыбались, глядя на сидящего между ними мальчика лет тринадцати (на глаз я не мог дать ему больше), что, в свою очередь, наоборот имел самое несчастное выражение лица и уже чуть ли не плакал. Повсюду у них стояли бутылки с виски и — как будто напоказ — лежали пушки различных габаритов.

— Он тоже пьёт вместе с ними? — вновь неосознанно озвучил я.

— Ох, сэр, они сидят здесь уже давно... Я видела, что прежде он пил из стакана, а потом они начали заставлять его пить прямо из бутылок. Но они выглядят опасными, и никто ничего им не говорил...

В подтверждение слов Элизабет один из них (не думаю, что они обращали внимание на наш разговор, это было совпадением) взял стоящую у него под рукой бутылку и, не прекращая улыбаться, принялся вливать её содержимое в рот подростка. Ему было плевать на то, что бедный паренёк уже не мог сделать ни одного глотка и весь виски вытекал обратно, впитываясь в его одежду. Он просто смеялся над этим. И второй его собутыльник также находил это презабавным.

Это разозлило меня.

— Как всегда проще сделать вид, что ничего не происходит...

Оставив своё пиво, я направился к ним. Элизабет молчала, но внимательно следила за мной глазами. Голова напившегося до отключки мужчины за правым столиком всё-таки соскользнула вниз, но он тут же вновь опёрся ею о закруглённый край. Все остальные по-прежнему не обращали внимания ни на что из происходящего.

— Поросёнок, ты намочил даже штаны...

— А может быть, он справил нужду прямо под себя? Он ведь уже так пьян, что даже не может встать.

— Позор, в таком юном возрасте нельзя пить так много — если бы твои родители были живы и видели это, они бы ужаснулись!..

Рука одного из негодяев приподняла голову юноши за волосы, и он опять стал заливать в него алкоголь. Сердце моё сжалось ещё сильнее, когда я увидел, что он наконец заплакал.

— Зачем вы спаиваете ребёнка? — громко произнёс я.

Мужчины воззрились на меня с искренним удивлением, которое, впрочем, уже через несколько мгновений сменилось какой-то насмешкой.

— Кажется, это не ваше дело, мистер... — улыбчиво ответил тот из них, что с задором наблюдал, как его товарищ заставлял подростка хлестать виски.

— Это происходит на моих глазах и это мне не нравится, потому это моё дело, — нахмурился я.

Он улыбнулся ещё шире.

— Знаешь, парень, мне плевать, что тебе не нравится. Не лезь куда не просят... Мальчишка сам хвастался, что выпьет больше нас обоих — мы лишь помогаем ему сдержать своё слово.

— Вы просто мучаете его... Разве вы не видите, что ему уже плохо?

— Это будет для него хорошим уроком. Этот нахальный мексиканишка наговорил много лишнего, да ещё и коверкая наш язык... Впредь будет думать, прежде чем открывать свой рот.

— Но он же ребёнок... Не так им нужно объяснять что-либо!

— Мы можем объяснить кое-что и тебе, — вставил другой, с бутылкой. Его улыбка была не менее противной. Демонстративно он поднял со стола один из револьверов, но почти сразу же тот выскользнул обратно.

— Джо, лучше не трогай оружие бухим — пристрелишь ещё сам себя ненароком, — посмеялся его товарищ. Их приподнятое настроение было омерзительным. Оно... перекрывало всё их небезраличие к ужасному состоянию человека рядом с ним.

Для меня подобное всё ещё было немыслимым. Хотя умом я уже и понимал давно, что материализовался вовсе не в Раю.

А эмоциями — нет.

— Перестаньте издеваться над ним, — снова заговорил я.

— А ты здесь закон? В этом месте белый белому не указ... Иди лучше донимай ту леди, с которой ты ворковал только что. Организуй ей приятную ночь и прибыль заодно...

Собутыльник Джо снова рассмеялся, а я и сам не успел осознать отчётливо, как одна из бутылок с их стола оказалась у меня в руке. И — как я опрокинул её кверху дном над его головой, облив его виски, а потом разбил о его затылок, поранив и собственную ладонь...

Окровавленные осколки устремились на пол. Джо изумлённо вытаращил глаза. Помимо болезненных стонов его приятеля, теперь не было слышно ничего больше.

Все и отовсюду пялились на меня в безмолвном ошеломлении.

Кроме, конечно, того самого парня, который спал крепким пьяным сном, опираясь головой о закруглённый край своего столика...

II. Он светится!

Спустя несколько секунд Джо, отошедший от состояния ступора, резко вскочил с места и, вновь схватив один из револьверов, кинулся на меня со словами: «Ах ты падаль!..»

Краем глаза я заметил, как перепуганная Элизабет тоже побежала в мою сторону, намереваясь оттащить меня от него, но я махнул ей рукой.

— Бетси, лучше не надо...

Я знал, что сейчас Джо увидит один мой замечательный фокус и потом сам забьётся в угол от ужаса. Переизбыток негатива всегда был одним из основных способов материализации истинной сущности бессмертного.

Ведь это был мощнейший всплеск эмоций. А музыка... она управляла миром именно при помощи эмоций, которые порождала в слушателях. И у неё не было иной силы.

— Что это за чертовщина?! — воскликнул Джо. Теперь его голос, ещё буквально несколько секунд назад звенящий от злости, был полон неподдельного испуга. Да и сам он в страхе отпрянул от меня, сжав в руке свой револьвер покрепче. Всё-таки не каждый день ты видел, как у человека перед тобой вдруг загорались глаза, поднимались волосы и сверхъественное сияние окутывало его целиком, словно некое божество...

И страх этот испытал не только Джо.

— Всё, хватит бухать — чёрт знает, что из-за этого может причудиться ещё... — сказал кто-то своему собутыльнику — глаза того едва не вылазили из орбит — и, забрав у него ещё не опустошённый до конца стакан, обвил его предплечье дрожащими пальцами и потянул за собой к выходу.

А тот всё оборачивался назад и продолжал впиваться в меня ошарашенным взглядом.

«Как это может быть...» — услышал я тихий голос Элизабет. На несколько секунд я посмотрел на неё. Она больше не была напугана. По крайней мере, теперь в её глазах я видел что-то похожее на... восхищение. И нечто подобное я заметил вдруг и во взоре одного солидного вида старика с тонкой сигарой во рту. Только более сдержанное.

Как будто бы он не был так сильно удивлён.

— Порождение музыки, — не вытаскивая сигары, произнёс он.

Теперь Джо обратил свой встревоженный взгляд в его сторону, стараясь всё так же удержать прицел револьвера на мне. Его товарищ, которого я облил виски, тоже был преисполнен тревоги и недоумения. Кровавые струйки стекали с разбитого затылка на слегка оголённую шею и скользили ниже, оставляя на мокрой одежде тёмно-красные пятна. И бедный подросток рядом с ним привнёс неожиданно в его «парадный» образ ещё больше шику, стошнив и разбрызгав свою рвотную массу в разные стороны.

Лицо собутыльника Джо скривилось в выражении злобного отвращения.

— Чего? — вопросил сам Джо, не отрывая глаз от старика с сигарой. Обращать внимание на происходящее прямо сейчас с его другом он и не думал. — Какое ещё порождение музыки?

Старик ответил насмешливо, медленно пуская табачный дым:

— Ни хрена-то вы жизни не знаете... Эти существа живут среди нас ещё со времён более ранних, чем — период правления Тутанхамона. Их создаёт музыка.

Он чуть улыбнулся:

— Вы же слышали хотя бы о Тутанхамоне?

— Да какой ещё к чёрту Тутанхамон... — нахмурился Джо.

Старик улыбнулся ещё сильней:

— Ума вам не занимать...

— Кто ты такой? — наконец спросил Джо напрямую у меня самого. В широко раскрытых светло-зелёных глазах его всё ещё средотачивался ужас вселенского масштаба, но его рука, держащая револьвер, хотя бы перестала дрожать.

— Господин объяснил тебе правильно, — ответствовал я (голос мой при этом звучал так, точно он отражал эхо самого себя, и то было эффектно). — Я не являюсь человеком и появился здесь, на Земле, благодаря музыке. И она же даёт мне сверхъестественную силу.

От возросшего вдруг волнения рука Джо снова затряслась, а мимические мышцы на его лице начали сокращаться так неестественно, словно он пытался и улыбнуться, и завыть как безумный одновременно.

— Эта маленькая дрянь наблевала на меня... — вымолвил его друг.

Джо даже не взглянул на него.

— Джо, чёрт возьми!

Тот в конце концов повернул к нему голову.

— Я весь в вонючей блевотине...

— Именно ЭТО так тревожит тебя прямо сейчас, Сильвер?.. — посмеиваясь нервозно, проговорил Джо.

Мокрые от виски брови Сильвера сошлись на переносице.

— У меня всё ещё идёт кровь...

— А он — светится...

— У меня уже везде кровь!

— А у него всё светится!

— Да я прикончу его, кретин, но сейчас мне чертовски хреново, а ты просто таращишься на него и трясёшься от страха!

— Чёрта с два ты его прикончишь, — вновь заговорил старик с сигарой, продолжая издевательски улыбаться. — Их невозможно убить. Он сразу же переродится.

Джо уже едва не лез на стенку, а Сильвер отображал на своём лице красноречивое: «Проклятый дом сумасшедших...»

И после нескольких секунд размышлений он внезапно тоже растянул губы в насмешливой улыбке и процедил:

— И что ещё сверхъестественного ты можешь показать нам, музыкальный полубог?

Джо посмотрел на него как на врага народа. А я... начал петь. Я и так хотел залечить свою раненную руку. И я мог осуществить это и без мелодии музыкальных инструментов — силы моего пения вполне хватило бы для такого самоисцеления...

Сильвер наблюдал за этим словно за некой шуткой, но в то же время хмурился всё больше. Джо стал уже белее полотна. А спящий крепким пьяным человек, чья голова покоилась на закруглённом краю стола, медленно задёргал ею в ритм.

Остальные люди, как и Элизабет ранее, перестали испытывать страх и ныне были буквально заворожены тем, что слышали.

— И что это значит? — наконец вопросил Сильвер.

Я не прерывал своей песни.

— Слушай и чувствуй прекрасное, — одёрнул его старик, с почтенным видом курящий сигару. — Так петь не может никто из людей... Тебе повезло узреть явление настоящего чуда музыки воочию.

Сильвер не смог не огрызнуться (хотя он и не успел продумать, как сделать это лучше):

— Какое-такое чёртово чудо может быть в идиотских песнях?..

— Ты не осознаёшь как следовало бы силу музыки. Люди ещё тысячи лет назад вкладывали в неё — не побоюсь этого слова — святейший смысл, превознеся складное и волнующее сочетание звукое до уровня искусства... В духовном смысле музыка есть один из ключей к становлению животного человеком. Но мистер Дарвин, впрочем, подошёл к этому вопросу лишь как материалист и не упомянул роль духовной составлящей в эволюции человека ни одним словом...

И старый господин улыбнулся так язвительно, как Сильвер никогда бы не смог:

— Ты же слышал хотя бы о мистере Дарвине? Он путешествовал по всему свету, прежде чем явить миру своё «Происхождение видов», а сейчас, должно быть, сидит и пьёт чай где-нибудь в Кенте... А знаешь, где находится Кент? Там хаживал когда-то сам Гай Юлий Цезарь...

Левый глаз Сильвера начал дёргаться.

— Ты же слышал хотя бы о римском консуле — а позднее полководце - Юлии Цезаре?

— Да на кой чёрт мне сдались твои Дарвин с Цезарем!

— И то правда. — Всё улыбался старик. — Поить детей виски интереснее...

Сильвер наверняка снова закричал бы на него в припадке злостного раздражения, если бы Джо не схватил его за плечо, повторяя: «Смотри на это, смотри...»

Рана от осколка разбившейся бутылки на моей руке затягивалась буквально на глазах, и через несколько секунд кожный покров был полностью цел, а о былом повреждении его свидетельствовали только следы недавно сочившейся крови.

Неосознанно Сильвер принялся кусать губы. А Джо... упал, потеряв сознание. Да, он в самом деле упал и потерял сознание. А револьвер его приземлился у самых моих ног.

Подобная картина говорила сама за себя.

Я выбрался из ситуации победителем.

Самые сильные негативные эмоции сошли на нет, и больше мой облик не источал никакого волшебного сияния, а пряди волос не парили в воздухе вокруг головы.

И те, которые всё это время были под шляпой, тоже...

— Вытрите руку, сэр, — встав рядом со мной, сказала Элизабет. Она с улыбкой протягивала мне небольшой белый платочек, расшитый кружевом, и невольно я тоже приподнял уголки губ.

— Он слишком красивый, Бетси...

— Мне не жалко для вас, — ответила она.

Всё-таки я стёр им свою кровь.

— Какое душещипательное зрелище, — проворчал Сильвер. — Теперь можете переспать прямо здесь...

— Молчал бы ты уже лучше, озлобленное на всех и вся создание, — в ответ произнёс я. Голос мой звучал теперь так спокойно, что это выводило Сильвера из себя ещё больше. Я подошёл к сидящему возле него мальчику и осторожно взял его на руки (стараясь сильно не сосредотачиваться взглядом на кусках рвоты и слюнях), дабы вынести на улицу, но негодяй остановил меня, вцепившись растопыренными пальцами мне в локоть.

— Даже если я не смогу пристрелить тебя навсегда, я не пожалею ни одного патрона, чтобы сделать это несколько раз подряд, — шипел он. — Ты ответишь за то, что сделал сегодня...

— Я больше не намерен с тобой возиться, скотское подобие человека, — всё тем же ровным тоном отвечал я. — Ты тщетно пытаешься запугать меня, потому что я — более превосходное существо, чем ты, и то, что ты видел сейчас, является лишь частью моей сверхчеловеческой силы.

Я дёрнул локтем и отцепился от него, и сам по себе взволнованный взгляд его обратился на улыбчивого старика с сигарой.

— Да-да, — кивнул тот. — Это вы ещё не разолили его до такой степени, чтобы он спел «Песню Сирены».

При его последних словах что-то внутри меня неприятно сжалось. И вслед за Сильвером я тоже взглянул на его улыбающееся лицо. «Песня Сирены»... Этот человек знал о бессмертных слишком многое.

Никто из нас не мог контролировать себя, когда начинал петь «Песню Сирены». Это был апофеоз отрицательных эмоций. Поток чистого зла целиком охватывал твоё сознание и колоссально воздействовал так же и на всех, кто слышал тебя в этот момент. Вернее, люди не могли это услышать — их уши не были способны воспринимать частоту «Песни Сирены» как звук...

Но сама нервная система их воспринимала её чрезмерно чутко.

А я сам слышал её и...

И я не хочу петь её больше никогда в жизни.

Молчаливо я приблизился к выходу из салуна.

— Я сейчас вынесу для мальчика воду, сэр! — окликнула меня Элизабет.

Я по-прежнему безмолвствовал. Из-за упоминания «Песни Сирены» я почувствовал странную тревогу. И ведь...

Ведь тогда я ещё рано подумал о том, что теперь Джо и Сильвер оставят меня в покое.

***

Скрипя зубами Сильвер смотрел на всё ещё качающийся пендельтюр. Сверхъестественное существо с мальчиком на руках покинуло салун.

Медленно он перевёл взор на Джо и, перебрав бутылки на столе, нашёл ту, в которой ещё остался виски и плеснул его в лицо своему приятелю. Тот раздражённо поморщился, но потом всё-таки распахнул веки.

— Вставай, кретин... Мы не можем просто взять и отпустить этого ублюдка.

III. Вызов

Медленно я водил пальцами по чёрным волосам мальчика. Веки его наполовину прикрывали глаза. Частое дыхание сопровождалось прерывистыми стонами и тихими всхлипываниями, и я видел, что его снова тошнило.

— Держись, друг... — вздохнул я. Сами по себе в голове моей одна за другой замелькали картинки воспоминаний о тех днях, когда я тоже напивался до рыгачки. Я тогда даже песенку не мог спеть, чтобы исцелиться — боль в животе и тошнота заглушали все мысли. И потому я представлял со всей отчётливостью, как плохо было сейчас бедному пареньку.

Но я ничего не мог сделать.

Рыгачка — одна из тех вещей, которые оставалось просто пережить.

— После всего этого тебе станет легче, — вновь заговорил я.

— Я никогда больше не буду пить... — вымолвил он несчастным голоском. Сильвер оказался прав насчёт того, что английский его хромал прилично, и не только в смысле произношения — он расставлял слова в совсем ином порядке, чем в том, в каком их сделовало бы расставлять, но, впрочем, его всё же можно было понять. И я не воспринимал подобное как повод для издевательств над кем бы то ни было — тем более, когда он делал это не намеренно.

И когда помимо этого я ещё помнил из разговора того же Сильвера с Джо, что у паренька не было родителей...

Я не собирался расспрашивать его прямо сейчас, что с ними случилось и как он связался с этой отмороженной парочкой, но... завтра утром я должен был узнать всё.

Да, теперь я не хотел оставлять его одного.

Внутреннее содержимое его желудка снова устремилось наружу и излилось под куст, который я в спешке выцепил глазами из всего, что окружало нас сейчас — сам я тоже всегда оставлял следствие своей рыгачки под кустами за неименем лучшего варианта. Блевать прямо на дороге, то бишь буквально под ноги другим людям, я не позволял себе даже когда мои собственные ноги не позволяли мне встать (и потому подчас я добирался до спасительных кустов на четвереньках)... Так что, хоть я и был алкоголиком, но старался не доставлять данным обстоятельством неприятностей никому из окружающих.

— Я уже не могу... — вновь застонал подросток.

— Я понимаю, миленький, но потом тебе станет лучше. Это нужно перетерпеть...

Я старался разговаривать с ним как можно мягче — словесные утешения тоже имели свою силу. Обещал ему, что всё будет хорошо, и сам действительно верил в это... А потом услышал звуки выстрелов и крики, внезапно раздавшиеся в салуне.

И стал смотреть ошеломлённо-обескураженным взглядом на выбегающих оттуда людей.

— Чёрт тебя побери... — ныне только и мог вымолвить я. Обеими руками я придерживал за плечи несчастного парнишку, который, в свою очередь, стонал всё громче. Перепуганный люд проносился мимо нас, продолжая истошно вопить. И тут же ко всей этой «симфонии страданий и хаоса» прибавилось ещё и протяжное ржание моего коня Вихря, изумлённого происходящим в той же степени, что и я.

Пожалуй, оставалось завыть лишь ещё и мне самому.

Но если бы я закричал и стал биться в истерике вместе со всеми остальными, кто был бы тем бравым молодцом, который пытается разрулить очередную дерьмовую ситуацию, верно?..

Ведь... я никогда не хотел, чтобы какая-то человеческая душа страдала из-за этой самой ситуации. И мне нужно было что-то делать.

Мне нужно было что-то делать прямо сейчас.

Да, я растерянно хлопал глазами, смотря то на блюющего мальчика рядом с собой, то на собственную лошадь, то на салун, откуда всё ещё доносился шум выстрелов, но я понимал, что мне нужно было что-то делать.

Что-то делать...

Вновь в одиночку.

— Тихо, Вихрь, прошу тебя... — я дотянулся до его шеи правой рукой и принялся ласково почёсывать её. — Всё хорошо. Я рядом.

Он в самом деле начал успокаиваться. Мы, бессмертные, были по своей натуре более эмпатичны, чем люди — в том числе и во взаимодействии с животными... И подобное позволяло нам хорошо понимать их эмоционально и также давать им понимать нас.

Я выкупил Вихря с одного ранчо, на котором работал когда-то, и уже тогда мы с ним нашли общий язык и оба почувствовали нечто особенно связывающее нас. Он сильно привязался ко мне и иногда больше напоминал своим поведением собаку, нежели лошадь — облизывал мои руки или лицо, знал, чего я хочу от него, прислушиваясь лишь к одному моему голосу... И при езде на нём я никогда не натягивал повод слишком сильно, чтобы не сделать ему больно и не повредить рот, и ещё ни разу не использовал шпоры, дабы заставить его бежать быстрее. Однажды я просто потрепал его между ушей, приговаривая: «Вперёд, мальчик», и он, воспринявши это как позволение скакать с той скоростью, с которой ему хотелось, счастливый и понёсся вперёд, а я от такого темпа даже потерял шляпу. Потом он, впрочем, замедлился, услышав в моём голосе некоторое негодование по поводу происходящего, но шляпу я так и не нашёл.

Ну да шляпа — всего лишь шляпа, а я зато понял отчётливо, какую кличку мне следовало дать этому любителю поднимать вихрь пыли из-под копыт... До того момента у него не было определённого имени и я говорил ему просто «Мальчик», «Славный парень», а теперь это был мой бойкий Вихрь.

Моя любимая морда.

И, кроме взаимного эмоционального притяжения, невольно мне также нравилось в нём то, что он, подобно своему хозяину, оказался неравнодушен к пиву (хотя вначале я искренне удивился этому, ибо видел такое впервые), и порой я по чуть-чуть угощал его им.

Но о вещах более крепких и речи ни шло.

Хозяин-алкаш и лошадь-алкаш... Дуэт предурный.

Хоть кто-то должен был оставаться трезвым.

— Будь рядом с ним, — я чуть приклонил его морду в сторону подростка (больше тот не блевал). — Будь с ним и жди меня...

В ответ послышалось негромкое фырканье. Вихрь дал мне понять, что он меня понял. И наконец я побежал в сторону салуна и одновременно с этим узрел вдруг вылетающего оттуда с двумя револьверами сразу мокрого и бешеного Джо.

— Ну почему именно я должен опять идти к нему?! — кричал он, переполняемый злостью и недовольством. — Сильвер, ты сволочь! Если ты его не боишься, то сам задержи его...

И после он узрел меня. Злобное выражение его лица, отобразившего на мгновение отчаянный ужас, сменилось так же быстро искренним удивлением.

— О... Ты больше не светишься. Но он всё равно сволочь!

Одна из пуль, выпущенная им, просвистела почти возле самого моего левого уха. Другая же — пролетела мимо рядом с правым плечом.

Я замер на месте и услышал, как Вихрь позади меня вновь начал тревожно подавать голос.

Проклятие.

— Вот так... Даже не думай подходить ко мне ближе, — продолжал Джо. Он старался придать собственному голосу как можно более грозное звучание, но я всё равно различал в нём испуганные нотки. — А теперь слушай внимательно: послезавтра в пять часов пополудня ты придёшь к Белой скале, и...

Он резко умолк, напряжённо думая о чём-то.

— Как же он это сказал? И... Чёрт, Сильвер, в следующий раз ты точно выйдешь к нему сам и всё это скажешь!

Впрочем, так же резко его и осинило.

— И правого в нашем конфликте определят уже наши пушки, вот... Но только это вы с Сильвером там стреляться будете, а я... а я же не сумасшедший. Я-то верю, что тебя невозможно прикончить, а этот идиот ни во что не верит... А если ты не придёшь туда доказать ему это, то мы прикончим твою шлюшку. И... И всё. Да, кажется, всё сказал...

Я же ничего не говорил. Но внутренне материл их обоих на чём свет стоит. И я видел, что по моему взгляду Джо понимал всё.

И опять он начал трястись от страха.

— Не светись... — вся напускная самоуверенность его мигом испарилась без остатка. — Не надо...

Но помимо воли я наоборот источал всё больше света.

— Да иди ты к чёрту! — взвизгнул Джо. — Отродие преисподней...

Со страху он вновь открыл огонь и на этот раз всё-таки смог задеть меня. Сдерживая возглас боли, я опустил взгляд на правую ногу и машинально приложил руку к месту чуть ниже бедра. Тёмно-красное пятно крови быстро разрасталось на бежевой ткани джинс.

Мне некогда было петь песенки, чтобы исцелиться...

Снова я посмотрел туда, где стоял этот мерзавец. И увидел только бешено раскачивающиеся ставни пендельтюра.

Вихрь всё ещё заунывно ржал.

***

Прихрамывая от боли, я обходил опрокинутые столы и стулья. Бармен упирался локтями в забрызганную алкоголем стойку (половину бутылок Джо перебил из револьверов к чёрту), придерживая тоскливо опущенную голову и одновременно с этим вливая в себя уцелевший виски. Тот самый пьяный мужик, который спал крепче мёртвого, конечно же по-прежнему спал... А старик, куривший сигару, был теперь без сигары.

Один из хаотичных выстрелов Джо выбил её прямо у него изо рта.

— Бог миловал нас, — смотря вытаращенными глазами в пространство, изрёк он с расстановкою.

Больше здесь никого не было.

— Где Элизабет? — сказал я.

Старик перевёл свой взгляд на меня и нахмурился. Практически вся верхняя часть правой штанины уже пропиталась кровью.

— Чёрный ход... — не поднимая головы, вымолвил бармен и указал большим пальцем на дверь неподалёку от стойки.

Я доковылял до неё и повернул ручку. Оглядел взволнованно утопающую в сумерках пустую ровную местность, лишённую всякого движения...

Лишь одинокое перекати-поле вдруг символично пробежало по земле перед горизонтом.

— Они не могли скрыться так быстро... — обречённо проговорил я.

— Здесь ВСЁ произошло слишком быстро, мальчик мой, — ответил мне голос старика.

Я застыл в дверном проёме, чувствуя былую растерянность. Только теперь она охватила меня ещё сильнее. Эти двое не могли просто взять и раствориться в воздухе... Но я даже не знал, где именно мне следовало бы искать их.

Сесть на своего коня и... и в каком направлении кинуться им вдогонку?

— Почему ты не исцеляешь себя? — вновь заговорил старик.

Я до сих пор не отошёл от раскрытой мною двери и не повернулся обратно. Но неосознанно я всё же оторвал наконец свой печальный взор от пустынного песчаного пейзажа и посмотрел на окровавленные джинсы. Багровое пятно расползалось всё ниже.

— Я не знаю, что мне сейчас делать, — всё так же бессознательно произнёс я. — Не знаю...

В конце концов я обернулся назад. Из светящихся глаз сочились блестящие капли слёз. Но мой голос, преобразившийся так, как он мог преображаться только у бессмертных в момент накопления ими негативных эмоций — тот самый, который отражал собственное эхо, — звучал больше отнюдь не сокрушённо:

— Только МНЕ одному не было плевать на всё это. Вы, люди, ужасные создания...

Бармен с уныло повисшей головой так обалдел от злобы, средоточенной в моём тоне, что вскинул её наконец и, впившись в меня тревожным взглядом, стал медленно сползать под стойку. А старик ответил спустя несколько секунд, противодействуя мне мягкостью своего голоса:

— У этих ужасных созданий нет способности излечивать себя и перерождаться обратно. Для них бездушная пуля страшнее, чем для тебя... И потому эти ужасные создания вынуждены порой молча сносить то, что делают ещё более ужасные создания. Я знаю, что для Сиренид наш мир подобен аду. И, глядя на вас, я понимаю ещё больше, что это... на самом деле так.

Блестящие слёзы покатились из моих глаз по щекам, оставляя влажный след. И машинально я принялся стирать его кончиками не запачканных кровью пальцев.

Сирениды... Истинное название бессмертных. «Бессмертным» правильно можно было назвать только физическое воплощение Сирениды — её человеческий облик, который видели люди. А то, что таилось внутри, что послужило основой для воплощение этого облика на Земле, та сила, благодаря которой я и мог исцелять себя и перерождаться заново и жить среди людей веками...

Эта сила и была Сиренидой.

Люди не могли увидеть, как она выглядела. Люди не могли увидеть, как я выглядел вне материального мира. Но некоторые из них знали, что Сиренида в самом деле существовала.

Я ещё раз подумал о том, что этот седовласый господин владел поистине глубокими знаниями о бессмертных.

И он верно описал моё восприятие человеческого мира.

«Подобен аду»...

— Не стыдись своих эмоций, — продолжал он, видя, как я стираю собственные слёзы. — И исцели себя, чтобы остановить хотя бы физическую боль. Это тяжело, но... что произошло, то произошло.

Какая-то часть меня не хотела мириться с этими словами. Но ведь тот, кто их произнёс, был прав...

Я затворил дверь чёрного хода обратно и впервые оглядел салун со стороны, противоположной расположению пендельтюра. Возле столика спящего парня я заметил внезапно тот самый кружевной платочек Элизабет, которым вытер несколько минут назад свою порезанную руку.

Я подошёл ближе и осторожно поднял его. Весь затоптанный... Лучше бы эти отморозки расстреляли меня сегодня десять раз подряд, чем опустились до того, чтобы похитить беззащитную девушку и использовать её в качестве условия моего безоговорочного появления на дуэли.

Её восторженно-очарованный взгляд, ещё совсем недавно обращённый на меня... Я по-прежнему не испытывал к ней ничего любовного, как и когда увидел её впервые, но... эта девочка не заслуживала смерти.

— Конченные ублюдки! — воскликнул я и стукнул кулаком по столу. И парень, который проспал даже только что творящееся здесь безумие, внезапно распахнул веки и ошеломлённо воззрился на меня.

— О-о... — хрипло протянул он. Мой сияющий облик и развевающиеся в воздухе золотистые волосы породили в его голове невероятную мысль о том, будто бы ему явился сам ангел Божий, и мысль эта так взбудоражила всё его существо, что он тоже заплакал.

А потом ещё и начал молиться.

— Мы все, к сожалению, ещё не в Раю, сэр, — не сумевши сдержать улыбки, сказал ему догадавшийся обо всём старик.

Парень не вник в его слова.

— Видимо, это с ним надолго. Главное ещё, чтобы он сейчас не кинулся тебе на шею от своей всеблаженной радости...

Он, к слову, уже принялся курить новую сигару.

— Исцеляй себя! — после воскликнул он, обеспокоенный тем, что я всё никак не обращал должного внимания на льющуюся на из меня кровь.

— Бетси... — промолвил я, снова рассматривая её грязный платочек. — Она хотела вынести мальчику воду...

Старик молча выпустил табачный дым, а затем встал и, подойдя ко мне, взял за руку, в которой я держал платок.

— Я вынесу, а ты — исцеляйся.

Он усадил меня за столик подальше от благоговейно молящегося парня, а сам пошёл дальше и приблизился к стойке бармена.

— Сэр, выползайте оттуда...

— Не выползу, — ответил развязный голос. — Или только когда вы все уйдёте отсюда к чёрту...

— Тогда просто скажите, где я могу взять у вас немного воды.

— Разве вода нужна нам всем сейчас... — нервно просмеялся бармен.

Старик же сказал спокойно:

— Кому-то нужна и вода.

Вдруг над ставнями пендельтюра появилась большая морда Вихря, который всё-таки не смог заставить себя остаться на одном месте.

Старик вновь весело приподнял уголки губ.

— Здесь сегодня больше не наливают, друг. Бармен, понимаешь ли, испуганный под стойкой с бутылкою в обнимку прячется...

IV. Тюрьма

Густой призрачно-белый туман медленно плыл над вязкой чёрной землёй, вбирая в себя всё большую часть окружающего пространства. Небо, плотно затянутое серыми облаками, опускалось будто всё ниже над поверхностью и сливалось с нею в одно целое, скрывая очертания тёмных деревянных зданий, откуда при иных обстоятельствах, заполняя своим задорным звучанием целую улицу, доносилась музыкальная мелодия. Никто никогда не брал в руки инструментов, рождающих эту мелодию; никто никогда не играл на них. Буквально парящие в воздухе, они сами высвобождали из себя различные звуки, гармонично соединяющиеся вместе...

Но сейчас все струны банджо были оборваны, все губные гармошки — разломаны напополам, и все прочие инструменты так же находились в состоянии, непригодном для того, чтобы создавать музыку. И ныне они не левитировали над полом, плавно покачиваясь, а — валялись в абсолютном беспорядке, подобно куче ненужного хлама.

Размытая человеческая фигура (больше напоминающая собой лишь оформленный как силуэт человека сгусток тёмного дыма) неподвижно стояла рядом с этими инструментами и, чуть склонив голову вперёд, смотрела на них лишёнными зрачков жёлтыми огоньками.

Этой душе, безнадёжно заточённой здесь, всегда становилось не по себе, если в измерении, созданном сознанием Хозяина, было так мрачно и тоскливо.

И она не могла найти места, где чернеющие тучи не сковывали бы купол ярко-голубого небосвода, не могла взглянуть на пламенное солнце и — почувствовать себя лучше...

Ведь нигде, куда бы ни пошла она сейчас, не нашлось бы никакого ярко-голубого неба.

Никакого пламенного солнца.

Хозяин мог явить ей сейчас только эти зловещие тучи и расползающийся повсюду бескрайний призрачно-белый туман. И лишь он один полностью контролировал всё, что происходило здесь.

В имитации настоящего мира.

В метафизическом пространстве внутри своего разума...

Жёлтые огоньки продолжали безотрывно смотреть на поломанные музыкальные инструменты. Скорее бы они вновь стали целыми и, воспарившие в воздухе, заиграли весёлую мелодию. Скорее бы тёмное небо озарил жизнерадостный солнечный свет — пусть и не тот, который эта человеческая душа впитывала в себя, когда она ещё не была вырвана из собственного тела и могла воспринимать реальный мир, но всё же...

Хотя бы какой-то солнечный свет...

Скорее бы.

И скорее бы... выбраться отсюда, Ричард.

Когда мы с тобой сможем выбраться отсюда?

Клубы тёмного дыма, ввалишиеся в комнатку с музыкальными инструментами из улицы вместе с белым туманом, заполонили дверной проём. Постепенно они тоже обрели форму человеческого силуэта, и два других жёлтых огонька застыли посреди нечто похожего на лицо.

Душа, которая была здесь изначально, смотрела теперь на другую душу.

Наверное, было забавно, что они могли узнавать друг друга даже когда выглядели абсолютно одинаково...

«Хозяин нынче не в духе», — сказал Ричард.

Эхо его голоса — вечно пустого эмоционально, ибо в этом месте они не могли разговаривать по-другому и выражать собственным тоном свои чувства — медленно разошлось по мрачной комнатке, отразилось от глухих деревянных стен и повторилось ещё несколько раз, затихая.

«Мне страшно», — ответила первая душа. И эхо подхватило и эту фразу.

Ричард обратил взгляд наружу, смотря куда-то через левое плечо.

«Он злится, но он не сделает ничего плохого нам, — снова заговорил он. — Ему сейчас нет до нас дела. Я слышал, как он повторял только: "Они не убьют тебя, девочка, они не посмеют..." Но он совсем не замечал меня, когда я находился рядом с ним. Он не будет вредить непосредственно нам с тобой, Джон».

Джон вновь посмотрел глазами-огоньками на груду изувеченных инструментов. От мысли, что бы в припадке злости Хозяин сделал с ним и Ричардом то же самое, ощущение страха и отчаяния его усилилось. Он сознавал со всей отчётливостью, что это было более чем возможно, ведь...

Они оба были не единственными душами, запертыми здесь.

Джон уже видел, как сияющее почти чрезмерно ярким лазурным светом существо, превосходящее их раз в пять и передвигающееся с удивительной ловкостью на четырёх почти чрезмерно длинных конечностях (из которых время от времени вырастали столь же неестественно длинные когтистые пальцы) хватало другие заключённые в своём измерении души и... и передняя часть его огромной головы с огромными полыми глазницами, по краям которых расходились полосы лазурного света ещё более ослепительного, разрывалась поперёк наподобии рта, выпуская тонкий трубообразный язык с острым концом, проходящий сквозь его жертву.

Извивающийся внутри неё, удлиняющийся и опутывающий её всю снаружи...

Судя по воплям несчастной души, это было больно. Должно быть, так же больно, как если бы в реальном физическом мире её навсегда потерянное для неё физическое тело пронзили копьём или шпагой, перевязали тугой верёвкой, а потом (при условии, что оно всё ещё было бы живо) стали разрезать в нескольких местах сразу, вскрывая кровонесущие вены.

Да, Джон видел это — и пусть только один раз — и после этого боялся даже просто заприметить силуэт Хозяина вдали. И он искренне удивлялся тому, почему Ричард не испытывал по отношению к нему такого же ужаса. Он бесстрашно приближался к этому лазурному антропоморфному существу вплотную, стоял перед ним какой-то период времени и даже имел смелость разговаривать вместе с ним.

Должно быть, он с высокою горы плевал на то, что это был больше не тот ангельской внешности сентиментальный светловолосый юноша, с которым они поддерживали приятельские взаимоотношения до того, как ни очутились у него в подсознании...

И всё чаще Джону стало казаться, что Ричард полностью смирился с тем, что они не смогут освободиться... от его странной магии.

«Знаешь, — вдруг вновь оборвал молчание Ричард. — Я ведь попал сюда раньше, чем ты... И перед тем, как Хозяин затянул тебя в это место, здесь было так же мрачно. Туман, серые облака, сломанные инструменты...»

Джон так хотел испуганно выкатить глаза, простонать несчастно или ещё каким-либо способом дать волю своим эмоциям... Но он по-прежнему оставался всего лишь скоплением бесплотного чёрного дыма с двумя жёлтыми огоньками за место нормальных человеческих глаз.

«Скорее всего, он опять отнимет у кого-то его душу и заточит её тут».

Джон ничего не ответил своему собеседнику. Неспешно он рассеялся в воздухе, преисполненный ужаса, который не мог выпустить из себя, а Ричард всё ещё смотрел в направлении улицы через левое плечо.

Там, на высоком холме, неподвижно возвышаясь над всем созданным им миром, сияла фигура громадного человекоподобного создания, повторяющая безо всякого рта с трубообразным острым языком: «ОНИ НЕ УБЬЮТ ТЕБЯ, ОНИ НЕ СМОГУТ...»

«Интересно, кто же так разозлил и обидел его в этот раз», — бессознательно озвучил Ричард.

Если бы его голос был способен на какую-то эмоциональную окраску, он бы точно передал в нём всё своё злорадство.

V. Ад начинается со света

Они не убьют тебя, Бетси. Они не посмеют.

Они не смогут.

Они не убьют тебя...

Эти мысли вновь и вновь возникали в моей голове, не позволяя мне унять свою всеохватывающую тревогу. Но одновременно с тем я мог и сознавать, что я должен был сделать прямо сейчас. Исцелив себя, я вынул из большой кожаной сумки, закреплённой на седле Вихря, чистые штаны и надел их заместо перепачканных кровью джинс — я, впрочем, ещё не имел полного представления о том, что я сделал бы с ними позже, ибо мне вряд ли бы удалось отстирать это гигантское тёмно-багровое пятнище, но... жаль было выбрасывать свои вторые единственные штаны.

А чапы — они тоже находились сейчас в той кожаной сумке и не находились в ней лишь когда я надевал их во время работы — не могли считаться штанами.

Ведь если бы я носил одни чапы...

Люди наверняка смотрели бы на меня странно.

К слову, размышляя об этом, неожиданно я пришёл к выводу, что свои грязные от крови джинсы я мог бы надевать теперь сугубо с чапами — они вполне прикрыли бы эту самую кровь. Но сколь ещё более «приятным и душистым» будет запах, исходящий от них, когда бы он смешался с моим пóтом...

А во время работы я не мог не потеть.

Должно быть, мне в самом деле стоило просто выкинуть эти джинсы. И тогда бы в моей кожаной сумке, помимо чапов, остались только красный шейный платок, коричневая куртка с бахромой, запасная рубашка и рабочие перчатки... Собственно, всё, что находилось в этой самой сумке, и было моим имуществом. Хотя некоторые также предпочитали называть подобным образом и имеющуюся в их личном распоряжении лошадь, но для меня Вихрь был другом — не бездушным предметом.

Да, я не имел ничего более... масштабного, включая собственный дом. Платил за ночлег и пищу другим людям и редко задерживался в одном городе дольше, чем на три-четыре месяца. И такой образ жизни — пожалуй, к удивлению тех, кто привык осесть на определённом месте на долгие годы и терпеть не мог регулярную смену обстановки — сейчас вполне меня устраивал.

Но как отнёсся бы к нему мальчик-мексиканец... Я не собирался оставлять его без своей опеки. Хотел, чтобы именно я отныне сопровождал его по жизни. Потому что... я уверял себя, что я смогу уберечь его от неприятных ситуаций, подобных той, которая произошла сегодня.

Даже если при этом я был тем, у кого ещё никогда не было детей и — уверенного понимания того, как вырастить их.

Я не мог отказаться от того, что... сам же вызвался разрешить. Разрешить до самого конца.

Да, я — нищий ковбой, что прямо сейчас сидел и думал, выбросить ли ему те джинсы, на которые теперь даже взглянуть было страшно, поскольку тогда я остался бы лишь с одной парой штанов... но я был готов сделать для этого ребёнка что угодно.

Всё будет хорошо.

И с тобой, Бетси, всё тоже будет хорошо...

Я задушу этих двоих собственными руками, если они что-то сделают вместе с тобой.

А то незримое, что останется от них, не сможет освободиться.

«Хозяин, что-то сводит вас с ума?»

Медленно я буду вытягивать из них всю их трансцендентную жизненную энергию...

Пусть я сам и не понимал в полной мере, зачем я делал бы это.

И зачем мне дана была способность делать это...

Я ведь не должен быть тем существом, которое вредит людям.

«Почему вам плохо, Хозяин?»

По крайней мере, я думал так раньше. До того момента, пока ни ощутил впервые такую злобу по отношению к ним, что из-за проявления её я... стал слышать голоса отобранных у них душ у себя в голове.

«Здесь слишком страшно, Хозяин…»

Прямо как сейчас.

«Что с вами случилось?»

— Не надо разговаривать со мной... — наконец вслух пробормотал я.

Старик с сигарой, который поил мальчика водой, взглянул на меня с любопытством. Бармен по-прежнему прятался под стойкой. Тот парень, что поначалу спал, а потом пробудился и, узрев меня, стал молиться, не молился уже как несколько минут и просто наблюдал за всеми с молчаливым непониманием.

Никто из них не разговаривал со мной...

— Ты слышишь кого-то, кого здесь нет? — спросил старик.

Лицо, чуть затуманенное голубой дымкой, которая окутывала сейчас всё, что я видел — ибо глаза мои всё ещё источали сверхъестественное лазоревое сияние, и это изменяло моё зрение — не выглядело недоумевающим. Старик был словно уже давно осведомлён о том, что такие, как я, могли слышать тех, которых здесь не было...

Впрочем, чему удивлялся я сам, если буквально двадцать минут назад он говорил о «Песне Сирены», а позже — вообще изрёк слово «Сиренида»?

Он знал о моей сущности всё.

— Я... не хочу говорить об этом, — медленно вымолвил я. И то было правдой.

Мысли, что мучали меня сейчас, я не жаждал озвучивать остальным. И без того они уже нагляделись на мои рыдания совсем недавно... Мне больше не стоило демонстрировать людям свою чрезмерную нервозность.

Наверное, мне никогда не стоило её демонстрировать.

Ведь они всё равно не восприняли бы мою сентиментальность так же, как воспринимал её я, и, скорее всего, захотели бы её высмеять.

Как ужасно, когда твоё сердце разрывается от боли, а окружающие просто смеются над этим.

Как ужасно...

Но, при всех этих измышлениях, другой частью своего сознания я понимал, что те, которые находились рядом со мной именно сейчас, не стали бы ни над чем смеяться.

Почему же тогда мои глаза не прекращали светиться?

Когда хладнокровие рассудка наконец возобладает над эмоциями?

Старик внезапно вынул из кармана своего пальто посеребрённый портсигар и раскрыл его.

— Ты куришь, сынок?

Я протянул в ответ:

— Время от времени...

— Тогда возьми её и попытайся успокоиться, — он дал мне одну сигару. — Ты знаешь и сам, что может случится, если ты занервничаешь ещё больше... Ты же не хочешь допустить этого?

Невольно я кивнул головою.

Хорошо, что я теперь хотя бы не слышал в ней никаких голосов.

— Я помогу тебе разобраться со всем этим, — продолжал старик.

Табачный дым, выдыхаемый мною, грациозными белыми спиралями расходился по воздуху. В этом зрелище действительно было что-то успокаивающее. К тому же, сладковатое послевкусие предложенной мне сигары доставляло языку приятные ощущения, и постепенно они воздействовали и на ум...

Да, это определённо были лучшие сигары, которые я когда-либо курил. И потому — наверняка недешёвые. И тот солидный на вид портсигар... Владелец их был господином обеспеченным финансово всяко лучше, чем я.

Но если бы под своими словами о помощи мне он подразумевал деньги, я бы отказался от этого. Я не мог принять денег, которые не заслужил... А я ведь не работал на него сегодня.

Я никогда не позволял себе претендовать на этот могущественный инструмент взаимодействия людей в их обществе просто так.

Вероятно, я идиот... Но в моих глазах человечество превознесло деньги так, что я, продолжая смотреть на них теми же самыми глазами, мог только щурить их болезненно, как если бы заместо денег взор мой был устремлён на ярко сияющее в небе солнце, чьи жар и свет управляли всем в этом мире, являясь безоговорочным гарантом и самого существования его.

И прямо сейчас я не мог заставить себя начать воспринимать деньги иначе.

— Вы славный человек, сэр, но я уже знаю, ЧТО именно я должен делать, — ответствовал я. Лазоревый свет моих очей в конце концов начал тускнеть. — Куда мне идти, как действовать там...

Старик неодобрительно сощурился.

— Парень, тебе не следует думать, что то, с чем ты начал разбираться в одиночку, ты должен и дальше волочь один. Я могу понять твои эмоции — в глубине души ты презираешь нас, презираешь меня, поскольку я, как и все, не сделал ничего изначально, — но время нельзя отмотать назад. Но теперь я не пожалею и денег, чтобы...

— Нет. — Нахмурившись, оборвал его я. Сверхъественный лазоревый свет в моих глазах вспыхнул с новой силой. — Мне не нужны ваши деньги...

Мой несостоявшийся покровитель весь напрягся и вместе с тем, впрочем, томно приопустил веки.

— Ладно, Сиренида. Пусть будет по-твоему, — с неудовольствием произнёс он.

И добавил, отворачиваясь от меня:

— Я был бы более настойчив, если бы, признаться, не побаивался тебя, как и другие — хотя по мне то и не так заметно... Однако я не хочу, чтобы потом слышать меня мог лишь ты и — лишь у себя в голове.

Я вновь глядел задумчиво на витающие подле меня спирали табачного дыма, стараясь убедить себя в мыслях, что мне точно не нужна была его помощь. Мир заново предстал передо мной в мутно-голубом цвете.

Сэр, поверьте мне, я тоже не хотел совсем потерять контроль над своими эмоциями и позже — начать слышать вас в своей голове...

Пусть я всё-таки сердился и зря.

— Простите... — выговорил я, но — по-прежнему хмурясь.

А снаружи вдруг — прямо за моей лошадью, что всё ещё стояла за пендельтюром с просунутой внутрь головой и один раз совершила даже попытку оказаться здесь полностью, которую я пресёк, — раздался возглас:

— Какой умалишённый оставил своего коня прямо тут?! Как, по-вашему, людям нужно заходить внутрь? Или вы сделали это намеренно, чтобы никого не пустить... Эй, вы там — чья это скотина? Уберите её к чёрту!

Скотина...

Да, теперь и грациозные спирали дыма от сигары и её прекрасный сладкий привкус были бессильны перед моим эмоциональным возбуждением.

— Только — без «Песни Сирены»... — встревоженно проговорил старик, видя, как я, снова засияв полностью, направился к Вихрю.

Скотина...

— Не переживай, мой мальчик, — сказал я своему питомцу пускай и тем жутким голосом, одновременно с которым прозвучало и его собственное эхо, но — беззлобно, и стал аккуратно толкать его назад. Он быстро понял меня.

И тот, что кричал мне несколько секунд назад, при одном лишь взгляде на меня тоже всё быстро понял...

— Прошу вас, сэр, — криво и чрезвычайно широко улыбнулся я, видя перед собой уже только светло-серый силуэт человеческой души в абсолютно синем пространстве, а не — ошарашенное выражение лица её обладателя.

— Какого черта... — промямлил он.

Громкий голос мой прозвучал со всех сторон одновременно:

— ПРОХОДИ ВНУТРЬ, ЕСЛИ ТАК ХОТЕЛ НЕ ВЕРНУТЬСЯ!

Впрочем, он наоборот принялся убегать отсюда, вопя: «Боже, спаси меня!..»

Я смотрел ему вслед почти минуту. А потом глубоко вздохнул и погладил тоже несколько шокированного Вихря по мордочке.

— Не бойся — тебе я никогда не причиню вреда... — говорил я уже своим обычным голосом.

Пора было нам наконец уходить из этого заведения.

Я (и то стало удивлением даже для меня самого, когда я вспоминал об нём впоследствии) в миг заставил себя перестать злиться и светиться и вошёл обратно в салун, приближаясь к мальчику-мексиканцу.

Старик больше не заговаривал вместе со мной, но глядел на меня без былой тревоги. К слову, я не обнаружил на своём старом месте того странного алкоголика, но услышал вскоре, как он ругался с барменом под его стойкой, упрашивая его подвинуться побольше...

Он так испугался меня, что кинулся туда, дабы спрятаться вместе с ним, и бормотал при этом: «Не-ет, это не ангел Божий, это — от Дьявола...»

Ну да — пусть.

Мне самому уже осторчетело светиться от злости по десять раз подряд за этот вечер. Я не собирался взвинчиваться из-за того, что кто-то причислил меня к дьявольским силам.

— Спасибо вам за то, что вы сделали сегодня, — сказал я старику и приподнял уголки губ.

Сам по себе он тоже слегка улыбнулся.

Как необыкновенно, когда тот, кто выглядел только что как истинный монстр, так быстро опять становился похож на ангелочка...

VI. Пансионат Тейлоров

«Вы спите так красиво, сэр, что я подолгу не могу оторвать от вас взгляд... Знаете, ваши золотистые волосы как будто немного светятся в темноте, как ореол вокруг головы ангела. Это... так успокаивает. Кажется, что ты в самом деле смотришь на спящего ангела и всё становится хорошо. Вы... от вас исходит что-то необычное. Простите меня, если вам не нравится, что я заходила к вам, когда вы спали...»

Как-то раз я проснулся посреди ночи и действительно увидел рядом с собой очарованное личико юной мисс Тейлор, которое, впрочем, преисполнилось в последующий миг невинного смущения, и она тихонечко, но быстро отошла от моей кровати и скрылась за дверью, ведущей в коридор.

А утром — извинилась перед мной и призналась, что любовалась мной не в первый раз. Какими трогательными были её глаза, смотрящие стыдливо то меня, то — бегающие беспокойным взглядом по пространству... Я догадывался об этом раньше, а теперь точно убедился в том, что она была влюблена в меня.

Но ей было всего 15 лет. Я воспринимал её как девочку. И взаимодействовал с ней только так, как взрослому мужчине позволительно было взаимодействовать вместе с ребёнком. В свободное время я катал её на Вихре — вернее, поначалу сажал её рядом с собой и сам управлял своей лошадью, а потом стал учить её ездить верхом в одиночку. Вихрь вёл себя при этом спокойно и терпеливо (при обращении с леди он у меня тоже был джентельменом). Стоит сказать, что она быстро научилась переводить его с шага на рысь и обратно и делала это безо всякого напряжения. Ещё я играл для неё на разных инструментах и пел, а она радостно подпевала мне и подтанцовывала.

Времяпровождение подле чистой человеческой души, чей обладатель был преисполнен искреннего интереса к миру (несмотря на всю чудовищность этого самого мира), оказывало на меня благоприятное воздействие. Видеть лучезарную улыбку на лице этой девочки, неподдельно обрадованной моим приходом — а приходил я, значится, в небольшой пансионат её родителей, чтобы переночевать там, — после целого дня работы на ранчо было подобно для меня целительному бальзаму...

Бальзаму на уставшую душу.

И, помимо присутствия в пансионате Тейлоров того, кто с трепетом ждал меня каждую ночь, само это место тоже было мне приятно. Мисс Тейлор и её мать всегда поддерживали здесь чистоту и порядок. Я бы даже сказал, что вторая делала это с особенным рвением... Она не стеснялась отчитывать выпивающих постояльцев даже за одну намеренно или случайно оставленную ими бутылку, а тех, кто так и не прислушивался к ней, в иной раз уже просто не пускала сюда.

И, говоря начистоту, я уважал её за это.

Мне доводилось бывать в местах, предназначенных также для временного проживания людей, владельцы которых практически буквально пускали всё на самотёк и занимались лишь сбором денег со своих клиентов. И, вследствии такого безразличия, бразды правления там брали в свои руки её грязнейшество антисанитария совместно с ужасной вонью, полный бардак и — вседозволенность... Почему-то люди, получающие абсолютную свободу действий где бы то ни было, превращались быстро в каких-то скотов. И, конечно, в роли этих людей выступали, в основном, разного рода бедные рабочие, бездомные и обыкновенные пьяницы.

Никому не пожелаю ощутить даже однажды тот «дивный аромат», что исходит от них самих и — их грязной одежды. Я сам тоже занимал социальное положение, позволяющее называть меня и бедным рабочим, и бездомным, и пьяницей одновременно, но я не считал, что это давало мне право быть грязнулей. При возможности, я всегда собственноручно стирал свою одежду и избавлял от загрязнений и дурного запаха и тело. Ходить немытым и «благоухающим»...

Я не мог делать это долго.

К тому же, при встрече со мной многие (нет, я ни в коем случае не хвастаюсь, но всё-таки... мне почти всегда нравилось слышать эти комплименты) отмечали выдающуюся пленительность моей внешности, и она, то бишь пленительность эта, для поддержки своей требовала регулярного ухода.

Хотя если бы я и не был таким красавцем, я бы всё равно соблюдал личную гигиену.

Но некоторые так плевали на самих себя, что не только не ухаживали за собой, а ещё и множили вокруг своей скотоподобной личности столь любимую ими грязь и распространяли её на других... Наверное, я выражаюсь чрезмерно грубо, употребляя такое словечко, как «скот», в негативном ключе — да ещё и по отношению к людям, — но я не смог бы сказать обо всём этом иначе.

Оно возрождало в моей памяти весьма неприятные воспоминания.

Одно дело, когда ночью ко мне приходила безобидная застенчивая девочка и просто смотрела на меня, стараясь не потревожить мой сон, и другое — когда вместо неё в мою комнату вламывались безбашенные поддатые мужики, которые желали от меня...

Да чёрт знает что.

Почему я сам никогда не лез ни к кому со всякой дрянью, если был подчас ещё пьянее, чем они?

«Говорят, что открылся новый бордель...» — рассказывал кто-то, бесстыдно усевшись на мою кровать. Я тогда ещё не проснулся целиком и глядел на него слезящимися от внезапного пробуждения глазами.

«Чего? Ты кто такой?» — вымолвил я хриплым голосом.

А потом обнаружил, что он был не один, и сами по себе белёсые брови мои недовольно сошлись на переносице.

«Кто вы все такие?»

«Поехали с нами в бордель, блондинчик», — услышал я вместо ожидаемого мною ответа.

Усиленно я заморгал глазами, чтобы быстрее прийти в себя после сна.

«Какой бордель? Какого чёрта вы все вообще пришли сюда?!»

«Ну-ну, сэр, не кричите... Говорят, там такие женщины... Тем более, ВЫ тоже наверняка так им понравитесь...»

Я почувствовал, как сухие кончики пальцев пьяного незнакомца взяли меня за подбородок, и рефлекторно врезал ему кулаком по лицу. Потом и глаза у меня засветились, и волосы тоже... Но беспардонные любители борделей не восприняли это как нечто ужасающее, а наоборот ринулись окучивать меня всем своим стадом сразу, что, впрочем, для них же самих оказалось в итоге грубой ошибкой.

Шумно было... Кто-то кричал и бился об стену, кто-то кричал и катался по полу... Кажется, ещё кто-то даже вылетел в окно. Но зато впоследствии они все ко мне и на расстояние пушечного выстрела не подходили.

Да, после целого дня вкалывания на ранчо я мог буквально осатанеть, если сталкивался с вопиющим нарушением моего законного права на долгожданный отдых.

И, в большинстве случаев, люди очень удивлялись этому — внешне я совершенно не производил впечатление того, кто мог бы дать своему обидчику хоть какой-то отпор. Но для тех, что стали бы претендовать на роль этих самых обидчиков, худощавое телосложение моё и благолепный ангельский образ были обманчивой штукой.

Может быть, по изначальной задумке того, кто... кто создал меня и материализовал на Земле, я действительно не должен был бы причинять людям какой-либо вред?

Но — и на подсознательном уровне это казалось мне ужасным — жить среди них, будучи на самом деле «ангелом», то есть существом абсолютно беззлобным и, как исход, беззащитным, было невозможно.

Однако совсем очерстветь сердцем тоже было нельзя.

А заветная середина...

Нашёл ли я её?

— Потерпи ещё чуть-чуть, Элиас, скоро мы будем на месте, — сказал я сидящему впереди меня мальчику. Вихрь двигался не так быстро, как когда я ездил на нём один. Не то, что бы и мой вес, и вес худого подростка одновременно доставляли ему чрезвычайное неудобство — я знал предел по габаритам для своей лошади... Но я сам наказал ей не нестись вперёд с излюбленной ею скоростью, ибо не хотел, чтобы Элиаса снова начало тошнить.

Да, я наконец осведомился о том, как звали ребёнка, опекуном для которого я провозгласил себя в своих мыслях. И ещё я, конечно, кратко спросил его о родителях, на что получил столь же лаконичный ответ: «Они меня бросили».

Это было не лучше, чем разговоры Джо и Сильвера об их смерти... Но расспрашивать, почему там, в салуне, они говорили именно так, я не стал.

И — о причине такого подлого поступка со стороны родителей Элиаса тоже.

Утром будет более подходящее время.

Ребёнку нужно было отоспаться и протрезветь полностью.

И я считал пансионат Тейлоров лучшим местом для этого.

— Там никто не навредит тебе, — снова заговорил я.

Элиас распахнул слипающиеся веки шире и тихо вымолвил, дыша прерывисто:

— Я верю вам, сеньор. Я вам верю...

Невольно я тоже тягостно вздохнул.

Сколько же тебе пришлось пережить до встречи со мной...

***

Серые глаза мистера Тейлора медленно оторвались от увесистого гроссбуха, который он удерживал перед своим лицом двумя руками сразу, и впились в меня недоумённым взглядом.

— Добрый вечер, мистер Тейлор, — приподняв шляпу над головой, произнёс я.

Он кивнул и также высказал мне приветствие. А потом крикнул в сторону деревянной лестницы на второй этаж:

— Джейн, твой любимчик пришёл!

Отчего-то я почувствовал себя сконфуженно. Впрочем, в том, что он, как и я, тоже давно догадался об особенной симпатии своей дочери по отношению ко мне, ведь не было ничего удивительного... Не заметить того счастливого выражения, какое появлялось на лице Джейн даже когда она просто стояла подле меня, мог только слепой. И потому мистер Тейлор выказывал поистине самое искреннее доверие ко мне, когда отпускал её покататься вместе со мной на Вихре.

Но сейчас я ощущал в нём что-то подозревающее. И по его взору, направленному уже на бедолагу Элиаса, я понял, что именно он мог думать обо мне в этот момент.

— Я чего-то не знаю о тебе? — наконец вопросил он.

Снова его глаза встретились прямо с моими.

— Это не мой ребёнок, но я хочу заботиться о нём... — спокойно ответствовал я. Последнее слово смешалось с топотом радостно сбегающей вниз мисс Тейлор, и одновременно с её отцом я и Элиас повернулись к лестнице.

Две тонкие светло-русые косички, большие круглые глаза — такие же серые, как у её родителя, — простое бледно-жёлтое платьице с самодельным белым воротником, сшитым для неё миссис Тейлор... Сейчас, как и во все прочие дни, этот милый облик подействовал на меня утешительно. Пристанище человечности и уюта среди мира грязи и аморальности, в котором она, Джейн, была самым тёплым лучиком солнца...

Как хорошо, что я привёл Элиаса сюда.

Как плохо, что с нами не было Элизабет...

— Добрый вечер, сэр, — дочь хозяина пансионата эмоционально помахала мне рукою и после тут же спросила, как звали мальчика рядом со мной.

Я наконец и рассказал Тейлорам о том, что произошло со мной чуть больше двадцати минут назад, умолчав, однако, об участии Элизабет и — планируемой перестрелке, от которой зависела её жизнь. Эта проблема их уже не касалась. Они были очень отзывчивыми людьми и относились ко мне с готовностью всегда помочь в чём-либо, но втягивать их в подобное я совершенно не хотел...

Я сам разберусь со всем этим.

Семье с ребёнком — честной и порядочной — не нужно было даже косвенно иметь дела с такими грязными субъектами общества, как Джо и Сильвер.

Эти мерзацы уже и так насильно ввязали в это дерьмо беспомощную девушку.

— В жизни бывает и такое... — выслушав меня, произнёс мистер Тейлор спустя несколько секунд печального безмолвия. Массивный гроссбух теперь лежал перед ним закрытый, и владелец его задумчиво скользил своими пальцами по выцветшей коричневой обложке.

— И ты воистину человек исключительной благородности, если не побоялся взять на себя ответственность за чужого ребёнка, — после добавил он.

Сами по себе уголки моих уст медленно поползли вверх. Человек... Мистер Тейлор не знал, кем я был на самом деле.

И это было единственным, чего он и правда не знал обо мне.

Но чем я отличался от настоящего человека внешне, пока не начинал испытывать сильные негативные эмоции, из-за которых глаза и весь облик мой обретали сверхъестественное сияние?

А у Тейлоров я никогда не испытывал таких эмоций.

— Ты можешь не платить за мальчика, — заговорив вновь, вдруг заявил отец Джейн. Но я, конечно, возразил ему:

— Но я могу, сэр...

— Перестань, от одного человека больших убытков не будет! — он махнул рукой, не дав мне договорить до конца. — И не смей думать о том, что таким образом я просто выражаю некое снисходительное отношение к тебе из-за твоего материального положения — я всего лишь хочу помочь тебе... помочь этому мальчику.

Я всё ещё не хотел с ним соглашаться. Внутри возникли противоречивые чувства. Не платить за то, за что я должен был бы заплатить...

Но мне ведь не стоило отказываться сегодня от абсолютно всей той помощи, которую мне предлагали окружающие?

Внезапно Джейн вымолвила — по тону её было слышно, что ей было неприятно сообщать об этом:

— Папа, сегодня уже всё занято, кроме одной кровати...

Мистер Тейлор молча сдвинул брови. Я произнёс успокоительно:

— Ничего страшного, пусть Элиас спит на ней, а я...

Теперь договорить полностью мне не позволила мгновенно взбодрившаяся мисс Тейлор:

— Сэр, вы можете поспать в моей комнате!

Она посмотрела на длинную деревянную скамейку возле главной входной двери.

— А я буду спать на ней.

— Джейн, твоя доброта заслуживает похвалы, — улыбнулся я. — Но леди лучше спать в более удобном месте...

Невольно она молчаливо нахмурилась, прямо как её отец.

— Давай я посплю на этой скамье, хорошо? — продолжил я мягким голосом.

— Джейн спит со своей матерью вместо меня, ты спишь в её комнате, а на скамейке сплю я, — сказал в конце концов мистер Тейлор.

И — смотря на всех так, что бы никто из нас даже не вздумал ему воспротиворечить.

— И платить ты будешь только за одного... — повторил он мне с уверенностью.

Я, пожалуй, должен был лишь согласиться с решением хозяина пансионата.

— Ладно, — промолвил я, пытаясь побороть в себе желание опять возразить ему. — Если вы сами этого хотите... Я могу только поблагодарить вас.

Он улыбнулся впервые за всё то время, которое я пробыл здесь сегодня.

— Не думай ничего лишнего, Кантри... И прекрати уже воспринимать готовность других сострадать тебе в твоих трудностях как что-то отрицательное.

VII. Имя, которого не может быть

«Не думай ничего лишнего, Кантри...»

Это происходило неосознанно. Да, я всегда стремился помочь другим — и безвозмедно, — но когда другие так же безвозмедно помогали мне, это... казалось мне странным.

Как существо более превосходное, чем люди, в первые дни своего появления на Земле я сильно разочаровался в них, когда узрел худшие стороны их натуры. И потому теперь я всегда удивлялся, если видел совсем обратную сторону.

Но ведь именно благодаря людям и их позитивным эмоциям я и обрёл свою жизнь... Это их трансцендентная энергия явила моё существо во Вселенную — да, окончательную форму она приняла благодаря кому-то другому, и была помещена в этот мир тоже благодаря кому-то другому, но самим возникновением своим я был обязан непосредственно сыновьям и дочерям человеческим.

Значит, свет в них всё же преобладал над мраком.

По крайней мере, у членов семьи Тейлор — наверняка...

«Не думай ничего лишнего, Кантри».

Мистер Тейлор произнёс это не зря. Потому что оно в самом деле помогло мне наконец разрешить мой внутренний спор и — принять предложение не платить за Элиаса и почивать в комнате Джейн со спокойной душой.

И эффект воздействия слов хозяина пансионата усилило то, что он... назвал моё имя. Да, для кого-то подобное — пустяк, нечто, что даже не концентрировало на себе внимание человека должным образом, но я относился к этому по-иному. Ибо редко я слышал своё имя из уст других.

Но в то же время я и сам редко сообщал его им. И у меня была одна весомая (таковой она, впрочем, казалась моим эмоциям) причина этого.

Я не очень любил, что бы окружающие спрашивали меня о моём имени — в частности, они же и породили во мне стеснение по отношению к нему. Я видел, что когда они сами называли друг другу свои имена, то воспринимали это обыкновенно, а надо мной после такого...

Надо мной они посмеивались.

Хотя, пожалуй, одной частью своего сознания я понимал, почему они реагировали на это подобным образом — моё имя было весьма необычным по сравнению со всеми остальными именами, известными людям. Но эмоции вынужденного стыда превосходили это понимание и далее преобразовывались в некоторую досаду.

Только однажды беззлобная усмешка одного человека не заставила меня ощутить себя именно так. То была тихая звёздная ночь, в которую испытывал я удивительный подъём духа, а не — жаждал провалиться в сон, изнурённый долгой дневной работой... Мы с Вихрем расположились на берегу небольшого озера, и вскоре он заснул, как любил, положив свою мордочку на мои колени, а я всё глядел на зеркальную поверхность воды, отражающую сверкающие в небе звезды, и было мне так легко и хорошо на душе, что бессознательно я начал петь.

Мерцание далёких светил, атмосфера притихшего мира... Прелесть и очарование всего этого я выразил собственным голосом, сочиняя на ходу тоже собственную же песню. И, увлечённый этим, я даже не обратил внимания на то, что кто-то словно неспешно подходил ко мне сзади.

Вихрь, дрыхнущий без задних ног, также не выдал неожиданным движением своей головы вверх, что рядом с нами появился некто посторонний. И лишь когда лошадь этого постороннего вдруг подала голос, начав фыркать, я резко оборвал своё пение и обернулся.

«Ты славно поёшь, парень... Продолжай, — прозвучал совершенно неслышанный мною доселе низкий мужской голос. — Я просто посижу рядом и послушаю. Тебе не будет неприятно моё общество?»

Он спешился, и я пригляделся к нему получше. На вид в нём не было ничего примечательного. Такая же простая небогатая одежда, как у меня... Наверное, это тоже был обычный ковбой, или работяга, занимающийся иной деятельностью, не приносящей деятелю особенно больших денег. Только внешне он выглядел старше меня (мне на тот момент было, кажется, тридцать пять обычных человеческих лет, однако, как бессмертный, я имел вечный облик нестареющего двадцатилетнего юноши). Коротко отстриженные тёмные волосы, не уродливое, но и не отличающееся исключительной красотой заросшее лицо, отмеченное в некоторых местах возрастными морщинами...

У меня самого на лице никогда не преобладало заметной растительности. Лишь пробивающиеся над верхней губой тоненькие, почти абсолютно бесцветные маленькие волосики, разглядеть которые было трудно подчас даже с близкого расстояния и — которые я сам едва мог нащупать пальцем.

«Нет, сэр... — ответил я незнакомцу. — Садитесь, если хотите».

Он обосновался подле меня, и я, не говоря больше ни слова, вновь стал смотреть на отражение звёзд в неподвижном озере. Мужчина тоже молчал. Я понимал, что он ожидал, когда я снова начну петь, но на несколько минут я ощутил отчего-то странное стеснение.

«Я, наверное, всё-таки тебе мешаю», — опять заговорил он. Но в его ровном басистом голосе я не услышал никакой злости.

«Нет, я... я сейчас привыкну», — неосознанно ляпнул я.

Он тихо усмехнулся. Но по-прежнему безо всякой злобы.

И скоро я действительно запел. Всё более уверенно с каждым последующим словом... И чувствовал — буквально чувствовал, — с каким умиротворённым наслаждением этот человек слушал мой то звучащий нежно, как журчание маленького ручейка, то отображающий в себе больше задора идеальный певческий тенор.

Не знаю, сколько времени прошло перед тем, как я завершил свою песню. Я пел, пока ощущал вдохновение для этого... Может быть, оно не покидало меня на протяжении двадцати минут подряд. И за весь этот период слушатель мой не произнёс ни одного слова. Смотрел то на озеро, то на небо, то на меня. И наконец произнёс с искренним очарованием: «У тебя есть невероятный дар...»

Мне не нужно было других слов. Он уже выразил в одной-единственной реплике все тысячи фраз восхищения.

«Спасибо», — отозвался я, улыбнувшись поневоле. Чувство, пожалуй, столь же невероятно приятного удовольствия захлестнуло меня с головой, но я...

Не мог выказать этого иначе, кроме как счастливо улыбнуться.

«Если бы ты был девушкой, я бы влюбился в тебя, — признался вдруг заворожённый незнакомец. — Но так... пусть судьба сведёт тебя с той, которая будет чувствовать мир так же, как ты».

Тоска одиночества... Я явственно ощутил её тогда в тоне этого человека. И, честно говоря, мне она тоже была знакома.

И я ещё не встретил той, что могла бы избавить меня от неё.

За все свои тридцать пять лет жизни на Земле... И сколько раз они должны были повториться?

«Благодарю тебя за твоё душевное пение», — он встал и протянул мне руку. Я пожал её, улыбаясь уже не так радостно, но всё же до сих пор улыбаясь.

Перед тем, как забраться обратно в седло своей лошади, мужчина спросил у меня, мол, как же зовут такого талантливого певуна... И я совсем перестал улыбаться.

Я ведь знал, как люди относились к моему имени. Но я не мог не дать ответа тому, кто уже расположил меня к себе.

«Сказать по правде, я... стыжусь его, сэр. Стыжусь своего имени».

Он весело приподнял уголки губ, но это выглядело добродушно.

Этот человек ни за что не собирался злорадствовать или пытаться унизить меня...

«Тебя назвали как девушку?»

Сами по себе мои губы тоже снова растянулись в улыбке.

«Нет... Но среди обычных человеческих имён нет такого имени, как у меня. И некоторые иногда считают его слишком странным и... неправильным».

«Что ж, тем любопытнее... Ты кажешься мне особенным. И я думаю, что важнее, что это твоё имя, и если оно такое же особенное, как ты сам, то оно не может быть неправильным».

Не может быть неправильным...

Я впервые слышал подобные слова от кого бы то ни было. И они действительно благотворно появлияли на меня.

«Вы понимаете то, чего не понимают другие», — трепетно озвучил я собственные мысли (я не мог их не озвучить).

И наконец раскрыл ему интересующую его тайну:

«Меня зовут Кантри».

Он продолжал улыбаться, источая юмор, а не злобное насмехательство.

«Это в самом деле звучит по-особенному, хотя в деревенском человеке и больше простоты и душевности, чем в каком-либо ином... Оно тебе подходит. Пусть Бог благословит тебя, Кантри».

Силуэт коня и всадника смешался с темной линией ночного горизонта, и больше мне никогда не доводилось пересекаться с этим человеком вновь.

Его мнение наверняка было значимее, чем — всех тех, кто просто смеялся надо мной. Они ведь не почувствовали и не поняли того, ЧТО он впустил в свою душу... Только почему-то в этом мире всегда было гораздо больше таких, кто просто смеялся над тем, что казалось им непривычным, а не — позволял себе сознать его прелесть.

Или они всем видом своим пытались показать, в какой степени недоумения пребывали из-за чего-то нового.

Мистер Тейлор, удивительно, поначалу вёл себя именно так. Услышав, как я представился ему в первый раз, он не усмехнулся, но — взглянул на меня с непониманием. Мне показалось тогда, что он не поверил мне и подумал, должно быть, будто я озвучил для него некий псевдоним... Однако он не стал выпытывать у меня, так ли это было на самом деле.

Он просто никогда не обращался ко мне по имени.

До сегодняшнего дня.

И я не услышал в его голосе никакого непринятия.

Люди... они всё же могли относиться ко мне не как к изгою, а — как к одному из них.

Относиться, давая мне понимание, что я появился среди них не зря. Что я имел право появиться среди них...

Со своим странным именем и своей странной сверхчеловеческой силой.

И это действительно было важно для меня. Ведь более, чем за тридцать лет жизни с людьми, я, кажется, всё ещё не мог найти своего места среди них.

И что такое «тридцать лет» для бессмертного?

***

«Тебя здесь никто не услышит, дура. И этот сукин сын не придёт сюда тебе на помощь... Прекрати реветь».

Эта глухая тёмная комната, в которой ОН выглядел ещё более ужасным, обретая с каждой минутой самые нечеловеческие черты... Предчувствие худшего порождало беспрерывно сжимающий душу страх.

Кажется, я чувствовал этот страх каждой клеткой своего тела. Но гораздо невыносимее было ощущение того, что я ничего не могу сделать.

И сбросить с себя эти мерзкие руки, притягивающие меня всё ближе к его насмешливой физиономии, тоже было невозможно...

Бедная Элизабет была так слаба.

Я не видел её саму, но наблюдал то, что она переживала прямо сейчас. Или всё это — плод моего воображения, взбудораженного недавними размышлениями о том, что два бессердечных изверга могли сделать с перепуганной девушкой?

Кажется, оно больше походило на сон. Но — чрезмерно явственный... Тактильные иллюзии были настолько чудовищными, что я будто испытывал каждое прикосновение грубых рук этого ублюдка на собственной коже. И на подсознательно уровне я понимал, что из-за обуревающих меня негативных эмоций я начал сиять.

Но Сильвер... этот мерзавец не видел этого. Не мог видеть. Он был прямо перед мной и вместе с тем — там, куда я действительно не сумел бы прийти.

Бетси, прости меня... Ты так страдаешь в тот момент, когда я нахожусь в полной безопасности и совсем не знаю, где тебя искать.

Ты так страдаешь...

Как я мог допустить это?

Почему я не успел?

— Сеньор Кантри, — голос Элиаса эхом прозвучал в пространстве этой незнакомой затемнённой комнаты.

Мне нужно было проснуться.

Боже... Зачем я должен был выбирать между ними обоими?

Болезненный и бездушный приговор судьбы.

— Сеньор Кантри...

Теперь эти слова послышались мне более отчётливо. Я снова оставлял несчастную Элизабет одну с её бедой.

Милая, когда-нибудь ты сможешь простить меня за это?..

Я открыл светящиеся глаза и посмотрел на мальчика, стоящего возле моей кровати. Точнее, возле кровати Джейн, на которой я сейчас спал. Элиас не отобразил на своём лице никакого удивления, хотя он уже и не находился под воздействием алкоголя.

Впрочем, он зрил проявление моей силы далеко не в первый раз и ныне просто воспринимал это как должное...

— Что такое? — спросил я ещё сонным голосом.

Элиас выговорил медленно, точно с трудом подобрав последнее слово: "Я хочу воды".

Сильная жажда после попойки... Я бы мог сказать, что это было знакомо мне как никому другому — и, однако, я уже сказал это. И я не удивлялся, что той воды, которой милосердный седовласый старик поил Элиаса в салуне, оказалось недостаточно.

После пьянки я и сам обыкновенно хлестал столько же, сколько — я совершенно не преувеличиваю — выпивал мой конь, то бишь целое ведро за один раз. И тот, кто видел это, всегда удивлялся не только подобному невероятному количеству, но — и отсутствию у меня всякой брезгливости к моему славному Вихрю. Пить оттуда, где совсем недавно побывала морда лошади...

Истинное отвращение у меня вызывали как раз те, кто кривился над этим. Ибо они часто пахли намного хуже, чем мы с Вихрем оба вместе взятые. Но, как я уже упоминал однажды, большинство окружающих нас людей совсем не пеклись о собственной чистоте...

Ну да участь высокомерных вонючек — их выбор.

— Сейчас мы сходим до колодца, милый, — сказал я мальчику, поднимаясь с кровати. Молчаливо он наблюдал за тем, как я натягивал на себя рубашку, штаны и сапоги, а потом — потянулся по инерции за шляпой. Но я сообразил в ту же минуту, что лунный свет вовсе не мог навредить непокрытой голове, как солнечный, да и надевать сей элемент ковбойского гардероба «для образа» не имело сейчас никакого смысла.

— Идём, — закончив одеваться, произнёс я.

— Спасибо, сеньор Кантри... — в ответ вымолвил Элиас.

И тут я внезапно слегка приобнял его, тронутый всей его бесхитростной демонстрацией столь глубокого доверия ко мне. Он был совершенно простодушен. Невинное беззлобное сознание...

Что, если с такой же детской наивностью он относился не так давно к Сильверу и Джо и даже представить себе не мог, на что они были способны?

Мысли об этом усилили мою и без того не утихающую тревогу. Паранормальное сияние глаз и волос всё ещё выдавало во мне существо нечеловеческой природы. Но вряд ли бы мистер Тейлор, увидь он такое, отнёсся к этому так же подозревающе и настороженно, как — к моему имени когда-то.

В крайнем случае, я просто надеялся на это.

Хотя и сознавал то, что оно наоборот повергло бы его в ещё большее непонимание, да...

Ступая тихо, но быстро, мы с Элиасом вышли в коридор и направились к лестнице. Света луны, струящегося из окон, и света моего собственного хватало для передвижения по пространству ночного пансионата без подсвечника. Повсеместно царящее безмолвие нарушал лишь храп, доносящийся из комнат иных постояльцев. А на первом этаже — храп и самого хозяина пансионата, имевшего мужество поспать сегодня на скамейке.

Интересно, заходила ли ко мне уже его дочка?

Если это было так, то она наверняка удивилась моему необычному внешнему виду...

— Вы куда? — прозвучал вдруг недоумевающий голос мистера Тейлора.

Сама по себе моя рука, тянущаяся к замку входной двери подле скамейки, застыла в воздухе. Не поворачивая головы, я кинул беглый взгляд на хозяина пансионата.

Кажется, он как будто бы не осознал должным образом, что я источал какое-то невиданное им ранее сияние...

— Мы хотели пойти за водой к колодцу, — наконец пробормотал я.

— Сьюзен всегда оставляет воду для следующего дня на кухне, можете взять её, — ответствовал мне мистер Тейлор, по-прежнему словно ничем не изумлённый. — Я натаскаю взамен утром... Ты же знаешь, где кухня, Кантри?

Я бывал здесь очень много раз и, конечно, я уже давно знал это. Но то, что мистер Тейлор плохо соображал спросонья, было сейчас мне на руку.

— Да, сэр... — сказал я.

— Прекрасно, — снова закрыв глаза, выговорил хозяин пансионата.

Но когда мы с Элиасом уже ушли на кухню, он резко распахнул веки обратно и отобразил на лице столь сильное ошеломление, что от действия сего оно — лицо его — стало весьма неестественно вытянутым.

— Кантри...

VIII. Смирение

Принявшись разыскивать на кухне Тейлоров воду для Элиаса, я обратил внимание на один из глиняных кувшинов, заткнутых крышкой, и снял её. Аромат забродившего винограда тут же ударил мне в нос.

Похоже, способность быстро находить алкоголь где бы то ни была вложена в меня подобно всем остальным моим сверхчеловеческим способностям... Но сейчас было не то время, чтобы испрашивать у хозяев позволения попробовать немного их вина. К тому же, невольно я всегда отдавал большее предпочтение виски и пиву и не мог получить схожее удовольствие от других видов алкоголя.

— Вот... — произнёс я, заглянув внутрь другого кувшина и не ощутив никаких подозрительных для воды запахов. Но, дабы удостовериться во всём окончательно, я налил немного в один из стеклянных стаканов и попробовал.

Приятная прохладная водица.

Пока Элиас утолял свою жажду, я присел за небольшой квадратный столик и стал молча осматривать чуть подсвеченные моим волшебным сиянием пальцы. Я не концентрировал на них своё внимание в значительной мере — хотя мой взгляд и застыл в одной точке, думал я совсем о другом. Каким великим равнодушием и чёрствостью сердца должны были обладать люди, решившие бросить собственного ребёнка... Избавиться от него, подобно ненужной вещи.

И, более того, даже не следить за его дальнейшей судьбой в роли пассивных наблюдателей.

Порождённые возмущением мысли диктовали мне, что я, впрочем, никогда бы не захотел встретиться с этими людьми с глазу на глаз и узнать, почему они совершили такое предательство.

Я не жаждал даже просто посмотреть на них...

С предателей не было спроса.

— Сеньор Кантри... — позвал Элиас.

Я тут же обратил на него участливый взор и вдруг заметил торчащее в дверном проёме удивлённое — нет, просто чрезвычайно удивлённое — лицо мистера Тейлора, исчезнувшее, однако, так быстро, что я мог бы подумать, будто оно мне померещилось. Но было ясно, что хозяин пансионата проснулся совсем и теперь пребывал в состоянии изрядного изумления от моего непривычного ему внешнего вида.

Что ж, если бы он потребовал от меня объяснений этому диковинному явлению, я бы поведал ему обо всём самым исчерпывающим образом...

Да, я не сказал бы просто: «Ну, сэр, в жизни бывает разное... Вы ведь, наверное, верите в Господа Бога, хотя вы ещё ни разу не видели Его воочию? И зачем же тогда считать, что в мире, в котором — на ваш взгляд — может существовать некто незримый и бесконечно могущественный, невозможно существование таких, как я...»

— Вы не человек? — продолжил Элиас.

Я слегка приподнял уголки губ. Он словно бы услышал всё то, что я молчаливо прокручивал в своём уме прямо сейчас.

— Да, — ответил я, кивнув головою.

И промолвил следом:

— Но тебе не стоит меня бояться... Я хочу помогать тебе и защищать от таких, как Джо и Сильвер. Ты не будешь против того, чтобы я делал всё это и теперь почти всегда находился подле тебя?

Я бы задал этот вопрос ещё в салуне, будь тогда Элиас способен рассуждать обо всём без воздействия на него алкогольного дурмана. В конце концов, хотя он ещё и не повзрослел полностью, он находился в возрасте осознания себя как личности, владеющей правом самой нести ответственность за совершаемые ею поступки и решать, как именно она хочет поступать.

Мне не следовало бы навязываться ему против его воли...

Элиас молчал несколько секунд, мысленно переводя в своей голове всё только что им услышанное. Он не выглядел взволнованным или — питающим сомнения по отношению ко мне. Скорее, он испытывал умеренное любопытство... Ему хотелось узнать обо мне как можно больше. Но недостаточное владение английским языком помешало бы ему понять подавляющую часть информации.

И он сознавал это.

— Я согласен с вами... — наконец медленно произнёс он. — Я не боялся вас и раньше. Вы выглядите хорошим. Но если вы не человек — кто вы?

И услышал в ответ: «Сиренида».

— Сиренида... — повторил он ещё более заинтересованным тоном. — А почему Сиренида может светиться?

— Это... было задумано не мной... — неуверенно излагал я. — Просто мы сильно связаны с эмоциями и начинаем светиться, если чувствуем себя слишком... тревожно или плохо.

Пожалуй, я не знал, какой ответ звучал бы для него наиболее понятно и правильно. Но главным было то, что я говорил правду.

Такую странную и невероятную, но — правду.

— И сейчас вам тоже очень плохо? — вдруг спросил Элиас.

Неуверенность моя возросла вдвое. Однако я хотел оставаться честным со своим подопечным. И ведь уже завтра мне всё равно предстояло начать подготовку к перестрелке с Сильвером и Джо и — осведомить мальчика о том, что, вероятнее всего, я пойду совершать убийство.

Совершать убийство...

Если вдуматься в это как можно сильнее, оно покажется таким противоестественным.

— Да... Но давай мы поговорим об этом утром, хорошо?

Подросток молча сдвинул густые чёрные брови.

— Ты уже достаточно намучился вечером, — поспешил добавить я. — Я хотел бы, чтобы эта ночь прошла для тебя без всяких тревог... И то, из-за чего я свечусь, на самом деле больше не имеет отношения к тебе. Я... просто должен буду помочь ещё одному человеку, которому Сильвер и Джо хотят... опять причинить вред.

После очередного недолгого молчания Элиас, нахмурившись ещё сильнее, сказал:

— Они ужасные люди, сеньор Кантри. Они очень плохие люди...

Я привлёк его к себе и принялся успокоительно-ласково гладить по голове и плечам.

— Им нравится всем вредить.

— Они не останутся безнаказанными, Элиас, — я всё ещё прикасался к нему с мягкостью и лаской, но в то же время голос мой был преисполнен твёрдости и решительности. — Я отомщу им.

Подросток неспешно прижался ко мне ближе. Он полностью принял меня как своего новоявленного опекуна, не так ли?..

За то, как Джо и Сильвер обращались вместе с ним, за то, что они похитили несчастную Элизабет, я имел право обойтись с ними намного хуже.

И я должен был сделать это.

Внутренне... подобное так мне противоречило. Пожалуй, я мог ощутить от него злорадство и воспринять то, что считал в своём обычном состоянии недопустимым, только когда исполнял «Песнь Сирены». Но она превращала меня в монстра.

А у людей рядом со мной — отнимала человеческий облик, лишая всех эмоций и рассудка.

Они уже не были людьми.

Просто ходячие трупы без возможности преобразовать свои мысли в речь. Да и никаких мыслей в их головах больше не было. Всё, что они могли бы сказать, я слышал впоследствии в своём собственном уме.

В обществе это называлось «сумашествием»... Впрочем, обычные люди действительно не были способны накапливать внутри себя души других людей и — слушать, что они говорили тебе. А у разгневанной, охваченной неконтролируемой злостью Сирениды просто не было другого выхода.

Я ненавидел «Песнь Сирены».

И ещё мне не хватало носить в себе до конца моей беспредельно долгой жизни души двух последних негодяев...

Мне лишь оставалось надеяться, что бы я совершил своё возмездие без всякого «чрезмерно магического» пения.

— Может быть, ты хочешь есть, Элиас? — спустя минуту осведомился я.

Он посмотрел мне в глаза и помотал головою.

— Ладно... Но утром мы обязательно поедим.

Для меня, как для бессмертного существа, это на самом деле было вовсе необязательно. Бывали периоды, когда я не брал в рот ни одного кусочка пищи на протяжении целого месяца и, хотя чувство голода и заявляло о себе через ощущения посасываний в животе, я всё равно не страдал от него так же страшно, как простой человек.

Но для ребёнка потребление пищи — необходимо.

Я мог отказаться от неё для себя, однако никогда не морил голодом Вихря и не собирался мучить и Элиаса.

Я дам ему столько заботы и внимания, сколько смогу...

Когда мы вышли из кухни, невольно я пребывал в ожидании того, что прямо сейчас я столкнусь нос к носу с мистером Тейлором и начну объяснять ему всё, что недавно попытался объяснить Элиасу, но — намного более подробно. Однако, к моему удивлению, я обнаружил его мирно спящим на той же самой скамейке.

Возможно, его отображающее величайшее изумление лицо мне тогда действительно просто померещилось...

***

— Спи спокойно, — сказал я Элиасу, когда он снова устроился в своей кровати. — Теперь я всегда смогу защитить тебя.

Большие карие глаза подростка провожали меня настороженным взглядом. Полушёпотом он произнёс в ответ: «Не чувствуйте себя плохо».

Да, я всё ещё светился.

— Я... всё будет хорошо, — чуть приподняв уголки губ, выдавил из себя я.

Я был обязан гарантировать это. Ведь по-другому не должно было быть.

Кто устроит всё наилучшим образом, если не я?

Превосходнее людей, чувствующий мир намного более глубже — и, как следствие, понимающий его лучше... Пусть от понимания сего и часто становилось больно, но это заставляло меня стремиться менять всё к добру. Обращать тьму в свет.

Иначе для чего ещё было жить?

То есть... для чего ещё было жить МНЕ?

А приумножить в своём мире зло люди могли (и, впрочем, практиковали это регулярно) и без меня.

Затворив за собой дверь комнаты для Элиаса, я тягостно вздохнул. Я не слышал ничего, кроме своего дыхания и — храпа постояльцев из соседних комнат... И потому я испытал неподдельный испуг, когда ощутил внезапно прикосновение к своему правому плечу.

Вздрогнув, я стремительно обернулся назад.

— Сэр... — недоумённо протянул я. Мистер Тейлор лишь приулыбнулся.

Странно, что я совсем не услышал, как он подошёл ко мне сзади.

Или тревожные мысли о жизни настолько сильно заняли мой ум, что на мгновение я целиком перестал воспринимать реальность?

— Я думал, что вы спите, — вновь заговорил я. Хозяин пансионата улыбнулся ещё шире.

— Я тоже думал, что я сплю... — ответил он вполголоса. Взор его вовсю распахнутых серых глаз так напоминал мне сейчас бесконечно восторженный и счастливый взгляд его дочери, которым она всегда смотрела на меня... Значит, теперь я мог не волноваться о том, что, увидев меня таким, мистер Тейлор закричит от ужаса и — просто выпнет меня из пансионата.

Реакция подобного восхищения, конечно, была для меня намного более приятна. Хотя и нежданна.

— Я никогда не видел, что бы человек умел светиться, — говорил мистер Тейлор всё так же негромко. Содрагаясь, он благоговейно зажал между кончиками большого и указательного пальцев одну из моих парящих золотистых прядей и ахнул от восхищения. А затем вдруг дёрнул её на себя.

— Ай! — воскликнул я.

— Ты не находишься в моей голове... — констатировал хозяин пансионата. — Я действительно не сплю!

— Да, вы точно не спите... — сморщившись от весьма болезненного ощущения пары-тройки вырванных волос, вымолвил я. Тут же мистер Тейлор погладил меня по тому месту, из которого только что выдирал волосы.

— Кантри, прости... Я хотел узнать, правдиво ли то, что я вижу. В это очень трудно поверить... И это так красиво!

Его совсем по-детски простодушная радость тронула меня. И я захотел быть с ним так же искреннен.

— Спасибо, сэр... Мне приятно слышать это. Я никогда не говорил вам, кто я на самом деле... Я не видел в этом необходимости. Мне казалось, что вы сочтёте это столь же странным, как моё имя, и подумаете, что я... что таких, как я, не может быть и не должно.

Кажется, я довёл его до апогея эмоциональности: из вовсю распахнутых серых глаз покатились блестящие слёзы. Но я ВИДЕЛ, что это были слёзы не скорби или страха — он плакал от... той самой простодушной детской радости.

Впервые я видел, как кто-то плакал от радости.

Плакал от радости, глядя на меня...

— Ты... — начал было хозяин пансионата, но запнулся и машинально стёр скользящие по лицу слёзы. Я чувствовал то же, что испытывал и он — эту всеобъемлющую благодать, когда ты наблюдал нечто схожее с настоящим чудом... Когда тебе оставалось просто наслаждаться им и сознавать с умиротворённым счастьем, что оно может существовать в этом мире и, более того, оно должно в нём существовать.

Иначе мир станет Адом.

Как давно я не видел, что бы люди ощущали от моего присутствия рядом с ними именно это... А ведь оно было целью моего рождения.

— Ты... можешь рассказать мне о себе всё? — спросил мистер Тейлор.

Рассказать о себе всё человеку с такой светлой и чистой душой я не просто мог — я буквально жаждал этого. Его счастье и восторг так были похожи для Сирениды на целебное снадобье, делающее счастливой и саму Сирениду...

— Да, теперь я могу... — кивнул я.

Он взял меня под руку и повёл к лестнице. А спустившись с неё, мы направились на кухню.

Зачем мне опять нужно было идти туда?

— Где-то здесь Сьюзен оставляла вино, — говорил мистер Тейлор, осматривая давно привыкшими к темноте глазами выставленные на полу глиняные кувшины. — Я смогу привыкнуть к тебе полностью и не дрожать от восхищения лишь вместе с ним... По крайней мере, я так думаю.

IX. Чудо

Ночь уже уступала место зарождающемуся на востоке утреннему рассвету, но ещё не собрала с неба все свои звёзды. Мир за приоткрытым окном был тусклым, молчаливым, неподвижным... Даже ветер не гонял по земле высохшие кусты перекати-поля. Том лежал на кровати в обнимку с потрёпанным банджо, мирно посапывая во сне. В последнее время он часто буквально не выпускал его из рук. Подневольные переселенцы из Африки, у коих ему удалось заполучить его однажды, знали толк в хорошей задорной музыке — и инструментах, её создающих...

Сначала Том исполнял эту музыку практически всё своё свободное время. А потом стал перебирать пальцами туго натянутые на круглый деревянный корпус струны и петь и тогда, когда он должен был бы заниматься более полезным — по мнению его семьи — делом... Скот не позаботиться сам о себе, земля сама себя не засеет. Конечно, было весело, когда наступал вечер и фермеры со всей округи приходили послушать чудную мелодию ещё непризнанного миром музыканта и подпевали ему и подтанцовывали, но это не приносило и без того небогатому семейству никакого дохода.

Том не считал, что ему следовало дарить людям радость взамен за денежные средства. Да и можно ли было тогда сказать об этом со словом «дарить»?

«Я делаю это просто потому, что мне нравится... Это питает душу», — говорил он.

«И живот ты тоже будешь питать своими песенками?» — угрюмо отзывался его старший брат.

Пятнадцатилетний Том смотрел на него исподлобья. Живот... Конечно, Джейк никогда не радовался его музыке, как все остальные. Не понимал её. Живот был для него важнее.

Впрочем, в его словах ведь тоже средотачивалась правда сей немилосердной жизни...

Их лежачий отец давно не мог работать. Недуг не выбил дух из его тела, но уложил его в постель — уже на всю его оставшуюся жизнь. И потому двум братьям и их матери (которая хотя ещё и стояла на ногах, но в силу возраста не имела возможности работать так же долго, как её дети) приходилось справляться со всем без его ценного опыта.

Материально жить стало труднее.

Год сменялся другим, тот — последующим, но тонковосприимчивый Том всё ещё не привык к этой реальности должным образом. А музыка... она помогала ему справиться с тревогой и унылым настроением. Она спасала его эмоционально.

И разве это было совсем плохо?

Так плохо, чтобы препятствовать его увлечению ею?

Вчера этот ворчун и зануда Джейк прервал его жизнерадостные пляски с соседями и заставил их всех быстрее разойтись по домам. А самому Тому в очередной раз высказал всё своё недовольство по поводу его безмерного музыкального обожания.

И, более того, он даже заикнулся о том, что его драгоценное банджо придётся однажды просто изъять у него... Или испортить.

«Ты никогда к нему не притронешься», — ответил ему на это рассерженный младший брат, прижав к себе свой инструмент поближе.

Перед сном он заперся в амбаре для животных, пел там и изливал перед лошадьми и коровами свою безбрежную тоску и вместе с тем — неугасимую надежду на лучшее. Джейк же потом стучал перед ним указательным пальцем по виску, показывая, что считает его полным дураком.

Однако ночью они не ссорились друг с другом. Никто уже не располагал для этого достаточным количеством моральных сил. И до самого наступления утра и в доме их, и в пространстве вокруг него царствовала благодатная тишина.

Но вдруг снаружи стало слишком ярко. Свет от странной лазурной вспышки неизвестного происхождения заполонил весь собою оконный проём, и невольно Том пожмурился сквозь сон. Через несколько секунд он разлепил веки и машинально посмотрел в ту сторону.

Столб лазурного света проходил через крышу виднеющегося из окна амбара, становясь постепенно всё более тусклым. Лишь спустя ещё несколько секунд Том сообразил с должной отчётливостью, что в этом зрелище было нечто абсолютно...

Ненормальное?

Всё это не было сном. И животные, пробуждённые тем же, что заставило проснуться и его, начали издавать встревоженные звуки... Удивление и любопытство имели большее преимущество перед боязнью неведомого.

Не расставаясь с банджо даже сейчас, Том поднялся с кровати и направился прямиком к нему.

Загадочный световой столб, устремляющийся в небо, полностью растворился в воздухе. Но животные в амбаре не замолчали. Том подошёл вплотную к высоким деревянным дверям и заглянул внутрь находящейся между ними щели.

За одной из деревянных перегородок, где когда-то была лошадь (ныне это место пустовало), всё ещё сиял лазурный свет.

Том сдвинул брови и щёлкнул себе пальцами по лбу, желая убедиться, что он точно не спал. Что ж, щелбан он почувствовал... Но что излучало этот таинственный свет?

Может быть, то была упавшая с неба звезда? Иногда Том смотрел на ясное ночное небо и видел, как они быстро двигались по нему, оставляя за собой яркий белый след. Но ведь крыша амбара не выглядела повреждённой...

Или упавшие звёзды были совершенно... бесплотны?

Наконец Том медленно вошёл внутрь, осторожно приближаясь к той самой светящейся перегородке. В голове появились мысли, что предполагаемая «упавшая звезда» могла оказаться опасной. Но он хотел посмотреть на неё собственными глазами, чтобы узнать, действительно ли его догадка о ней соответствовала реальности.

Он остановился подле перегородки на расстоянии вытянутой руки. Затем снова сделал шаг вперёд и — как будто бы он тайно поглядывал за кем-то — беззвучно наклонил голову.

В тот момент в ней больше не было никаких мыслей.

Ни одной разумной мысли.

Ни одной безумной.

Лишь бесконечное, не выразимое любым возгласом в мире изумление...

То, что он увидел, было совсем невероятным. А вернее — кого... Это был человек.

Мистический лазурный свет источал человек.

Обнажённый, он лежал на устланной старым засохшим сеном земле в позе эмбриона. Он был неподвижен, с закрытыми глазами, точно находился в состоянии сна... Удлинённые золотистые волосы, что сияли ярко-жёлтым цветом, как солнце, ниспадали на нижнюю часть его лица и прикрывали губы и подбородок. Тонкие светлые ресницы слегка подрагивали, словно он должен был вот-вот проснуться. И его белоснежная кожа...

Чистейшая, сверкающая, как перламутр, «хрупкая» белоснежная кожа... Казалось, что если бы Том прикоснулся к ней даже кончиком пальца, он в миг разрушил бы всё эту «белизну» и «хрупкость», и весь божественный образ этого прекрасного светящегося человека просто исчез бы, подобно призрачному фантому.

Ведь всё это было невозможно. Иллюзия... Восхитительная иллюзия. Том не смог бы потрогать её рукой. Она, рука его, всего лишь прошла бы сквозь потустроннюю сияющую плоть и непременно развеяла пленительное зрелище.

Наверное, то, что он видел сейчас, было сродни сумасшествию... Но он хотел пребывать в нём как можно дольше.

Он видел ангела — пусть и без крыльев, — видел что-то за гранью привычного мира. Олицетворение небесной красоты, внеземного превосходства и... магии. Волшебства.

Он видел само совершенство.

Том не должен был прикасаться к нему. Портить этот невероятный миг лицезрения нечто райского... Но каким соблазнительным было ощущение близости к дивному бескрылому ангелу!

Белоснежная кожа манила дрожащие руки. Впрочем... вдруг он правда тронулся умом и на самом деле никакого ангела не было?

Да, он протянет к нему свою ладонь — и он тут же исчезнет... А смотреть на него Тому нравилось сейчас больше всего на свете. И, пожалуй, никакого «света» вокруг очарованного юноши в текущий момент совсем не существовало.

Только этот златовласый ангел.

Бессознательно Том открыл перегородку и присел на корточки. Расстояние до чудесного образа сократилось ещё сильнее. Прикрывающие нижнюю часть лица светлые локоны...

Пальцы сами тянулись к ним.

Он не почувствует их физически. Ибо всё это было не по-настоящему. Сладостный самообман...

И он просто окончательно убедится в этом.

Неспешно Том дотронулся до сияющей золотистой пряди.

Это всё не по-настоящему.

Не по-настоящему...

Сами по себе тёмно-карие глаза юноши округлились от ужаса.

Это же... не по-настоящему?

Тактильные галлюцинации?..

Почему он ощущал эти светящиеся золотые волосы как что-то обыкновенное?

Почему он мог трогать их?

Нельзя теребить между пальцев то, чего не может существовать в этом мире... Определённо, теперь не только глаза Тома, но и всё его тело обманывало его.

Но пряди волос сияющего ангела были такими приятными и мягкими. Том ощупывал их на протяжении тридцати секунд, а потом — стал аккуратно откидывать с лица странной иллюзии. И понял, что ощущает её дыхание.

Рука юноши застыла подле кончика носа бескрылого ангела. Он дышал так тихо и медленно... Едва уловимый вдох, едва уловимый выдох.

И всё-таки... он дышал.

Том наклонил голову вниз, почти что прижимаясь собственным кончиком носа к лицу очаровательного создания, и, повернушись, приблизил к нему ухо.

Вдох. Выдох.

Слуховые галлюцинации присоединились бодро и задорно ко всем остальным...

Уста Тома растянулись в нервной усмешке. А безумие было занятным состоянием... Однако верным ли решением было желать остаться в нём на столь долгое время?

Ведь, казалось, Том находился здесь, в амбаре, уже целую вечность.

— Почему это происходит... — наконец слетело с его языка. Он и сам не осознал, как произнёс сию фразу вслух. Впрочем, последовавший за ней ответ он принял во внимание в тот же миг: «Ты создаёшь чудесную музыку».

Перепуганный Том молниеносно отпрянул от тела светящегося ангела и впился в него ещё более потрясённым взглядом.

Опушённые золотистым колечком длинные тонкие ресницы плавно смыкались и размыкались заново — око небесно-голубого цвета смотрело безотрывно прямо на Тома.

Галлюцинация взглянула в конце концов на изначального смотрящего.

Или он всё же действительно был... живым?

— Невозможно... это невозможно... — бормотал обуреваемый неописуемыми страхом и тревогой Том. Человек-ангел слегка приподнял голову, не отводя взора от испуганного юноши и, кажется, снова начал говорить...

Беззлобный мелодичный голосок точно опять что-то сказал ему. Но Том уже бежал к выходу из амбара и, пулей вылетев наружу, развернулся и быстро закрыл за собой двери.

Невозможно... Это было невозможно.

Но что, если...

Если он снова откроет их и увидит, что иллюзия никуда не исчезла?

И если она никогда никуда не исчезнет?

— Я не сошёл с ума, я не мог... — в исступлении повторял Том. Он пытался внушить себе это, он хотел внушить себе это, но эмоции его диктовали совсем иное.

Тот прекрасный незнакомец должен был быть настоящим. Потому что... Том хотел увидеть его снова. Но при этом он никак не должен был существовать лишь в его голове, дабы юноша не прослыл для других безумцем.

Что ему теперь следовало делать?

— Джейк...

Фигура старшего брата быстро отдалялась от дома, перемещаясь к амбару, и всё более отчётливо Том видел отображающееся на его лице напряжённо-недовольное выражение.

— Джейк, — повторил Том.

Он тоже проснулся из-за странного света, исходящего от того человека? Если это было так, значит, его мог видеть не только один Том.

И он был реальным...

— Что за чертовщина здесь творится? — воскликнул старший брат. Одним грубым движением он оттянул Тома от закрытых дверей амбара и снова открыл их.

— Я не понимаю, Джейк, — ответствовал Том. — Я сам ничего не понимаю... Но если ты его увидишь...

— Кто-то залез туда?! — ещё громче воскликнул Джейк и вбежал внутрь амбара с видом того, кто был готов умерщвить одними лишь руками любой движущийся объект.

Том кинулся ему вдогонку и резко дёрнул за плечи.

— Не бей его!

— Иди к чёрту! — рявкнул старший брат. — Или ты знаешь этого паршивца?

Внезапно он умолк, вперив озлобленный взгляд в сторону пустующей перегородки. В мгновение ока вся ярость его сменилась растерянным недоумением.

Нежный чарующий тенорок произнёс:

— Я не хочу навредить вам, не бойтесь меня.

Никто из братьев не сказал ни слова. Одновременно они наблюдали за тем, как светящийся человек, держась дрожащими пальцами за верхний край перегородки, смотрел на них в ответ с самой невинной и добродушной улыбкой и всё моргал своими ярко-сияющими голубыми глазами...

Чего он ждал?

— Ты тоже видишь... его? — наконец вопросил Том, взглянув на своего удивлённого брата.

Джейк же буквально глаз отвести не мог от этого странного зрелища. В мыслях он ожидал увидеть здесь кого угодно, но, кажется, совсем не того, кого он видел прямо сейчас.

Разве это было нормально?

— Он светится?.. — вместо ответа проговорил он, так и не посмотрев на Тома.

Невольно тот тоже стал улыбаться, как сияющий незнакомец.

Ты всё-таки был истинным...

— Да, — сказал Том.

Джейк вдруг попросил его назвать текущую дату.

— Я не знаю, каким числом обозначается сегодняшний день... — стыдливо признался Том. Он никогда не обращал на подобное должного внимания. Для него это было чем-то незначительным...

Ведь до сегодняшнего дня в его жизни не происходило ничего знаменательного.

— Если я не сошёл с ума и способен рассуждать правильно, то сегодня двенадцатое июня тысяча восемьсот двадцать первого года, — медленно проговорил Джейк. А после — нервно усмехнулся.

Да, он определённо сказал правильные цифры. Он понимал, когда и где он видит сияющего незнакомца...

Но почему же он сиял?

X. Триумф боли

Разве эмоциональная энергия могла создавать существ, похожих на людей?

Разве она вообще могла кого-то создавать?

И благодаря своей музыке Том позволил этому явлению произойти?..

«Раньше здесь было много радости, а потом ты сильно грустил, — сказал светящийся незнакомец, когда Том осмелился спросить у него, как он оказался в их амбаре. — Твои эмоции были так сильны и истинны... Ты использовал музыку как единственный инструмент, чтобы дать им выход наружу. Ты вложил в неё часть своей души и вдохновил других сделать то же самое, усилив собственную энергию... Вы дали мне человеческий облик. То есть дали его той музыке, которую вы искренне любите, и я — её дух».

Джейк молчаливо хлопал глазами, продолжая глядеть на него с замешательством. Тому же казалось, что от переполняющего его волнения дыхание его участилось. После того, как старший брат разогнал с их двора всех пляшущих под банджо соседей и раздосадованный этим Том выразил ту самую досаду, сидя в амбаре и заунывно исполняя новую песню, он призвал к себе... какого-то музыкального духа?

— Этот человек просто бредит, — вымолвил Джейк и в конце концов перевёл взгляд задумчиво сощуренных глаз на младшего брата. — Ты не знаком вместе с ним?

Том помотал головою:

— Нет...

— Почему же он так хорошо тебя знает?

Поневоле Том сдвинул брови. Подозрительность Джейка всё портила. Ему хотелось лишь восхищаться тем, что говорил этот необыкновенный дух музыки, но недовольное настроение брата мешало ему испытать прежний восторг в полной его мере...

Лучше бы совсем он сюда не приходил.

— Он не может быть знаком со мной, потому что я был материализован только сегодня, — внезапно произнёс музыкальный дух своим всё тем же нежным незлобивым голоском. — Он способствовал этому больше всех, хотя и не знал об этом... А я сам знаю, КТО позволил мне появиться на Земле. Однако мне неизвестно имя этого юноши...

— Я задал вопрос не тебе, — грубо оборвал Джейк. — Тем более, я не могу поверить ни одному твоему слову! Ты залез на нашу территорию и несёшь какую-то чушь про то, что ты некий дух, но я больше склонен считать тебя сумасшедшим... Что ты засунул в свои глаза и чем ты покрыл кожу, чтобы казаться светящимся?

Том хотел осадить старшего брата, но едва он открыл рот, как услышал сердитое: «А сейчас я спрашиваю уже не тебя!»

— У меня ничего нет... — протянул музыкальный дух. Он выглядел столь растерянным, точно и подумать не мог, что его материализация среди людей покажется им странной и вызовет подобное недоверие. Ведь для него самого в этом не было ничего удивительного.

Почему люди не знали, что это было естественно для их мира?

Джейк вознамерился проверить всё самостоятельно и, подойдя к перегородке, распахнул её настежь. Дух музыки тут же обхватил руками прижатые к груди коленки и сконфуженно понурил голову.

— Ты боишься меня? — вопросил Джейк не без доли злорадства.

— Мне стыдно... — молвил музыкальный дух. — У тебя есть одежда, а на мне её нет. Я не должен так выглядеть...

— Но ты ведь не леди, чтобы стыдиться своей наготы перед мужчинами.

— Джейк, отойди от него! — вновь заговорил его младший брат, взвинтившись. — Зачем ты... обходишься с ним таким образом?

Карие глаза Джейка — больше они были практически чёрными — воззрились на него с небывалым раздражением.

— Ты настоящий идиот... — проворчал он. — Ты наверняка позволил бы ему обворовать нас, наивно поверив во всю ту чепуху, что он сказал, и милосердно оставив его в покое.

— Почему ты думаешь, что он будет нас обворовывать?

Том запнулся, глядя взволнованно в преисполненный доброты и умиляющего смущения взор музыкального духа. Это существо не было способно на такое.

Зачем Джейк так злостно клеветал на него...

— Он совершенно безобиден, — продолжил младший брат. — Не нужно относиться к нему плохо.

Джейк лишь рассердился ещё больше.

— Что же, тогда я лучше просто выпну отсюда вас обоих и защищайте друг друга где угодно, но не на территории имущества нашей семьи! — воскликнул он и силой потянул духа музыки вверх, схватив его за правый локоть. Тот пристыженно поднялся на ноги.

Том снова разразился возмущениями и попытался загородить его своим телом, хотя и понимал, что тогда схлопочет от Джейка по полной, но старший брат вдруг замер на месте и удивлённо округлил глаза.

Размеры гениталий обнажённого сумасшедшего, зовущего себя музыкальным духом, были такими... неожиданно большими для него. Совсем не как у мальчика. А Джейку... приходилось не по своему желанию очень часто наблюдать именно такие невпечатляющие параметры по длине и толщине.

Хотя он не рассказывал ни одной живой душе, что это беспокоило его.

Чёрт возьми, зачем он подумал обо всём этом...

Ему стоило сфокусировать свой взгляд на других частях тела этого духа музыки. Его руки... тонкие изящные руки, легко покрытые бесцветными короткими волосками и — излучающие призрачное лазоревое сияние, которое Джейк воспринимал как нечто обманчивое, созданное искусственно.

На них не было нанесено ничего, что бы заставляло их светиться.

Пожалуй, он зря не поверил в это чудо...

Но как можно было в него поверить?

Как из воздуха... появился человек? Точнее, нечто похожее на человека?

— Не волнуйся, Джейк не побьёт тебя, — Том дотронулся чуть вспотевшими от переживаний ладонями до того самого правого локтя музыкального духа, за которое старший брат бестактно хватал его совсем недавно, и стал аккуратно поглаживать. Светящиеся небесно-голубые глаза взглянули сначала на него, а потом — точно жалобно — на вновь недоумевающего Джейка.

Почему младший брат СМИРИЛСЯ с тем, что всё это случилось вместе с ними?

— Он больше не будет таким злым с тобой... — голос Тома (вопреки сути произносимых им слов, пусть и относящейся к Джейку) сам звучал раздражённо и злобно. Но весь тот негатив, от коего дрожало его сердце, испытывал он лишь в сторону старшего брата.

Впрочем, это всё равно было болезненно для духа музыки.

— Вы не будете жить в ссоре из-за меня? — виновато спросил он.

Том стал гладить его правый локоть ещё более ласково. Воистину — ангельское создание... Он умещал в себе чуткость и мягкосердечность такой глубины, какая не была доступна ни одному человеку.

Его нельзя было портить.

— Ты не можешь быть ни в чём виновен, мы и так плохо ладили друг с другом ещё до этого дня, — ответил тот, кто материализовал святейшее сверхъестественное существо в человеческом теле. — Джейк всегда был брюзгой...

Чернеющие глаза Джейка впились в творца и его творение самым недовольным взглядом. А потом один из них начал дёргаться.

— Идите оба к чёрту... — простонал он. — Или я сейчас сойду с ума!

«Бедный человек, я не должен приносить ему эти страдания...» — думал сам испытывающий всё более сильную эмоциональную муку музыкальный дух. Человеческая душа для того существовала во Вселенной, чтобы быть счастливой. Музыка для того существовала во Вселенной, чтобы делать человеческую душу счастливой...

Он появился на Земле лишь ради торжества этой истины, а не — противоречия ей.

— Пожалуй, я не буду огорчён, — сказал Том.

Джейк стиснул зубы и, опять взглянув случайно на половые органы сверхъестественного существа, захотел пренебрежительно плюнуть и попал на собственную обувь.

— Идите к чёрту! — ещё раз выругался он и наконец ускоренным шагом покинул амбар.

Младший брат продолжал размеренно и деликатно скользить пальцами по сияющей белоснежной коже своего необычайного детища.

— Он никогда не любил мою музыку, — так же размеренно проговорил он. — Но я не дам тебя в обиду... Ведь всё это настоящее чудо.

Ладонь музыкального духа опустилась на одну из ласкающих рук Тома. Его прикосновение было таким... бархатным. Как будто первые лучи долгожданного утреннего солнца после жуткой ночной грозы, когда безумный ливень и ураганный ветер, соединяясь вместе, уничтожали добрую часть посевов и порождали у испуганного юноши мысли о том, что теперь придётся голодать несколько месяцев подряд.

И так оно и было.

И если бы у Тома не было музыки, то жить в подобные периоды было бы невыносимо.

Она действительно... обладала волшебством.

— Я принесу тебе одежду, — он медленно отошёл от музыкального духа и, обернувшись, досадливо приулыбнулся.

«Я выберу самую лучшую, но... её совсем немного», — эти слова отозвались в голове духа музыки ещё несколько раз. Вернее, большее впечатление на него произвела интонация, с которой человек, давший ему его земную жизнь, произнёс их.

Здесь, на Земле, всегда было намного больше грусти и боли, чем — счастливых человеческих душ?

И если этот человек назвал его появление тут, которому он так обрадовался, чудом...

Счастье не было нормальным для Земли.

«Кажется, из моих глаз течёт вода», — подумал музыкальный дух. Он дотронулся до своего лица рукою. Кончики пальцев и правда стали мокрыми.

А в груди... там было так плохо.

***

Безмолвно Том смотрел на вставшую на колени возле кровати отца и молитвенно сложившую руки мать. Джейк неподвижно стоял позади неё и тоже молча наблюдал за происходящим.

Все мысли об одежде для духа музыки вылетели из головы. Постепенно подкрадывающийся к сердцу младшего сына ужас словно начал тянуть его куда-то вниз... А лицо отца с пустыми остекленевшими глазами было таким безразличным.

Теперь оно никогда не стало бы другим.

— Он больше не будет здесь мучаться, — закончив творить заупокойную молитву, тихо проговорила мать. — Нам осталось мучаться втроём.

XI. Твоя сущность

Я не обращал внимания на то, сколько именно вина уже выпил мистер Тейлор. Я смотрел в его глаза, которыми он, в свою очередь, взволнованно смотрел на меня, и следил за каждой его слезой.

Теперь они шли не только от счастья.

Мой рассказ так тронул его, что счастье это слилось воедино с той грустью, которую посеяла в нём столь же прекрасная и печальная истина. Должно быть, испытывать абсолютно противоположные эмоции одновременно было... больно?

Странно, но я сам больше не чувствовал прежней тревоги. Словно вместе со своими словами, коими я оформил моё повествование, я высвободил наружу и всё своё неприятное ощущение беспокойства — и больше я не светился. Возможно, что этому также поспособствовало и некоторое количество выпитого мною вина, которое я любезно согласился разделить вместе с хозяином пансионата, хотя вино никогда не воспринималось моим материальным телом как напиток должной крепости...

В любом случае, было хорошо, что чрезмерное чувство отчаяния больше не наполняло моё сердце, вытесняя из него вечную жажду верить в то, что всё будет хорошо. Ведь, кажется, я не мог существовать без этой веры.

Порождённый полными надежд на лучшее песнями Тома...

— Кантри... — проговорил сбивчиво опьяневший мистер Тейлор, держась одной рукой за чуть наклонённый кувшин с вином. Звук плескающейся жидкости обозначил, что, несмотря на усиленно протекающий процесс культурного употребления алкоголя, алкоголь этот всё ещё не был употреблён до конца.

Я действительно пил меньше мистера Тейлора.

— Если тот идиот, Джейк, ненавидел тебя лишь из-за того, что ты... — эмоционально продолжал хозяин пансионата, — что ты просто есть, я бы сам возненавидел его ещё больше!

— Сэр, это... уже бесполезно, — ответил я. Но рассказывать ему о дальнейшей судьбе бедной семьи фермеров, объясняя, почему я считал именно так, мне не хотелось. Это вызвало бы у мистера Тейлора ещё большее негодование.

И — жгучую неприязнь к Джейку.

Мне уже и так казалось, что он вот-вот кинул бы тот кувшин на пол и стал извергать на весь свой пансионат самые грязные ругательства, наверняка разбудив кого-нибудь.

— Он мёртв? — голос мистера Тейлора прозвучал вдруг необычайно тихо, словно он выведывал у меня сокровенную тайну.

Если бы Джейк был просто мёртв...

Я не расскажу хозяину пансионата о голосах в своей голове. Это действительно должно было остаться тайной для него.

— Он... — вымолвил я и тут же затих. А после — кивнул головой.

Осколки кувшина разлетелись в разные стороны, а оставшаяся часть вина растеклась по деревянному полу. Лицо мистера Тейлора озарилось торжествующей улыбкой.

— Вот она — мировая справедливость! — восклицал он, убедительно размахивая правой рукой с оттопыренным указательным пальцем и кивая головою. — В этом случае она не могла не сработать... Не думай, мой друг, что я просто радуюсь чьей-то смерти. Это исключительный случай... Бездушным нечего жить здесь зря и — коптить небо. Человек должен стремиться сделать всё вокруг себя лучше или хотя бы не портить то, что уже было сделано до него руками других... Ты понимаешь меня, Кантри?

Несбыточная мечта — видеть в мире лишь таких людей, которых описал мистер Тейлор... И не успел я что-то ответить ему, как он снова воскликнул:

— Ты понимаешь это лучше всех, дружище! Ты всегда делаешь всё вокруг себя прекраснее одним своим видом: вот бывает такое дрянное настроение, когда хочется просто целый день посылать всех к чёрту, но тебе стоит только улыбнуться, а я это вижу, и мне уже... не хочется мне больше вести себя как грубиян. Я всегда чувствовал в тебе что-то необычное... Да и Джейн тебя просто обожает. Я вижу, что она чувствует это по-другому, но я не боялся оставлять вас одних, так как я полностью доверяю тебе... Я даже представить не могу, что ты способен причинить кому-либо вред!

Какая идеализация. Мне так нравилось видеть изначальный восторг мистера Тейлора, а теперь... он, кажется, достиг своей крайности и воспринимался мною как что-то близкое к лести. Пусть я и понимал, что эмоции хозяина пансионата всё ещё были самыми искренними.

Просто я ведь знал, что на самом деле я был способен причинить кому-либо вред. Но его восхищение было лучше его ужаса.

— Таких, как ты, на свете почти нет... — слезливо вымолвил мистер Тейлор. Очертания его рук застыли перед овалом его лица, и затем ладони покрыли глаза.

Он не только приобрёл жалобный тон, а действительно начал плакать сразу через мгновение после своей торжествующей радости.

Я всегда находил странным, что кто-то мог столь сильно опьянеть от вина...

— Бог здесь всегда проигрывает! — кричал хозяин пансионата и рыдал всё сильнее. — Но ты... твоё существование значит, что Отец ещё не бросил своих детей насовсем.

Немногословность моя преобразилась нынче в полное безмолвие. А мистер Тейлор уже и не рыдал, а опять улыбался. И казалось мне, что очень широко, как блаженный.

Разве от таких эмоций ему не было больно?

И, в отличии от меня, он ведь даже не мог выразить их через физическое световое излучение...

Как можно было тактично посоветовать ему ложиться обратно спать?

— А вас... вас таких много? — внезапно вопросил он.

Поневоле я задумчиво сощурился. Я ещё никогда не бывал в любом другом месте мира, кроме Америки, чтобы верно судить об этом. Но здесь я повстречал однажды ещё одного бессмертного.

— Я не знаю, сколько нас всего на белом свете, сэр, — произнёс я. — Но я видел её у индейцев... Такую же, как я.

Теперь задумчив был мистер Тейлор. А я вспоминал её ярко-красные, как уходящее за горизонт вечернее солнце, сияющие глаза, что смотрели на меня с надменностью и выражением абсолютной уверенности в собственном превосходстве.

«Бледнолицый» не мог осознать всей мудрости и совершенства её уклада жизни. Она непременно так думала... Но это всё-таки было истиной. Жить в гармонии со своей землёй и народом сотни лет, чувствуя, что это единственно верный путь...

А что я здесь делал?

Кем я был для людей, вторгнувшихся сюда из Старого Света?

К какому народу я мог относиться?

Да, музыка всегда была интернациональна — для того, чтобы ощутить её силу и волшебство, слушателю не требовалось знать язык исполняющего и быть с ним «одной крови». Но если она обретала человеческую форму, то, как и у любого человека, у неё... появлялась принадлежность к определённой нации?

Но кто я без корней из прошлого и родословной?

Пожалуй, определить меня в данном смысле могли два понятия: «английский язык» и «Америка».

Американец?

И всё же... во мне должна была быть хотя бы капля крови представителя этой нации, чтобы я мог воспринимать её как подлинную. Однако никто в этой стране сам тоже не являлся «подлинным американцем».

Кругом были только дорвавшиеся до новой жизни переселенцы с других территорий.

И ведь даже индейцы сначала называли себя и свои земли по-другому... Америка — не их исторический образ жизни. Они стали «коренными американцами» лишь после того, как мы окрестили их так.

Кто же такой американец?

«В чужом мире не проживёшь СВОЮ жизнь», — вскоре услышал я в своей голове голос той второй бессмертной с красными глазами. Она почувствовала мою энергию Сирениды, какая была и у неё, и ментально соединилась с ней для коммуникации со мной без языкового барьера.

Такая же, как я... Я должен был радоваться, что нашёл её. Мы оба были превосходнее людей. Мы обладали одной силой. Музыка — наш общий... Бог.

Мы с ней были существами одной сущности.

Но в то же время мы были совсем разными. Индианка и... я? Я — американец? Ковбой? Простой ковбой?

Когда мистер Тейлор впервые спросил у меня при моём появлении в его пансионате, кто я, ответ мой звучал как: «Я — простой ковбой, сэр».

XII. «Никчёмный» ковбой

Ночь откровений и истины для нас с мистером Тейлором наверняка незаметно перетекла бы в утро, если бы миссис Тейлор (крайне рассерженная и сонная, но рассерженной она была больше) не спустилась к нам на кухню и сказала: «Генри, какого чёрта?..»

Поначалу она винила в происходящем здесь очередных невоспитанных постояльцев и уже преисполнилась готовности устроить им отменную взбучку, но, услышав голос своего мужа, удивилась и осознала, что «отменной» взбучка не будет.

Однако она всё же слегка шлёпнула его по голове.

«Сьюзен, ты даже не представляешь, кто он такой...» — совсем не ощутив этого удара, в ответ промолвил хозяин пансионата и кинулся рассказывать ей всё то же, что я рассказывал ему на протяжении целого часа. Но предложения его были столь скомканными и отрывистыми, что, признаться, даже я мог бы смотреть на него с тем же недоумением, какое отражалось на лице миссис Тейлор, если бы не знал всё сам.

В конце концов она повторила свой шлепок.

«Это правда!» — воскликнул Генри Тейлор, разочарованный тем, что жена не хотела ему верить. И попросил меня подтвердить это.

Я улыбнулся и кивнул головою: «Да, мэм».

А что ещё я мог сделать, если сейчас у меня не получалось светиться?

«Уйдите оба с глаз моих, пока здесь ещё что-то не разбилось...» — проговорила она с тягостным вздохом. Мистер Тейлор хотел снова убедить её в том, что прямо сейчас она должна была испытывать неимоверное восхищение, стоя напротив меня, но супруга вновь задействовала грубую силу.

Не без труда я уговорил хозяина пансионата послушать её и пойти спать, отложив рассказ обо мне до утра, и он заново пристроился на скамейке у входа... А после я предложил миссис Тейлор свою помощь в уборке.

Она, прежде недовольная и ворчливая, произнесла мягко: «Вам лучше побольше отдыхать... У вас ведь тяжёлая работа».

Я расслышал в этих словах упрёк. Беззлобный, но мне стало стыдно. И только я знал о причинах этого стыда.

«Следить за порядком в таком большом здании тоже тяжело», — заметил я.

Она взяла в руки пустое деревянное ведро, стоявшее под столом, с которого её муж кинул вниз винный кувшин, и, установив рядом принесённый ею подсвечник, стала собирать в него осколки.

«Я привыкла к этому. Это моя работа. Я хочу, чтобы вы отдыхали от своей работы в чистоте... Идите отдыхать».

***

Моя тяжёлая работа... Она была нужна мне сейчас как никогда.

Вероятно, тот, кто хотя бы раз в жизни смотрел какой-нибудь крутой захватывающий вестерн, где ковбои не делали больше ни черта, кроме как палили из своих пушек во всякое и всякого, будет хоть в какой-то мере убеждён в том, что я, как ковбой, тоже обязан был иметь свой арсенал револьверов и — неиссякаемый запас патронов... Но я буду вынужден разочаровать всех любителей данного жанра фильмов и признаться, что в моём личном владении не было ни одного огнестрельного оружия, ибо не палил я во всякое и всякого целыми днями, а — занимался животными, принадлежащими зажиточным лицам, которые сами ими не занимались, и лица эти отстёгивали мне за заботу о своём мычащем и фыркающем хозяйстве разные суммы.

И те же самые лица как раз и снабжали меня временно собственными кольтами или винтовками, чтобы я при выпасе их мычащего хозяйства шугал диких зверей и воришек... А то приведёшь стадо обратно, а там несколько голов отсутствует, хозяева спросят, мол, куда они делись, а ты руками разведёшь и скажешь: «Ну, негодяи какие-то украли. Украли, увели... И хищники ещё неистовствовали».

«А ты на кой чёрт там торчал тогда? — продолжат спрашивать хозяева. — Тебя же туда и послали как раз за тем, чтобы ты ситуацию контролировал...»

«А как я голыми руками этим негодяям и хищникам противостоять буду? Только сам ещё под раздачу попал бы».

Да, всё могло бы быть так, если бы хозяева были дураки, но они дураками не были и потому сразу же дали мне пушки, а не ждали, пока кого-то украдут или растерзают. И любое доверенное мне стадо всегда возвращалось к своим владельцам в полном составе — так что, хоть я и не соотвествовал целиком образу брутального киношного ковбоя, имевшего десяток револьверов, стрелять из них я умел.

Но к чему я вообще говорю обо всём этом?

Итак... Завтра я должен был участвовать в перестрелке. И у меня не было оружия.

Везунчик, чёрт побери!

Однако я бы мог решить эту проблему быстро, если бы у меня было больше денег, чем столько, сколько я имел сейчас. Я бы просто купил какой-нибудь кольт и... всё. Но я не так часто работал в последнее время, как — я буду называть вещи своими именами — бухал.

Да, алкоголь треклятый пленил меня, отчего я пропил бóльшую часть своих денежных средств, а потом увидел, что жить стало почти не на что и сказал сам себе: «Ты — чёртов алкоголик... Заканчивай с этими попойками».

Боже, какое коварное изобретение человечества. Вроде не нравится и тебе самому, что ты пьёшь, а всё равно... и нравится вроде.

И перестать нелегко.

К тому же, бухал я в одиночку — так-то меня даже остановить было некому... Уходил подальше от городка туда, где народ появлялся лишь изредка, и сидел там наедине с высокими кактусами и своим милым Вихрем, напевая что-то заунывное. Я просто чувствовал, что нужно было мне, как говорится, душу отвести. Проплакаться из-за осознания того, как мрачен был этот мир... Словно тюрьма, куда заключали людские души, дабы отнять у них всё самое прекрасное через волнение из-за материальных проблем. И я... я должно быть, понимал это отчётливее самих людей. Но как я один мог изменить их мир к лучшему?

Или даже если бы я был вместе с другими бессмертными... Что бы мы могли предпринять? Одни наши песенки не сделали бы всех добрыми и счастливыми раз и навсегда. Зачем нас тогда тоже подселили в эту тюрьму?

Ну, вот и становилось мне от всех этих вопросов без ответов грустно... И бухал я поэтому. Но бухал зря. Потому как от виски никакие ответы не находились. Но по возвращению в городок потянуло меня снова на алкоголь треклятый — и забрёл я в тот самый салун, где и свела нас судьба с Элиасом и Элизабет...

И теперь я точно не был намерен продолжать бухать дальше. Ведь участь этих людей полностью зависела от меня.

Я не хотел, чтобы она была несчастной.

И я сам выбрал всё это.

Ночью я стыдился слов миссис Тейлор о том, что мне нужно было отдыхать после своей тяжёлой работы, ибо в моей жизни давно не было никакой работы, а преобладали лишь пьянство и тоска... но сегодня этому пришёл конец.

Я знал, куда мы с Элиасом направимся сейчас.

— Мне нужно сказать тебе кое-что... — неуверенно заговорил я, пока он ел приготовленный миссис Тейлор суп из кукурузы.

Он поднял на меня глаза и смотрел в ожидании того, что я скажу дальше.

— Ночью я говорил о том, что мне... нужно спасти ещё одного человека от Сильвера и Джо. Они похитили её... Мне нужно будет стрелять, но у меня нет денег на оружие. Но я знаю, где их заработать.

— Вам нужна моя помощь? — спокойно произнёс Элиас.

Я не заставил бы ребёнка работать.

— Ох, нет, я сам сделаю это... Но ты можешь просто пойти со мной.

Он снова выжидающе смотрел на меня, после чего изрёк тем же спокойным тоном:

— Я буду помогать вам. Вы же помогли мне...

Как бы мне хотелось, чтобы он уже раз и навсегда забыл о Джо и Сильвере. Но с нами всё ещё не было бедной Элизабет...

— Вам опять плохо, хотя вы не ещё не светитесь, да? — добавил он.

Его застывший на мне долгий взгляд и бесстрастный голос заставили меня ощутить себя ещё более неуверенно. В нём не было лицемерия и вероломной хитрости, что всегда отсутствуют в детях (в крайнем случае, пока я не видел этого ни в одном встречавшемся мне ребёнке), но так же в нём не было и никакого... беззастенчивого ребяческого задора.

Никакого эмоционального восторга перед миром.

Если бы я принёс Джейн длинное, ярко разукрашенное индейцами орлиное перо, она была бы в восторге от него. Если бы я принёс его Элиасу, он бы остался столь же бесстрастен.

Если бы я предложил Джейн сыграть со мной «догони перекати-поле», она бы весело побежала за ним. Если бы я предложил это Элиасу, он бы счёл это глупой тратой времени.

Если бы Джейн увидела, как я свечусь, она стала бы самой счастливой из всех людей. Даже её взрослый отец вёл себя прошедшей ночью именно так...

А Элиас не мог относиться к сему, как они оба.

Он просто думал о том, что в это время мне было плохо.

Дети не смотрят на мир так мрачно.

Так... истинно? Без чрезвычайной излишней радости?

Она в самом деле «излишняя»?..

Когда Джейн принесла Элиасу бифштекс, я потянулся за конечной оплатой за пищу (сам я не ел), но она бодро ответствовала мне, что «отец велел не брать за мальчика совсем никаких денег».

Я был в досадном замешательстве.

Впрочем, то же самое испытывал в тот момент и сам мистер Тейлор, но — из-за иного обстоятельства. На весь его восхищённый рассказ обо мне, который он вновь поведал своей супруге этим утром в уже стройной и правильной форме, она лишь ответила с былым раздражением: «Больше я никогда не допущу, чтобы ты выпил хотя бы каплю...»

XIII. Песня ангела сеет зло

Дверь в дом господина Питерсона открыл для нас с Элиасом его бессменный слуга по имени Фред. Фред был чёрным (и совсем лысым). После Гражданской войны он вполне мог бы помахать господину Питерсону рукой и распрощаться с ним насовсем, но он не захотел оставлять его. Давно привычный ему образ жизни был для него дорог. Господин Питерсон был для него дорог. Он думал, что должен был жить именно так — исполняя волю господина Питерсона — и он не ощущал себя от этого несчастным человеком.

К тому же, он был уверен: если бы он воспользовался своей свободой, то столкнулся бы с полным непониманием того, как ему жить вместе с ней. Куда идти в одиночку, как самому зарабатывать деньги, как после распоряжаться ими...

Многолетнее прислуживание господину Питерсону определило его жизнь раз и навсегда. И даже война не изменила этого.

— Добрый день, Фред, — сказал я. — Мне нужно поговорить с господином Питерсоном о работе... Если ему сейчас нужна моя помощь с его лошадьми или коровами. Он дома?

Фред молчаливо смотрел на меня в течение нескольких секунд, а затем так же молчаливо закрыл дверь. Я понимал, что это не означало, что он подразумевал мне убираться восвояси. Он отправился доложить о моём приходе господину Питерсону.

Тот был дома.

В ином же случае Фред просто помотал бы головою...

— Он не может говорить? — поинтересовался Элиас.

— Он может, но он... он больше предпочитает молчание.

Когда я работал у господина Питерсона впервые, крайняя немногословность Фреда тоже заставила меня подумать о том, что он не имел возможности разговаривать. Но позже я услышал, как он общался с кухаркой — вернее, сказал ей всего одно слово, но даже это удивило меня, — и понял, что он говорил с другими только в самых исключительных случаях.

То есть когда они оказывались настолько глупы, что не могли понять его с помощью одних его жестов и мимики.

И я уже выучил если не всё, то — большую часть этого.

Фред вернулся через несколько минут и оставил дверь открытой, немного отойдя в сторону. Господин Питерсон согласился принять меня.

Я задумался о том, что ему сейчас не была нужна моя помощь в уходе за его животными. Иначе Фред указал бы мне идти к загону и стойлам... Может быть, господин Питерсон хотел просто послушать моё пение?

Не размыкая уст, я тяжело вздохнул. Конечно, Сирена не могла не любить петь, но петь для господина Питерсона — испытание даже для Сирены... Ведь делать это он требовал несколько часов подряд, сопровождая ещё и одновременной игрой на музыкальном инструменте и энергичными плясками. Однако я никогда не просил ни у господина Питерсона, ни у кого-либо иного платы за это. Я не учился петь и играть намеренно, что приходилось делать людям — подчас долго и мучительно. Никогда я не прикладывал никаких усилий для того, чтобы сделать свой певческий голос совершенным. Музыка сама шла из меня... Она постоянно жила во мне.

Я и есть музыка.

Но, высвобождая её из себя, даже я уставал плясать и горланить чрезмерно долго. А если господин Питерсон пил в это время...

На пьяную голову он требовал от меня ещё более воодушевлённой отдачи.

Однако несмотря на весь соблазн его положения, я знал, что не позволю себе пригубить даже немного вместе с ним. Ведь я — простой ковбой.

И господин Питерсон не был осведомлён о том, что я был ещё кем-то, кроме него...

Впервые я заметил в Элиасе неприкрытую заинтересованность в чём-то. Его глаза с любопытством бегали по многочисленным картинам, висящим на стенах каждой комнаты, цеплялись долгим взглядом за стоящие в углах громадные, но изящные вазы с рисунками не менее интересными, чем те, которые были на картинах, и от этого я испытал... облегчение.

Интерес к жизни не был уничтожен в нём полностью. Разочарование в мире, которое он ощутил когда-то, не вытеснило из него всю способность восхищаться им. Мрачное равнодушие ещё не охватило его сердце целиком.

Да, я не мог не почувствовать себя лучше от этого.

— Тебе нравится дом господина Питерсона? — произнёс я, невольно приулыбнувшись.

— Он имеет много денег, — в ответ сказал мне мальчик.

Уголки моих уст опустились обратно. Элиас всегда зрил в корень... Но неужели весь его восторг от тех произведений изобразительного искусства, которые он видел прямо сейчас, ограничивался только размышлениями о том, что у владельца их было много денег?

— Лишь те, кто имеет много денег, живут хорошо, — добавил он.

Это ведь было правдой. Прискорбной всесильной правдой... Однако если бы я признавал эту правду в полной мере, я бы точно брал деньги за ту музыку, которую я играл господину Питерсону. Могущество денег, с одной стороны, было для меня неоспоримо, но оно точно не превосходило могущества особой магии людей, которую они выражали в виде искусства. И было не столь важно — картина это или песня...

— Я никогда не имел много денег, Элиас, — промолвил я. — Я знаю, что это плохо для тебя... Моё выживание не так сильно зависит от денег, но я не хочу, чтобы ты тоже жил со мной в нищите...

Элиас размеренно ответил:

— Я со всеми жил в нищите, сеньор Кантри. Но вы хотя бы добры... Всегда добры ко мне.

Я не располагал никакими ожиданиями по поводу того, что вдруг увижу рядом с господином Питерсоном солидного старика с сигарой, который был в салуне прошедшей ночью и помогал мне. Он сидел в соседнем зелёном бахратном кресле (но по виду оно было старее, чем то, на котором восседал сам господин Питерсон), покуривая всё с тем же почтеным видом и — улыбчиво потягивая бренди на пару с хозяином дома.

А с моим появлением он стал улыбаться ещё шире.

— Мы снова сошлись в одном месте волею судьбы... Не так ли, сэр? — произнёс он, выпуская изо рта изящные спирали дыма.

Я просто поздоровался вместе с ним, не понимая, был ли я рад этой встрече или... она абсолютно меня не тронула?

Этот человек знал обо мне самые ужасные, но правдивые вещи. Однако он всё же не был настроен ко мне враждебно. И он не мог притворяться.

Ему ведь было незачем меня обманывать...

— Он тоже когда-то работал на тебя, Джордж? — спросил господин Питерсон, еле удерживая в дрожащей правой руке свой большой стакан с бренди.

Что же, нам с Элиасом всё-таки «повезло» прийти сюда именно тогда, когда он пил. Значит, сегодня я точно должен был и спеть, и сплясать...

— Мы пересеклись вчерашним вечером в одном салуне, и я имел удовольствие познакомиться с этим прекрасным молодым человеком лично, — ответил Джордж, нарочно выделив голосом слово «человек».

Господин Питерсон бросил на него чрезвычайно недоумевающий взгляд.

— Ты шляешься по салунам и пьёшь там ядовитое пойло?

— Я пришёл туда только в первый раз, поскольку мне стало любопытно, как отдыхает простой народ, — поспешил оправдаться его гость и даже чуть не выронил дымящуюся сигару. — И, как бы странно это ни звучало, там была неплохая выпивка...

Но взор господина Питерсона выражал всё то же глубокое непонимание.

— Находиться в таком грязном месте среди всякого отребья и развратных девиц... — он с отвращением скривил губы. — Это не может доставлять отраду!

Я давно понял то, что господин Питерсон считал себя выше и лучше тех, кто не был так же богат, как он. И если они работали на него, он ещё относился к ним терпимо, но когда его с ними совсем ничего не связывало — он не стеснялся высказывать свою искреннюю неприязнь по отношению к ним. Бедняки носили рваную зловонную одежду, выглядя неопрятно, и были весьма и весьма умом недалёки, ибо спроси их господин Питерсон о том, вращалась ли Земля вокруг Солнца или это Солнце вращалось вокруг Земли, они точно сказали бы: «Солнце просто поднимается утром и опускается вечером».

Как он мог относиться к ним уважительно после подобного? И, более того, находится там, где были только они...

Страшная пытка.

— Ты знаешь, что я люблю совершать разные авантюры, Гилберт, — вновь улыбнулся Джордж. — Считай, что это — одна из них...

— Это просто высшая степень безумия, — с непреклонностью отрезал Гилберт Питерсон.

Джордж не стал более пытаться уговорить его воспринимать это по-иному.

— Я вижу, что с мальчиком теперь всё хорошо... — вместо того произнёс он, глядя на Элиаса.

— И этого ребёнка ты тоже знаешь? — тут же снова встрял господин Питерсон.

— К несчастью, он тоже был в салуне, пусть это и не место для детей... Два мерзавца притащили его туда, но твой ковбой воздал им за это.

— Мой ковбой? — переспросил владелец богатого дома и прилегающего к нему большого ранчо. — Он не работает у меня постоянно и только у меня, дабы быть «моим»... Он наёмный рабочий, и я никогда не пытался удержать его возле себя насильно. Но если бы я мог это сделать, я бы заставил его быть моим личным музыкантом!

Невольно я встрепенулся. Разговоры о музыке подразумевали то, что господин Питерсон хотел услышать моё пение прямо здесь и сейчас, и я не смел бы ему отказать...

Да, я совсем не принадлежал ему, как Фред, но мне почему-то казалось, что у меня не было выбора.

— О, мне известно, как прекрасны его голос и его музыка, — раскуривая новую сигару, протянул с удовольствием Джордж. — Так поют сами ангелы...

— Сыграй для нас! — потребовал Гилберт Питерсон.

Не успел я произнести что-либо в ответ, как увидел уже стоящего по правую сторону от меня вечно бесстрастного Фреда, что молча протягивал мне банджо.

Мне всё-таки пришлось его взять.

— А мальчик умеет играть? — осведомился господин Питерсон.

— Нет, сэр... — сказал я.

— Тогда он просто будет слушать вместе с нами.

Фред опять быстро и бесшумно появился рядом, но теперь — с левой стороны, и подал Элиасу отдельный стул.

— Только бренди мы тебе не дадим, — обратился Гилберт Питерсон ныне непосредственно к самому подростку. — Фред передаст, чтобы для тебя сделали пунш безо всякого бренди...

Элиас, как и я, также не мог ни от чего отказаться, и потому послушно сел. Три пары глаз в ожидании смотрели то на меня, то на банджо в моих руках.

Не на это я рассчитывал сегодня здесь...

— Начни петь своим волшебным голосом, — пролепетал господин Питерсон.

— Но всё же не таким волшебным, как в Расти-Хиллс, — вдруг добавил Джордж, усмехнувшись.

Всё внутри меня всколыхнулось с такой силой, что внешне я даже вздрогнул. И вновь я задавал себе только один вопрос.

Откуда он знал обо мне столько всего?

Откуда он знал, что было в Расти-Хиллс?..

Об этом городе сам я хотел бы забыть раз и навсегда. Но собственное зло нужно было помнить, чтобы убедить себя в том, что ты никогда не должен был совершать его повторно.

Хотя я стремился к этому уже столько раз...

***

«Где он?» — нервно вопросил Джон, глядя на маленькую низкую женщину, на столь же миниатюрном плече которой безвольно покоилась голова его лучшего друга. Тихое, размеренное дыхание и медленные движения век определяли, что он был жив, но глаза его оставались потухшими, подобно глазам мертвеца. Эти глаза смотрели на Джона с выражением абсолютной пустоты и отрешённости. Как будто он не понимал, что перед ним стоял его собственный друг. Как будто он не понимал... даже то, кем был он сам.

Он ничего не понимал.

Из него точно вынули и разум, и эмоции...

Тяжёлое зрелище.

Безмолвно женщина указала на самую дальнюю дверь в конце коридора. Невольно Джон сдвинул брови. Беспокойное чувство охватывало его всё больше. Произошедшее было слишком... ненормальным, чтобы он воспринял его как все те неприятности, которые случались с ним прежде. Его человеческий ум словно не мог осознать, что нужно было сделать с его другом, чтобы он превратился в живой труп.

Но он имел твёрдое намерение выяснить это. И таким же твёрдым шагом направился к той самой двери.

Он не стучался, испрашивая позволения войти, не озвучивал, что собирается войти, а — лишь резко дёрнул ручку и распахнул дверь настежь. И тут же испытал на себе взгляд пронзительных небесно-голубых глаз.

На минуту Джон замешкался, неподвижно застыв в дверном проёме, пока прекрасное бледное лицо, обрамлённое яркими, золотисто-соломенного цвета прядками было всё так же обращено в его сторону. Было так странно смотреть на него теперь. Теперь, когда он знал, что за этой ангельской внешностью таилось нечто зловещее...

«Что случилось с Ричардом?» — наконец произнёс он безо всяких приветственных слов. Сердце сжимало чувство всё нарастающей злости, но в дрожащем голосе его отразилось лишь что-то похожее на досадливое разочарование.

Ангельское личико больше не было повёрнуто в его сторону. Небесно-голубые глаза устало смотрели в окно. Пухлые розовые губы не изрекли ни одного слова.

«Я знаю, что ты не человек, — продолжал Джон. — Ты можешь влиять на себя собственным голосом и также влиять на других... Ты что-то сделал с Ричардом. Он больше не осознаёт ничего вокруг себя. Он даже не может говорить...»

Джон сделал глубокий вдох. Ричард действительно лишился дара речи. Его друг звал его по имени, осторожно прикасался к его плечам и рукам, спрашивая, что с ним произошло, но тот просто пялился на него в ответ тупым бессодержательным взглядом.

«Это случилось после его встречи с тобой. Другие видели это».

Небесно-голубые глаза снова воззрились на Джона.

«У него больше нет сознания, нет души...» — озвучил мелодичный, обыкновенно успокаивающий, как журчание ручейка, тенорок. Однако сейчас он оказал на Джона совсем противоположный эффект.

«Что значит "нет души"?» — взволнованно повторил он.

«Её сила теперь во мне. Бессмертные не имеют собственной души, но мы способны втягивать в себя часть энергии человеческих душ или — втягивать их в себя целиком. Это зависит от эмоций... — мелодичный тенорок резко затих, а тонкие, покрытые выпуклыми венами руки его обладателя обхватили поникшие плечи. — Это были очень сильные негативные эмоции...»

Джон, ощутив внезапное желание затворить раскрытую им же дверь, потянулся к железной ручке. Он не должен был пропустить мимо ушей ни одного слова, но был обязан осознать в полной мере смысл каждого из них; ему не были нужны неожиданные посторонние.

«Как всё это понимать?»

«С того момента и навеки он лишён человеческого разума. В нём больше нет человека. Он полностью мёртв морально».

Мёртв морально.

Преисполненный тоски взор Джона так и замер на сжавшемся от ощущения той же грусти красивом сверхъестественном существе, которое навсегда превратило его друга в ходячего мертвеца. Сами по себе его ноги понесли его ближе к нему. И сами по себе его пальцы взяли его за подбородок.

«Зачем ты сделал это с ним?»

Бессмертный нахмурился и промолвил:

«Он много говорил о войне с Югом. Слишком много. И — агрессивно... Мне не нравилось это слушать. Я не мог контролировать свои эмоции. Он гордился тем, сколько южан он уже убил, но это... это ведь ненормально, Джон. Всё это ненормально. Я не могу воспринимать это иначе... Я чувствую это лишь как бесконечную боль. И от этого мне плохо».

Человек вопросительно приподнял одну бровь. Пальцы его вцепились в кожу бессмертного ещё сильнее. А пронзительные небесно-голубые глаза смотрели на него самым несчастным взглядом.

«Вы не должны убивать друг друга... — лепетал нежный тенорок. — У вас всех одинаковые человеческие души, которым одинаково больно...»

«Значит, ты разозлился на него из-за того, что он воевал с южанами и от этого заставил его потерять рассудок?»

Бессмертный молча опустил глаза. Джон наконец отпустил его подбородок, но остался стоять рядом с ним. Он всё ещё не мог осознать со всей отчётливостью, как произошло то, что произошло с его другом. Человеческие души, бесконечная боль... Если бы подобное ему говорил не самый что ни на есть настоящий бессмертный, он бы вряд ли воспринял всё это серьёзно.

«Я не мог сдержать свою силу, Джон. Во мне скопилось слишком много негатива. Из-за моей сущности я чувствую мир и всё творящееся в нём тоньше, чем люди... Все эти бессмысленные убийства делают лишь хуже».

«Но ведь ты никогда не поддерживал рабовладельчество, — задумчиво проговорил Джон.— Что ты имеешь против нас?»

«Душа человека прекрасна, когда свободна, — кивнув, ответствовал бессмертный. — Но этого освобождения нужно было добиваться не посредством убийств и насилия... Джон, я просто не могу понять всего этого. Я был порождён эмоциями радости и счастья. Всё чрезмерно противоречащее им уничтожает меня. То, что случилось с Ричардом — мой защитный механизм, который я был не в силах взять под контроль своего разума...»

Он закрыл своё бледное влажное личико ладонями, дабы скрыть изливающиеся из него поневоле слёзы, а Джон всё же отошёл в сторону и отвернулся, глядя сквозь пространство такими же покрасневшими от слёз глазами.

«Всего лишь из-за своего неодобрения его действий ты отнял у него весь его человеческий облик». — Констатировал он.

Потерять друга, который вроде всё ещё был живым, но вместе с тем — уже никогда бы не ставшего таким, как раньше...

Если бы Джон не был так сильно поглощён собственными негативным эмоциями, он бы заметил, что бессмертный вновь испытывал то же, что охватило всё его существо при их последней встрече с Ричардом.

«Он сам уничтожил в себе человека, когда возрадовался смерти тех, кто тоже имеет душу, — вдруг рассерженно процедил он. — Ему не нужно было собственное самознание, а иначе бы он понял, как ужасно было это злорадство...»

Джон, стерев струйки слёз, хотел было ответить ему на это нечто, выражающее очередное негодование по поводу его поступка, но — обернулся назад и замер.

Золотисто-соломенные волосы свободно развевались в воздухе, небесно-голубые глаза источали яркий лазоревый свет и, казалось, даже сама кожа бессмертного приобрела лёгкое сияние, став ещё более белой и очертив обнажённые контуры его тела подобием волшебной ауры. Такое зрелище Джон наблюдал впервые в жизни.

Это выглядело совсем... не по-человечески. Люди не могли так выглядеть. И оттого одна половина его сознания будто бы голосила: «Это что-то ненормальное, держись от этого подальше!», а другая...

Она была заворожена.

Истинно ангельская красота. Так близко. Прямо перед ним. Живая, дышащая...

Бессознательно рука человека потянулась к одной из левитирующих золотистых прядей. И звенящий от злости голос бессмертного — звучащий так, точно он отражал эхо самого себя — произнёс:

«Вам во владение дана одна из самых прекрасных составляющих Вселенной — душа... Которую вы истязаете ненавистью, уничтожаете яростью и убиваете своей злобой... Вы — оскотинившиеся ублюдки, не сострадающие не другим, ни самим себе. Такие, как я, заслуживают в гораздо большей степени называться "людьми" и обладать ею!»

Джон остановил свою руку. Невольно прежнее очарование неземной внешностью бессмертного сменилось всё возрастающей тревожностью.

«Ею?..»

Ангельское личико сверхъестественного существа рассекла невероятно широкая улыбка. Длинные тонкие пальцы обвили замершую руку Джона и с силой потянули его вперёд.

«Душой. Твоей душой... Ей будет лучше внутри меня».

«Где он?» — нервно вопросил Роберт, схватив маленькую низкую женщину за её столь же миниатюрные плечики. Та взволнованно указала на самую дальнюю дверь в конце коридора.

Роберт взглянул красноречиво на стоящего подле него человека с верёвкой и плотной серой тканью, разорванной на две, и оба направились туда.

Осторожно отворив злополучную дверь, Роберт ступил внутрь. Напряжение на его лице уступило место выражению глубочайшей досады.

«Поздно», — проговорил он полушёпотом.

Джон медленно повернулся в его сторону. В вытаращенных глазах его не отражалось ни единой доли понимания происходящего. Из груди вырывались тихие, больше похожие на звериные, нежели на человеческие, стоны, а бессмертный молча сидел напротив него, понурив голову.

«Тебе опять было плохо?» — спустя полминуты мягко спросил у него Роберт.

Небесно-голубые глаза воззрились на него сквозь ниспадающие на бледное личико золотисто-соломенные волосы, невинно моргая.

«Я не понимаю, как это случилось снова... Почему я спел это...»

Никто не мог услышать, что пели бессмертные во время поглощения души, ибо уши людей не были способны воспринимать частоту создаваемых ими в этот момент звуков. Но они ощущали это по-другому. Как нечто давящее на голову. Неприятное. Но, точно загипнотизированные этим, они не могли сдвинуться с места и убежать от бессмертного — и постепенно теряли рассудок.

«Ты не хочешь, чтобы это происходило?» — продолжал Роберт, опустившись перед ним на корточки. Человек с верёвкой и тканью медленно подступал сбоку.

Бессмертный мотнул головой:

«Нет... Но я не могу это контролировать...»

Крупные капли слёз стекали по его щекам, подбородку, шее; Роберт взял его за руку, успокоительно поглаживая по тыльной стороне ладони.

«Сейчас трудное время. Я знаю, что тебе не нравится происходящее... И я думаю, что лучше всего будет отдалиться от этого географически. Так никто не сможет навредить тебе, и ты — никому».

Сверхъестественное создание настороженно сдвинуло брови. Взгляд его уже был направлен в сторону человека, подходящего сбоку.

«Я хочу помочь тебе, — Роберт подтянул к себе вторую руку бессмертного и сжал её на запястье, когда тот попытался её одёрнуть. — Чтобы ты больше не делал с людьми ничего плохого... Ты ведь сам жалеешь об этом...»

Мгновенно волосы бессмертного вновь воспарили в воздухе, а глаза засияли ярко-лазоревым цветом, и столь же мгновенно помощник Роберта заткнул его рот одним из кусков серой ткани, а другой — туго перевязал вокруг головы для надёжной фиксации первого. Сам же Роберт тем временем забрал у него верёвку и завёл руки бессмертного за спину.

«Прости, что нам приходится делать с тобой такое... Я понимаю, что ты сводишь людей с ума без собственного желания, но мы должны как-то защищаться...»

Испуганно и беспомощно существо ангельской красоты бегало взглядом целиком светящихся глаз по периметру злополучной комнаты, а сидящий у противоположной стены Джон всё это время лишь мычал и подёргивал головою, словно душевнобольной.

XIV. Любая работа должна быть оплачена

Струны банджо смолкли, в гостиной воцарилась напряжённая тишина. Джордж сидел в задумчивости, машинально потягивая брэнди и не замечая, что сигара в его руке давно погасла. Лицо господина Питерсона, напротив, выражало скуку с некоторой ноткой брезгливости.

Воспоминание о том, что случилось в Расти-Хиллс, не располагало к весёлой музыке, а изливать её в неискренней притворной форме я не умел. Поэтому и песни в этот раз были не про деревенские пляски и комичные похождения подвыпивших ковбоев в провинциальных кабаре, а проникновенные баллады о лишениях и нелёгкой жизни небогатых фермеров, семейных утратах отцов, братьев, мужей и сыновей, которых унесли голод, болезни и Гражданская война.

Мне кажется, если бы не присутствие гостя, то мой работодатель уже давно бы приказал Фреду вытолкать нас с Элиасом взашей. Поэтому, когда я закончил, он выдержав паузу, сухо произнёс:

- Что ж, любая работа должна быть оплачена... Минуту, Джордж, я сейчас вернусь. - с этими словами он поднялся из кресла и удалился в сторону своего кабинета.

- Ты молодец, парень. - сказал Джордж, раскуривая потухшую сигару, после того как Питерсон вышел из гостиной. - Ты как никто другой умеешь чувствовать этот мир искренне, не прикрывась масками лицемерия и притворства. Как это делает, к сожалению, большинство людей. Из страха либо из какой-то личной выгоды.

"Вот уже второй, кто за этот день меня идеализирует, после мистера Тейлора..." - невольно пронеслось в голове.

Между тем, из кабинета вернулся господин Питерсон:

- Вот оплата за то, что скрасил сегодня наш досуг, Кантри. - произнёс он, выложив три серебряные монеты, по доллару каждая, на небольшой округлый столик, стоявший недалеко от меня. - Не смею более задерживать.

Я почувствовал, как внутри меня всё оборвалось... На три доллара не купишь даже самую захудалую, мало-мальски стреляющую рухлядь, не говоря уже про нормальное оружие. Мой план потерпел сокрушительный провал.

- Фред! Проводи мистера Кантри с мальчиком до выхода и закрой за ними дверь. Сегодня больше гостей не принимаю. - бросил он появившемуся на оклик чернокожему слуге. - Джордж, если хочешь, можешь почитать что-нибудь, библиотека - в твоём распоряжении. А я пойду к себе, вздремну немного.

- Пойдём, Элиас. - встал я со стула, вернув банджо подошедшему Фреду, после того как Питерсон удалился отдыхать. - Больше нам здесь делать нечего.

- Погоди-ка, парень. - остановил меня Джордж. Вот прицепился, чего ему ещё нужно...

В руках у старика вместо сигары уже появился массивный бумажник из светло-коричневой кожи. Он выудил из него несколько крупных купюр и положил их на тот же столик, рядом с сиротливо лежащими монетами Гилберта:

- А это плата от меня.

- Сэр, кажется вы не поняли, когда я вам ещё тогда в салуне сказал, что не возьму ваших де...

- А теперь послушай меня! - оборвав меня на полуслове непререкаемым тоном, вплотную приблизился ко мне Джордж. Его смеющиеся прищуреные глаза теперь смотрели на меня со стальным блеском. - Хоть ты и не от мира сего, но не стоит думать, что все вокруг дерьмо, как тот ублюдок Сильвер со своим дружком! Думаешь, я не догадываюсь, на что тебе нужны деньги?! Считаешь, что я зажравшийся обеспеченый чудак, который сорит большими суммами, как конфетными обёртками?! Так вот, знай - я свои деньги за свою жизнь заработал только своим трудом и своим умом. И не понаслышке знаю, какими слезами, пОтом и кровью даётся каждый доллар! И мне себя не в чем упрекнуть - я никогда и никого не обманул, не обобрал и не ограбил. Ты же ведь тоже работаешь не за словесную благодарность? К тому же, как тут заметил Гилберт, любая работа должна быть оплачена. Я твоё пение оценил в ту сумму, которую счёл достойной твоих стараний. Ведь всё то, что ты сегодня излил под музыку - я в своей жизни видел собственными глазами. И даже то, чего никому не пожелаю увидеть, а тем более - тебе, зная твою ранимую восприимчивость к людской грязи этого мира. Так что, взять эти деньги или нет - решать тебе, но они твои, ты их заработал. Дал бы и больше, но мы оба понимаем, что это уже будет излишней лестью с моей стороны.

После этой тирады взгляд Джорджа смягчился и обрёл прежнее добродушное выражение. Он снисходительно, но не фамильярно похлопал меня по плечу, вернулся обратно в кресло и вновь принялся за брэнди, раскурив новую сигару.

Что ж, в словах старика была своя правда... Во всяком случае, я же ведь за тем сюда и пришёл, чтобы заработать. Вздохнув, я взял со столика его купюры и убрал их в карман жилета. Монеты Питерсона оставил лежать на прежнем месте. Пусть нищим возле церкви их раздаст, а мне не нужна плата, которую выдают как вынужденую подачку. В тот момент я навсегда его вычеркнул из своих дальнейших работодателей.

- Благодарю вас, сэр. - искренне кивнул я Джорджу и мы с Элиасом направились к выходу.

- Удачи тебе, парень. - донеслось в ответ. Меня не покидало смутное чувство, что его голос я где-то уже слышал раньше...

У входной двери нас ожидал Фред, пряча что-то за спиной. Когда мы поравнялись с ним, он к моему изумлению произнёс:

- Спасибо вам, сэр. - на моей памяти это был второй или третий раз, когда я услышал от него разговорную речь.

Но то, что последовало дальше, едва меня самого не заставило потерять способность говорить. Фред убрал руки из-за спины, протянув мне... ремень с кобурой, из которой торчала рукоять револьвера.

- Откуда это у тебя, Фред? - вырвалось у меня. И уже мелькнула неприятная мысль - не стянул ли верный слуга хозяйское оружие. А главное - откуда он узнал, за чем именно я сюда пришёл. Уж не умеет ли он читать мысли...

- Покер. - предупредил он мои подозрения. - Военный. Гостил у нас месяц назад. Господину Питерсону нездоровилось и он ушёл отдыхать. А офицер хотел играть. Сэр Гилберт так до сих пор и не знает ничего об этом.

Для немногословного Фреда это была необыкновенно длинная речь.

- Возьмите, сэр. Я знаю, вам он нужнее. - чернокожий слуга многозначительно посмотрел мне в глаза. Чёрт, похоже уже вся округа прознала о вчерашнем проишествии в салуне. Не хватало ещё, чтобы к Белой скале заявилась целая толпа смотреть!

- Вы сегодня пели про погибших на войне. - добавил Фред. - У меня там сын... мой Джим... - его голос осёкся, но он сглотнул подступивший ком и закончил. - Возьмите...

- Спасибо тебе, Фред. - выдавил я, принимая подарок. Обижать его отказом у меня язык не повернулся. - Спасибо тебе за всё.

- Нет. Это тебе спасибо, Кантри. - он впервые назвал меня по имени. - Осторожнее, он заряжен.

Мы вышли с Элиасом на улицу и направились в сторону пансионата.

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _

В пансионате было время ужина. И те из постояльцев, кто уже вернулся с работ, собрались теперь в общей столовой комнате на первом этаже, с аппетитом поглощая тушёную грудинку с фасолью, приготовленную стараниями миссис Тейлор. Запахи с кухни доносились, конечно, дразнящие... Но это могло подождать - сначала дело, пока все заняты наполнением своих желудков и возле дома нигде не наблюдается праздно шатающихся посторонних глаз.

Отправив Элиаса ужинать вместе со всеми, я уединился на заднем дворе, возле одной из хозяйственных построек. Почувствовав моё присутствие, из гостевой конюшни выглянул Вихрь, подошёл и потянулся мордой ко мне, ластясь и обдавая меня запахом овса и свежего сена. Я рассеяно потрепал его ладонью по мягкому носу. "Привет-привет, дружище, я тоже рад тебя видеть... Тебя покормили уже? А то загляни на кухню, попроси добавки... Удиви миссис Тейлор!.." Я улыбнулся, представив себе реакцию этой строгой, но простодушной доброй женщины, которая после этого точно решит, что мир вокруг сошёл с ума. То муж с утра нёс какую-то околесицу про волшебные способности постояльца, то теперь лошадь разговаривает!

Вихрь, снисходительно фыркнув "Всё шутишь... расскажи лучше, где пропадал весь день...", неспешно обошёл меня и стал позади, заглядывая сверху через плечо "Ну-ка посмотрим, что ты там принёс..." Разложив на коленях подарок Фреда, я бегло осмотрел клёпаный ремень из прочной бурой кожи, после чего, осторожно вытянул из кобуры револьвер...

В первый момент у меня перехватило дыхание... Ну почему у людей большинство приспособлений для уничтожения себе подобных, получаются такими притягательными на вид! Рукотворное воплощение хищной красоты, таящей в себе смерть. Изящно изогнутая рукоять с деревянными накладками плавно вливалась в серебристый стальной корпус с полукруглыми обтекаемыми шторками, прикрывающими входные отверстия камор рифлёного барабана. Небольшая аккуратная скоба с удобно расположеным спуском и воинственно возвышающийся над рукоятью курок, упрятавший смертоносное жало ударника в прорези меж полусферами шторок. Завершал конструкцию стремительный, грозно поблескивающий ствол, увенчаный небольшим выступающим скосом прицельной мушки.

Но что странно, в нём не было предусмотрено никакого механизма откидывания барабана для перезарядки. Интересно... Не одноразовый же он, в самом деле... Тут я заметил небольшую выемку на правой шторке, при том, что левая была полностью монолитной. Слегка подвигал их двумя пальцами. Неожидано, правая легко откинулась вбок, открыв одну из камор в барабане, из которой на меня золотистым зрачком смотрел капсюль вставленого патрона. Теперь ясно... Я медленно оттянул курок. Барабан с лёгким щелчком провернулся до следующей каморы с таким же патроном. Слегка придавив спуск и придерживая большим пальцем курок, осторожно вернул его на место. После чего, повернул револьвер стволом на себя.

С обратной стороны барабана в выходных отверстиях проглядывались закруглённые пулевые головки из тёмно-серого свинца. Шесть зарядов, несущих в себе свистящую смерть... И два из них завтра должны достигнуть цели! "Это последнее, что в своей жизни увидят двое выродков, которые сейчас удерживают беззащитную девушку." - мысленно пообещал я, глядя в угрожающий чёрный зрачок дула.

Убрав оружие обратно в кобуру, я стал прикидывать, куда его теперь припрятать. У мистера Тейлора действовал категорический запрет проносить в комнаты что-либо режущее и стреляющее, по вполне понятным причинам. Контингент постояльцев в здешних краях по бОльшей части составляли пастухи-ковбои, как и я, и прочая наёмная рабочая сила. Тяжёлая работа и длительное отсутствие известных доступных способов вовремя снять накопившееся напряжение нередко выливались в плачевные последствия. Такие, как пьяная поножовщина или перестрелки. В которых порой страдают и случайные, ни в чём неповинные люди.

Поэтому, если имеешь при себе личное оружие - сдай его хозяину пансионата на хранение под замок до конца постоя. Не устраивает? Катись тогда спать в прерии на голой земле. Словно в подтверждение, Вихрь за плечом коротко фыркнул. Собственно, второй вариант меня не пугал - не впервой ночевать под открытым небом. Но вызвать этим недоумение со стороны семейства Тейлоров, а с ним и последущие ненужные для меня вопросы... Но не проносить же револьвер под одеждой, воровским способом. Это уж вовсе будет хамством по отношению к семье, которая отнеслась ко мне с таким радушием и доверием.

- Да и выстрелить случайно может от неловкого движения. - подсказал мистер Тейлор.

Он уже, оказывается, минут пять как открыто стоял рядом, наблюдая за моими действиями. Я в ответ молчал, не зная, как теперь объяснить наличие того, что сейчас держал в руках. Но глава семейства сам разрешил неловкий момент, невозмутимо протянув Вихрю краюху ржаного хлеба, посыпаного крупной солью. Тот потянулся, обнюхал и вежливо обхватил мягкими губами предложеное угощение. Так вот почему он фыркал у меня за плечом.

У незнакомых и подозрительных людей Вихрь не принимал никакую еду, но мистер Тейлор не был уже для нас с ним незнакомым и тем более - не внушающим доверия. К тому же, он, и особенно, Джейн, не первый раз баловали моего коня подобными гостинцами, поэтому, от них он не отворачивался, неприязненно фыркая. Как, к примеру, от подвыпивших забулдыг на ярмарках, которые, неизвестно за каким чёртом, тянули свои грязные клешни к его морде. Я обычно эти попытки пресекал вежливо, но категорично.

- Держи. Можешь сюда убрать своего "Миротворца", чтобы не привлекать лишнее внимание. - протянул мне мистер Тейлор свёрнутую пустую торбу.

- Кого? - не понял я...

- То, что у тебя сейчас в руках. - кивнул он на лежащий у меня на коленях револьвер в кобуре. - Кольт "Миротворец". Сорок пятый калибр, если не ошибаюсь. Новая модель, образца прошлого года. Даже у офицеров пока не у всех такой есть.

Откуда такая осведомлённость?.. Впрочем, среди постояльцев, возможно, кого только не бывает.

- Мог и не прятаться с ним здесь на дворе. Запрет на оружие в моих стенах касается только неуравновешеных или идиотов. Что зачастую во многих сочетается. Только не держи его в комнате на виду, мало ли...

Я почувствовал, как у меня горят щёки. И сделал вид, что старательно укладываю ремень в торбу, не поднимая глаза. Что мне мешало открыто подойти и договориться с человеком, которому я прошлой ночью без утайки рассказал о своей внутренней сущности и который мне теперь всецело доверяет.

- Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. - подтвердил мои мысли мистер Тейлор, бросив многозначительный взгляд мне в глаза. - И пойдём наконец ужинать. Все уже закончили, ждём тебя.

XV. Бешенство заразительно

Очередной день людских бытовых хлопот наконец завершился и пансионат погрузился в сон. Я лежал, слушая мерное спокойное дыхание спящего Элиаса и глядя на потолочные брусья, очертания которых угадывались в ночном сумраке комнаты. Мне опять не спалось.

Накануне вечером, когда семейство Тейлоров, накормив постояльцев, собрались в кухне отужинать и сами, миссис Тейлор неожидано объявила:

- Мы завтра с Джейн собираемся в центр. Прикупить кое-что из посуды и дополнительно материи на постельное бельё. Вы с Элиасом не откажетесь присоединиться к нам?

Я едва не поперхнулся. Завтра... Когда я должен быть у Белой скалы... Не зная, что ответить, я уставился в тарелку, старательно делая вид, что никак не могу прожевать кусок грудинки.

Выручил мистер Тейлор, уже не в первый раз:

- Дорогая, у Кантри завтра... одна деловая встреча. Поэтому, вряд ли он сможет вас сопроводить.

Его супруга окинула нас обоих настороженым взглядом "Что за секреты такие у вас завелись...", но ничего на это не сказала. Зато от меня не ускользнуло, как обижено надула губки Джейн. Она уже явно в мыслях ловила на себе завистливые взгляды местных сверстниц.

- Но мы ведь потом прогуляемся, дядя Кантри? - её личико выражало такое невинно-детское ожидание, с каким ребёнок просит обещаное печенье.

- Обязательно. - улыбнулся я.

Отказать Джейн в простых радостях, которые для неё имели гораздо больше, чем дорогостоящие подарки для светских модниц, у меня язык не повернулся.

- Так, юная леди. Вам не кажется, что вы стали слишком самостоятельной не по годам?! - с напускной строгостью воззрилась Сьюзен на дочь.

Но Джейн с зардевшимся румянцем вскочила, чмокнула мать в щёку и убежала к себе наверх.

- Вы только посмотрите! - всплеснула руками та. И тут же напустилась на мужа. - А ты куда смотришь, старый жбан?!

- Дорогая, дети имеют свойство вырастать. - снисходительно усмехнулся Генри. - И наша крошка - не исключение. Вспомни себя в её возрасте. Сколько тебе было, когда ты вышла за меня?!

- Да ну тебя... - отмахнулась она, прикрыв смущёную улыбку краем передника. Её лицо в этот момент, казалось, стало моложе на десяток лет. - Лучше вспомни ты, как мой отец грозился тебе кое-что отстрелить, если ещё раз увидит тебя возле нашей фермы.

Кухонное помещение взорвалось хохотом, вместе с супругами не смог сдержаться и я.

- Сьюзен, ну не при юноше ведь. - попытался сквозь смех урезонить жену мистер Тейлор, имея ввиду Элиаса, сидящего здесь же за столом. Мальчишка ни в какую не пожелал ужинать с постояльцами, решив дождаться меня. И с неувереной улыбкой теперь наблюдал за нашим неожиданым весельем. Что ж, уже хороший признак. Замкнутость затравленого волчонка постепенно отпускала паренька.

- Миссис Тейлор... - обратился я, когда с ужином было покончено. - Мне действительно неудобно, что завтра не смогу вам с Джейн помочь с закупками. Но если Элиас согласится составить вам компанию, вы не могли бы... немного приодеть его там? Деньги у меня есть, я дам сколько нужно. - поспешил я заверить, доставая из кармана купюры Джорджа.

- Убери пока. - остановила меня добродушная хозяйка. - После сочтёмся. А мальчику мы купим удобную обновку, не переживай.

- Сеньор Кантри. - тихо произнёс Элиас, когда мы наконец поднялись наверх в комнаты, готовиться ко сну. - Я не откажусь завтра помочь донне Тейлор и синьорите Джейн. Но... мне за это ничего не надо. Моя одежда ещё крепкая. А на новую я себе заработаю.

- Не сомневаюсь, друг. - мягко согласился я. - Но у тебя теперь новая жизнь. И думаю, нелишним будет начать её с обновлённого гардероба в том числе. Согласен?

Элиас неуверено кивнул в ответ.

- Я обязательно отработаю потом, сеньор Кантри.

Всё-таки из парня не так просто вытравить последствия алчного с ним обращения...

- Послушай. - я осторожно взял его за худые плечи, глядя в глаза. - В этом мире есть вещи, которые не измеряются деньгами или обязаностями. Ничего плохого нет в том, чтобы оказать кому-то помощь, не требуя за это ответной услуги. Уверен, когда-нибудь и ты будешь делать так же.

- Обещаю. - со всей серьёзностью заверил он.

- Ну вот и молодец. А теперь давай спать.

Я лежал, вслушиваясь в тишину ночи за окном. Мне нравилось это время не меньше, чем дневное. Возможно оттого, что покров темноты, по крайней мере, скрывал бОльшую часть людского сумашествия. Нередко сопровождающегося руганью, криками, плачем, голосами встревоженых животных. Вот только при чём здесь животные? Да потому что им напрямую передаётся настрой наиболее ярких человеческих эмоций...

* * * * * *

Эти тревожные звуки я заслышал ещё издалека, когда мы с Вихрем, утомлённые полуденным зноем, увидели впереди на равнине постройки небольшого поселения. Именно оттуда доносился беспокойный рёв скота, к которому примешивались какие-то... то ли подвывания, то ли плач. Беспощадно палящее солнце в зените усиливало гнетущую атмосферу. Вихрь подо мной начал беспокойно фыркать.

- Нет, дружище, мы не можем свернуть. - наклонился я к его гриве. - Это, возможно, единственное поселение на полсотни миль вокруг. А у нас запасы воды почти закончились.

Он шумно выдохнул в ответ, но ускорил шаг, переходя на лёгкую рысь.

По мере приближения к небольшой ферме, окружённой редкими хозяйственными постройками, я разглядел запряжённые повозки - два крытых фургона и обычные телеги, вразброс стоявшие перед одноэтажным домом. Немногочисленные фигурки людей возле них, казалось, не обращали никакого внимания на беспрерывное мычание коров из запертого коррала. Мужчины отдельными группами по двое-трое стояли, что-то хмуро обсуждая. Женщины причитали, некоторые из них сидели под широким навесом крыльца, прижав ко рту платки.

Похороны?

Но подъехав ближе, я увидел сбоку от крыльца лежащего застреленого пса и выбитые стёкла в окнах. Похоже, похороны здесь ещё только предстоят... Ощущение случившейся беды густым маревом висело в раскалённом воздухе.

На ходу спрыгнув с седла наземь, я подошёл к троим фермерам (судя по одежде), стоявшим у одной из телег. Те хмуро курили, передавая друг другу початую бутылку с виски.

- Парни, что здесь стряслось? - поинтересовался я, в знак приветствия прикоснувшись к краю своей шляпы.

- А тебе какое дело? - неприязненно воззрился на меня тот, что стоял ближе. Его желчные отталкивающие черты лица с недельной клочковатой щетиной, выражали неприкрытую враждебность к чужаку, сующему нос не в своё дело. - Ты кто, сыщик что ли? Зайди тогда сам посмотри! - указал он водянистыми бесцветными глазами в сторону распахнутой настежь двери.

- Да брось, Такер, какой из него сыщик. - презрительно отозвался один из его товарищей, усатый толстяк в давно нестираной нательной рубахе и дырявой соломенной шляпе. - Не видишь - пастух-оборванец, перекати-поле.

Кто бы заявлял насчёт оборванца. Я хотя бы свою одежду не запускаю до такого состояния.

Третий молча глядел исподлобья, покуривая самокрутку и невозмутимо сплёвывая себе под ноги.

Чем препираться с ними, проще действительно, самому посмотреть. Тем более, если никто не препятствует. Развернувшись, я направился к крыльцу. Мимо скорбящих женщин, которые не обратили внимания, я прошёл под навес и шагнул внутрь дома.

В нос тут же ударил запах, который ни с чем невозможно было спутать. Сладковато-липкий, с металлическим привкусом. И мои худшие опасения подтвердились в следующий же момент.

Тело хозяина фермы лежало посреди гостиной, с лицом, превращёным в кровавое месиво. Застывший багровый потёк с белой мозговой массой протянулся извилистым руслом от его головы к ножке обеденного стола. В руке он всё ещё сжимал потёртый винчестер, которым, видимо, так и не успел воспользоваться. Возле входа в кухню, буквально утопая в огромной луже крови, лицом вниз лежала его супруга. Сквозные выходные раны на её спине указывали на белую дощатую стену, испещрёную пулевыми отверстиями в засохших красных брызгах. Рядом на полу валялся оловянный кофейник с разлившимся напитком. Видимо, супруги, ни о чём не подозревая, собирались завтракать перед очередным днём в хозяйственных хлопотах, когда...

Я почувствовал, что меня сейчас стошнит. Это какими же выродками надо быть, чтобы вот так бездушно расправиться с семьёй небогатых фермеров! Кому они помешали? Что у них взять? Жалкий десяток долларов с горстью пятицентовой мелочи? Чувство дурноты усиливало множественное монотонное жужжание мух, роем налетевших в помещение на запах крови. Желудок окончательно упёрся в горло и я, сдерживаясь из последних сил, выскочил обратно на крыльцо и перегнувшись через перила, выплеснул из себя весь этот кошмар, пополам с зелёной горечью.

Я переждал, пока бунтующие внутренности мало-помалу встали на свои места. Сдвинув шляпу на затылок, вытер рукавом со лба холодный пот и вдруг почувствовал, что кто-то осторожно тронул меня за плечо. Обернувшись, увидел перед собой одну из женщин, которые сидели здесь под навесом.

- Возьмите. - протягивала она мне платок.

Я с благодарностью взял предложеный кусок батиста, осторожно промокнул лицо и рот.

- Кто это сделал, мэм? - хрипло выдавил я, возвращая платок. Женщина в замешательстве комкая его в руках, опустила глаза.

- Вам лучше уехать поскорее. - еле слышно ответила она. - Это безжалостные звери, а не люди.

- Тебе чего понадобилось от моей жены? - к крыльцу решительной, но уже нетвёрдой походкой приближался тот фермер с неприятным желчным лицом. - Что ты всё здесь вынюхиваешь?

- Энди, он ничего такого не... - попыталась заступиться за меня его супруга.

- Не надо, мэм. - остановил я её. - Я и сам могу за себя ответить. А ты, смотрю, только под алкоголем смелый? Вместо того, чтобы снарядить погоню за выродками, вы стоите тут виски глушите!

И без того отталкивающие черты лица фермера вовсе скривились в насмешливо-злобную гримасу:

- Смотрите, каков герой нашёлся! Тебе мало того, что внутри видел? - нервно дёрнул он головой на распахнутую дверь. - Посмотреть бы на тебя, как ты наделаешь в штаны, встретившись с ними нос к носу. Да и то, если успеешь.

Доведётся - встречусь. - сдержано ответил я, глядя в его помутневшие глаза. Только бы не начать светиться тут на виду у всех. - А сейчас, если позволите, мне нужно лошадь напоить. Да и скот заодно, он-то по какой вине там мучается?

На протяжении всего времени, что я находился здесь, со стороны скотного двора из-за дома не прекращался уже охрипший монотонный рёв.

Фермер отвёл взгляд, несколько секунд глядя себе под ноги.

- Ладно, иди. - проворчал он. И тут же добавил, силясь сохранить остатки напускной дерзости. - Только не вздумай там ничего стащить, слышишь?!

- Благодарю. - бросил я. Свистнув Вихря, взял его под уздцы и не обращая внимания на косые взгляды, направился к хозяйственным постройкам.

Пока Вихрь пил из широкого круглого колодца, сооружённого у ветряной помпы, я нашёл сбоку заслонку в каменной кладке и открыв её, пустил воду в отходящий от колодца длинный деревянный желоб. После чего, направился к загону, выпустить на водопой измученый от жажды скот. И тут заметил у дровяного сарая прячущегося у теневой стены чернокожего паренька лет двенадцати.

- Эй! Ты чего там делаешь? - окликнул я его. - Подойди сюда, не бойся.

Тот опасливо приблизился, но был весь в напряжении, словно в ожидании побоев.

- Как твоё имя?

- Майк, сэр. - ответил тот, во все глаза глядя на меня и видимо готовый, чуть что - дать дёру во все лопатки.

Ветхие обноски, которые на нём едва держались, говорили о том, что жизнь у подростка была явно не сахар. Для начала надо было дать ему успокоиться. Я выудил из кармана своего жилета серебряный доллар.

- Слушай, Майк, по-моему скот уже давно пора выпустить на водопой. Может сделаем? - мягко сказал я, протягивая ему монету.

- Да, сэр. - парень оживился и с готовностью сорвался выполнять поручение, схватив доллар и запихнув его за щеку для сохранности.

Двенадцать рогатых голов устремились к деревянной канавке, наполненой плескающимся ручьём. Вихрь, уже утоливший жажду, теперь стоял и снисходительно смотрел на страдальцев, жадно припавших к живительной влаге. Картина была почти идиллической, если бы не тот факт, что в доме сейчас лежали их зверски убитые хозяева. Которые уже никогда не позаботятся о них, не похлопают любовно по сытым бокам, не побалуют из рук сладкой ранней кукурузой... Чёртовы ублюдки, сколько бы вас ни было, если попадётесь мне - вы у меня кровью своей поганой захлебнётесь, прежде чем сдохнуть! Так, спокойно... Я глубоко вдохнул-выдохнул и осмотрелся по сторонам. Мальчишка старательно работал, закрывая заслонку, чтобы вода не вышла за края желоба.

- Майк. - подозвал я паренька. - Ты здесь был, когда это случилось?

- Нет, сэр. - мотнул он головой, всё это время держа доллар во рту.

- Да выплюнь ты монету, никто у тебя её здесь не отберёт. - усмехнулся я. - Поперхнёшься еще.

Не знаю, какой из доводов оказался убедительнее, но он послушно вынул деньги изо рта. Впрочем, чтобы тут же намертво сжать монету в кулаке, поскольку карманов в его обносках не было предусмотрено.

- На вот, обновишь себе гардероб. - я дал ему ещё четыре доллара. - Только взамен пообещай, что позаботишься о животных, пока не объявятся наследники или кто там ещё...

- Да, хорошо сэр. - энергично закивал он в ответ. Парня в жизни, видимо, не баловали большой оплатой. Зато, похоже, чёрной работой загружать не скупились. - Я и к Райерсонам тоже приходил.

- Это к ним? - уточнил я, указав на дом. Майк снова кивнул, но уже понуро опустив голову. - Они были добры ко мне. Да упокоит Господь их души.

Я положил ладонь ему на плечо:

- Ты знаешь, кто это сделал?

Даже под ветхой грязной рубашкой чувствовалось, как парень съёжился. Тёмная кожа его лица залилась серой бледностью.

- Сэр, я их не видел. Только в доме... когда пришёл утром работать. - мальчишка всхлипнул, не удержавшись. Что взять с ребёнка, если даже взрослые мужики стоят, со страха от виски оторваться не могут. Да и меня постыдно стошнило на глазах у всех.

- Ладно. - успокаивающе потрепал я его по плечу. - Главное, что сам не встретился с ними. И не называй меня "сэр". Я не ранчер и не судья, к чему эта ненужная субординация. Зови меня Кантри.

- Хорошо, мистер Кантри. - доверчиво согласился Майк. И помявшись, добавил. - Они, кстати, Мэри увели.

- Кого?! - ахнул я. - Кто это? Их дочь?

- Неет. Это их лошадь. Она стояла вон там. - он указал на ещё одну постройку с распахнутыми настежь воротами. А их дочь сейчас за много миль отсюда. Она в этой... как это... школа для девочек...

- Женский пансион? - подсказал я.

- Да-да, женский пансион. - снова закивал Майк. И тут же опять поник. - Но она ещё не знает...

Час от часу не легче. Да уж, тяжело придётся бедной девчонке.

- Так это были заезжие грабители?

В глазах паренька снова мелькнул испуг:

- Нет. Их здесь все знают. И боятся. Даже шериф, мистер Кларк.

Понятно... Значит, какая-то шайка бандитов, озверевших от своей безнаказаности. Вот и вытворяют что хотят, держа в страхе местное население. Это даже хуже обычных грабителей.

Тем временем, скот, уже напившись, начал постепенно разбредаться по двору. Юный работник, спохватившись, вновь засуетился по двору, сгоняя их обратно в коралл. Я помог водворить парнокопытных на место.

- Что ж, удачи Майк. Думаю, дальше справишься?

- Да, сэ... мистер Кантри. - улыбнулся он. - Спасибо.

- Ну, тогда не унывай. - подмигнул я ему, взяв под уздцы Вихря.

Уже по дороге к городу, который виднелся впереди на равнине, где-то в четырёх милях, мне навстречу проехала запряжённая парой открытая повозка. На козлах сидел мрачный небритый тип в мятой шляпе-котелке. За спиной у него на соломенной подстилке покачивались два свежесколоченых гроба. На моё приветствие он равнодушно взглянул в мою сторону, ничего не ответив. Да и чёрт с ним. Я лишь слегка встряхнул поводья, позволяя Вихрю перейти на лёгкий галоп.

Город встретил меня ничуть не радушнее того гробовщика на дороге. На единственной улице с двумя рядами деревянных зданий не было ни души. Окна были наглухо закрыты ставнями, а некоторые и вовсе заколочены серыми досками внахлёст. В одном месте улицу отчасти преграждала покосившаяся одноосная телега без колеса, протянув уцелевшую оглоблю поперёк дороги. Судя по пыльной колее, её попросту объезжали, даже не пытаясь убрать. Ну и дыра. Задерживаться надолго я здесь точно не собирался.

Некоторые признаки жизни проявились возле салуна, который располагался в середине улицы. Основная часть населения, видимо, находилась сейчас возле той самой злополучной фермы. Здесь же остались лишь те, кого уже ничего в этой жизни не интересовало, кроме выпивки.

Спрыгнув с седла, я направился к навесу салуна поставить Вихря хоть в какую-то тень. Одна из створок пендельтюра во входном проёме была оторвана и стояла рядом, прислонённая к стене. Справа от входа сладко храпел какой-то местный пьянчужка. Вихря не устроила перспектива подобного соседства, он недовольно фыркнул и вышел из-под навеса обратно на солнцепёк.

- Ну как хочешь. - произнёс я и направился внутрь.

Уцелевшая вторая створка пендельтюра жалобно скрипнула несмазаными петлями. В нос тут же ударил стойкий запах прокуреного помещения, алкогольного перегара и скисшего пива. Посетителей было - раз-два и обчёлся, меньше десятка. Да и те, в основном, какие-то оборванцы, вроде того, который сейчас спал у входа. Некоторые что-то вяло обсуждали, двигая стаканами по обшарпаным столам. Но половина сидели, подперев ладонями голову и гипнотизируя мутным взглядом стоящие перед ними опустевшие бутылки.

Я прошёл к барной стойке и достав мелочь из кармана, попросил себе что-нибудь промочить горло. Угрюмый бармен с прилизаными сальными волосами и в мятом несвежем бельё небрежно стукнул залапаным стаканом об стойку и одним махом плеснул туда из бутылки. Я сделал небольшой глоток. Ну и пойло... Впрочем, чего ещё можно было ожидать от подобного заведения. Отставив стакан, я осторожно попытался завести непринуждённый разговор:

- Дружище, а что стряслось на ферме у Райерсонов.

Спросил, стараясь придать голосу обыденый тон. Но негромкие редкие разговоры местных завсегдатаев стихли мгновенно. Я буквально спиной почувствовал устремлённые в мою сторону взгляды. Затем в повисшей тишине, нарушаемой лишь редким жужанием мух, начали раздаваться отдельные приглушённые возгласы "Охотник за головами...", "Ещё один самоубийца!". Лицо бармена, и без того не сиявшее радушием, приняло вовсе отстранённо-замкнутое выражение. Тем не менее, от меня не ускользнуло, как он с тенью испуга украдкой стрельнул глазами куда-то вправо от меня. Я инстинктивно повернул голову в том же направлении. На засиженой мухами деревянной перегородке был прикреплён лист жёлтой дешёвой бумаги. Под зловеще черневшей надписью "Wanted!" были напечатаны два нечётких портрета.

"Шотландец Джозеф Перкинс, 32 года. Мексиканец-метис Сильвер Рамирес, 28 лет. Разыскиваются в пяти штатах за множественные убийства, изнасилования, вымогательства, грабежи, похищения с целью выкупа. Заочный приговор - смертная казнь. Вознаграждение за живых или мёртвых - 5000$"

- Ехал бы ты, парень, своей дорогой. - процедил бармен. - И чем дальше отсюда - тем лучше.

Тут на входе вновь скрипнула створка пендельтюра и он раздражённо крикнул кому-то:

- Скэнлон, я уже сказал - тебе хватит на сегодня!

Обернувшись, я увидел того самого пьянчужку, который до этого спал на улице. Теперь же он, шатаясь и натыкаясь на столы, неверной походкой направлялся сюда к стойке.

- Бадди, плесни в кредит...

- Ты ещё за прошлые не расплатился! Вали домой, проспись. Всё, разговор окончен. - по категоричному тону Скэнлон понял, что сегодня ему здесь уже ничего не светит.

- Свинья ты! - досадно сплюнул он на пол.

- Ах ты рвань! - возмутился бармен. В следующий момент в лоб пьянчужке упёрся ствол револьвера. - А ну катись к чёрту отсюда.

- Убери ствол. - вмешался я. И поподвинул страдальцу свой стакан - Держи, пей.

Тот какое-то время обалдело таращился на меня, затем взял предложеный виски и влил его в себя одним глотком. После чего, сверкнув глазами на бармена, молча направился на выход.

- И ты давай сваливай отсюда, раз пить не собираешься. - оскалился прилизаный стервец. - Здесь тебе не справочное бюро, поэтому не суй нос не в своё дело.

- Сам травись своим пойлом. - бросил я ему и не глядя, вышел из этой провонявшей рыгальни.

На улице неудачливый любитель выпить в долг стоял, облоктившись плечом об столбик навеса и справлял нужду. Не обращая на него внимания, я подправлял подпругу седла.

- Спасибо, что уважил старика.

- Не за что... - буркнул я через плечо. Беседовать у меня уже не было никакого желания.

- Ты не обижайся, но здесь никто не любит болтать лишнего. Своя шкура дороже. - пьяница закончил облегчаться и подошёл, оглядывая Вихря. - Хороший у тебя конь.

Я ничего не ответил на это. К чему пустые разговоры ни о чём.

- На охотника за головами ты не похож... - продолжал он. - На этих у меня глаз намётан. Но ты так смотрел на этот проклятый лист на стене. Не связывайся, парень. Пять тысяч, конечно, деньги хорошие... но эти двое - опасные звери. Потому здесь все и молчат. Из страха. Знаешь, что они сделали с Харланом?

- Кто это? - без интереса спросил я.

- Он был помощником шерифа Кларка. - Скэнлон кивком головы указал на противоположную сторону улицы. Там, под официальной пыльной вывеской висел на двери огромный ржавый замок. - С беднягой расправились только за то, что он повесил в салуне эту чёртову бумажку о розыске. Они вытащили его среди ночи из дома и приколотили железными скобами к стене. Заживо. Весь город слышал его вопли, но никто не осмелился высунуть нос на улицу. Когда поутру его обнаружили, парень уже испустил дух.

- За что они убили супружескую пару на ферме, может знаешь? - я стиснул зубы, подавляя вновь начавший разгораться огненный ком внутри.

- Отказались платить. Они приходили к ним. Дэвид, хозяин фермы, говорят, пригрозил им ружьём и велел убираться ко всем чертям...

Перед глазами вновь всплыла жуткая картина последствий побоища и старый винчестер, зажатый в мёртвой руке его владельца, так и не успевшего защитить свой дом от наглого вторжения.

- ...а какие у них доходы. Почти всё уходило на оплату банку за аренду земли. Да и соседям долги как-то возвращать нужно было. Те в своё время помогли им устроиться - кто деньгами, кто досками на постройку.

Теперь понятно, почему тот желчный был так раздражён, да и у других физиономии были не лучше. Всё имущество заберёт банк в качестве неустойки, а им достанется шиш с маслом. Хуже всех конечно придётся дочери убитых. Больше у неё нет ни родителей, ни дома.

- Как твоё имя? - поинтересовался я у него.

- Дик. Дик Скэнлон.

- Выпей за упокой их душ, Дик. - я протянул ему пятьдесят центов и не слушая благодарностей, рывком запрыгнул в седло. - А с этими я поквитаюсь, если доведётся встретиться...

* * * * * *

Довелось... Случайно всплывшее воспоминание увиденого год назад вытеснило последние остатки мысли уснуть сегодня.

Скольких несчастных они ещё успели убить, ограбить, обобрать за это время? Они уже не люди. Если в них когда и было что-то человечное, то уже давно сгнило без остатка. Это взбесившиеся звери, жадно упивающиеся кровью и чужими страданиями.

Я осторожно поправил одеяло Элиасу, усилием воли отгоняя непрошеные мысли о том, в кого он мог бы превратиться через пару лет под влиянием этих двоих. Если бы они конечно за это время не споили мальчишку насмерть. Бешенство заразительно... И чтобы предотвратить опасность его распространения, в первую очередь нужно уничтожить носителей. Лишь бы они с Бетси ничего не успели сделать...

XVI. Песня сорок пятого калибра

Небольшой квадратик окна тускло светился в ночи мерцающим огнём керосиновой лампы, коптящей в старой хижине у заброшеной каменоломни.

Элизабет непроизвольно вжалась в угол тесной пустой каморки, когда Сильвер в очередной раз заглянул сюда.

- Ну что, куколка, может сделаешь нам приятное? - его дыхание с запахом алкогольного перегара и дешёвого табака почти вплотную приблизилось к её лицу. Девушка с отвращением отвернулась, насколько это позволяла дощатая стена, в которую упирался её затылок. Но, казалось, это мерзкое смрадное облако окутало её с головы до ног. - Или ты ласки для своего дружка придерживаешь? Так они ему не пригодятся. Он уже сегодня вечером станет ужином для падальщиков. А тебя, если будешь хорошей девочкой, мы может быть и оставим в живых.

Грубые лапы бесцеремонно ухватились за верхний край корсета и рванули его в стороны. Но разорвать плотную сатиновую ткань оказалось не так просто. Швы затрещали, но выдержали. Перекрещеные шнурки завязки сзади болезненно впились в спину. Но Сильвера это не остановило. Он рывком оттащил несчастную пленницу от стены на пол и с животным сопением навалился сверху. Элизабет отчаяно сопротивлялась, чувствуя сквозь ткань платья, как что-то твёрдое больно уткнулось в промежность. Потная, омерзительно липкая пятерня, нагло проникнув под одежду, похотливо ощупывала бедро. Она закричала от невыносимого ужаса и отвращения и в беспомощной попытке хоть как-то защититься, вцепилась насильнику зубами в плечо.

- Кусаешься, стерва! - тяжёлый, как молот, удар в лицо разбил ей губы, рот наполнился солёной кровью. Но взбешённый ублюдок, не замечая этого, снова занёс кулак.

- Сильвер, мать твою, ты нас единственного залога лишить хочешь?! - влетевший в каморку Джо взял напарника в локтевой захват за шею и начал выволакивать его обратно в общее помещение хижины. Тот сначала не оказывал никакого сопротивления, но как только подельник ослабил хватку - вывернулся и засветил ему в левую скулу:

- Совсем охренел, урод?!

- А ты хочешь, чтобы он нас сразу прикончил? - огрызнулся Джо. - Если он заметит, что с девчонкой что-то не так, то разговаривать не станет!

- Что ты как баба пугливая. - презрительно сплюнул Сильвер на пол. - "Прикончил!" Да этот хлюпик перочиного ножика в руках не держал, не говоря уже про ствол. Ты рожу его смазливую видел?

С этими словами он подошёл к грубо сколоченому столу, на котором возвышалась наполовину опустошённая бутыль с виски и лежали искромсаные остатки копчёного окорока. Схватив бутыль за горловину и обливаясь, жадно сделал несколько глотков.

- Да, но он... - неуверено начал Джо...

- Ты опять за своё? - рявкнул Сильвер, оторвавшись от бутыли. - Растяпу-пастуха испугался?

- Забыл, как этот "растяпа" тебя бутылкой по голове угостил?! - у напарника наконец проснулось уязвлённое самолюбие.

- Закрой пасть!

На какое-то время в хижине повисло напряжённое молчание. Наконец Сильвер задумчиво протянул:

- Ты прав, слишком он резвый... - и покосившись на перегородку каморки, мотнул головой в сторону выхода, приглашая подельника продолжить разговор снаружи, без посторонних ушей.

* * * * * *

Силуэт небольшого каменного останца, именуемый Белой Скалой, с каждым моим шагом всё отчётливее вырисовывался на фоне скалистой гряды, расположеной в двух милях к востоку от города.

По сути, белого цвета в нём было не больше, чем в любом обычном камне, из которого состояло большинство скальных пород. С виду он напоминал одиноко торчащий гнилой зуб и служил своеобразным ориентиром, указывающим местоположение старой каменоломни, в которой когда-то добывали белый известняк. Отсюда, по всей видимости, и название скалы.

Выработку, по словам местных старожилов, забросили ещё до Гражданской войны и тишину обширного карьера позади останца вот уже лет тридцать не нарушали стуки кирок, скрип тачек и человеческие голоса. А ещё, со стороны скалы без помех просматривалась местность до города. Идеальная позиция для наблюдения... или для засады. Укрыться негде, если оттуда откроют стрельбу. Именно по этой причине я отправился сюда пешим. Меня опасность пулевых ранений не пугала, но Вихрь не был бессмертным. И подвергать его жизнь опасности - проще эти несчастные пару миль прошагать на своих двоих.

Несмотря на беспокойство и негативные воспоминания минувшей ночью, под утро мне всё же удалось уснуть - вторые сутки напряжения дали о себе знать.

Мистер Тейлор разбудил меня после полудня, не задавая лишних вопросов, но намекая, что Сьюзен, Джейн и Элиас ещё с утра отправились в город и скоро уже должны вернуться. Я без долгих сборов плеснул на лицо холодной водой из рукомойника, вытерся и достал из-под кровати припрятаную торбу. Уже внизу на выходе, Генри подошёл и крепко обнял меня:

- Что бы ни случилось, помни - мы тебя ждём.

До Белой Скалы оставалось уже меньше сотни ярдов, когда я перешёл на размереный шаг, стараясь унять нарастающее внутри волнение. Вес кобуры с револьвером у правого бедра хоть и придавал некоторое чувство уверености, но всё же... Чёрт возьми, я впервые испытывал подобный давящий страх. Страх на уровне животного инстинкта - цепкий, сковывающий движения...

Мысленно, я уже готов был их даже не преследовать, если они без подвохов согласятся отпустить Бетси. И пусть катятся ко всем чертям в любую сторону. Но что, если они её уже... Заткнись! Лучше не думай о подобном.

Тридцать ярдов. Ржаво-серая громада останца возвышалась передо мной в мрачном безмолвии. Я сделал ещё несколько шагов и остановился. Если они здесь, то не видеть меня было уже попросту невозможно: каменистая площадка у подножья скалы просматривалась как на ладони.

Справа, за ребристым выступом послышался шорох. Моя рука рефлексивно легла на рукоятку кольта, готовая в любой момент выхватить его из кобуры. Из-за скалы медленным неувереным шагом вышла Элизабет. Бледная, с растрёпаными волосами, с испуганым растеряным взглядом. Да плевать. Главное - жива!

- Бетси... - облегчённо выдохнул я. - Иди сюда скорей. Не бойся, всё хорошо, я пришёл!

- Не так быстро, парень. - послышалось левее. В том месте у скальной стены уже стоял Джо, направив на меня дула сразу двух пушек.

За спиной Элизабет чёрной тенью нарисовался Сильвер, упирая ей в поясницу ствол ремингтона.

- Руки! - угрожающе процедил он. - Убрал от пояса. Держи их так, чтобы мы видели.

Попался... Заманили, как бычка-трёхлетка в загон на убой...

- Хорошо-хорошо. - примирительно выставил я открытые ладони. - Девушку только отпустите, она-то здесь при чём?

- Чтобы ты не брыкался. - ощерил Сильвер жёлтые прокуреные зубы. - Джо, забери у него ствол.

Краем глаза я заметил, как от лица Джо мгновенно отлила кровь. Он растеряно переступил с ноги на ногу, не решаясь двинуться в мою сторону.

- Джо, твою мать, чего застыл? - в голосе Сильвера уже прорвалось раздражение. - А ты не вздумай дёргаться. Если хоть чихнёшь без спроса - твоя подружка труп!

Я ничего на это не ответил, но почувствовал, как внутри начинает разгораться знакомое ощущение. Только не сейчас! Если ЭТО вырвется наружу, то Бетси навсегда окажется запертой внутри меня. Вместе с этими выродками. Ещё только их мне там не хватало.

Джо, сделавший было несмелый шаг, растерял последние остатки решительности.

- Сильвер, он опять светится! Я же тебе говорил. - заорал он в испуге, обливаясь пОтом.

- Я тебя самого сейчас пристрелю! - взревел тот, чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля. - Отбери у него пушку, я сказал!

- Да пошёл ты! Сам забирай, раз такой смелый.

Сильвер зарычал в бессильной ярости и ухватив Бетси за волосы, оттянул её голову назад:

- Стой смирно, тварь!

Девушка вскрикнула и изловчившись, пнула садиста каблучком туфли под колено. Сильвер скривился в злобно-страдальческой гримасе и на какой-то момент ослабил хватку. Элизабет мгновенно вырвалась и побежала ко мне. Джо, опустив оружие, растеряно переводил взгляд с убегающей пленницы на согнувшегося от боли напарника.

- Давай, Бетси, ещё немного... - когда она будет за моей спиной, они до неё больше не доберутся.

Она уже была в двух шагах от меня, когда болевой приступ начал отпускать Сильвера.

- Сука! - рявкнул он и вскинул револьвер. Его ремингтон харкнул короткой пороховой вспышкой и Бетси отбросило прямо на меня.

Я отчаяно прижал её к себе, но она бессильно повисла в моих объятиях.

НЕЕЕТ!!!

Элизабет взглянула на меня уже затуманеными глазами, веки её безвольно опустились и она медленно сползла на землю.

На грани слуха, откуда-то издалека донеслось множественное эхо встревоженых голосов. Они стремительно нарастали, заполняя собой пространство. Я уже знал, что это предвещает... Ну уж нет! Этим двоим там не место. Бегущие секунды начали застывать, как вязкая патока, окружающие детали замедлились в движении...

- Сильвер, твою мать, ты что сделал?! - голос Джо был уже близок к истерике.

Тот, сам не ожидавший такого поворота, недоумённо смотрел на тело девушки, лежащей у моих ног и пытаясь сообразить, как теперь быть без живого щита. Я рывком выдернул из кобуры кольт, ребром ладони взвёл курок и надавил на спуск. Сильвера подбросило на месте и пластом грохнуло на камни. Эхо выстрела ещё металось в неровностях Белой скалы, когда вторая пуля уложила и его подельника. Джо рухнул беззвучно, как подкошеный, даже не успев понять, что мёртв.

Встревоженые голоса внезапно перекрыл пронзительный звук, напоминающий яростный крик хищника, упустившего добычу. Но тут же утих так же стремительно, как и возник. А вместе с ними и голоса внутри...

Сквозь распадающуюся пелену пробился предсмертный хрип Сильвера, который бился в агонии на пыльной земле. Пуля навылет прошила ему шею, разорвав одну из артерий. Ударившая фонтаном кровь забрызгала его до пояса и теперь пульсирующими толчками обильно поливала сухие камни под ним.

Джо упокоился мгновенно и лежал, запрокинув щетинистый подбородок. На груди его серого жилета с левой стороны медленно расплывалось вишнёво-тёмное пятно.

Вот и всё... Пальцы, до боли стиснувшие рукоять кольта, бессильно разжались и револьвер с глухим стуком упал в пыль. Осознание содеяного начало неотвратимо проступать сквозь плавающий в голове туман...

Я совершил убийство... непреднамеренно. По крайней мере, думаю, что до того, как их тела повалились на землю и забрызгали её кровью, я воспринимал бы это так. Но когда это случилось, я понял, что хотел этого.

Хотя мне словно бы и было трудно смириться с этим в некоторой мере.

Бессмертному странно осознавать смерть. Не только потому, что из-за моего превосходства над нею, парадоксально, опасаюсь её, но и... я ведь не должен причинять людям вред?

Я материализовался на Земле, чтобы порождать в их душах эмоции радости и счастья. Моя музыка исцеляет человека морально, в то время, как меня самого она способна исцелить ещё и физически. Моё предназначение - в исцелении. А не в том, чтобы калечить кого-то...

Убивать кого-то.

Но реальность этого мира превращает свет внутри меня во мрак.

Мрак... Он жаждет уничтожать...

Я сидел на пыльной земле, прижимая к себе безжизненное тело Элизабет и бессмысленно смотрел вперёд... За что? К чему были все эти усилия, если всё равно не сумел спасти?

Мой дар позволял мне исцелять собственные телесные раны, даже самые смертельные. Но он не мог позволить делать это с другими. Ну почему так?! Почему он был направлен только забирать? И почему не наоборот? Да, именно! Лучше бы я умел мгновенно заживлять раны других, но при этом сам был бы физически уязвим. Что хорошего в вечной жизни? Вечно видеть, как страдают и умирают окружающие - и в частности, те, кто стал тебе дорог? Да это ещё хуже, чем смерть.

Ладонью левой руки я придерживал её голову, поглаживая пальцами спутаные, но всё ещё мягкие шелковистые пряди волос. Которые ещё недавно так грубо хватал своей поганой пятернёй этот выродок, валяющийся сейчас там, на камнях, с простреленой глоткой. Под кистью другой руки ощущалось мокрое липкое пятно крови, пропитавшей на спине ткань её корсета.

Сущность внутри меня в этот момент вновь отыгрывалась на пленённых душах, пронзая своим жалом языка очередного беднягу. Тот издал едва слышный девичий стон...

ЧТО?!.. Бетси!..

Очнувшись от своих горестных внутренних созерцаний, я посмотрел на неё. На бледном лице проступил еле заметный розоватый оттенок. Всё ещё не веря, я торопливо принялся нащупывать пульс у неё на шее. Под тонкой нежной кожей ощутились слабые толчки. Жива! Господи, ЖИВА! Только бы успеть, до города ведь две мили. Я сдёрнул свой шейный платок и принялся заталкивать его под нижний край корсета, стараясь хоть как-то прикрыть ей рану. Некогда возиться с этой непонятной хитрой шнуровкой...

Вечерние посиделки в салуне проходили в своей привычной атмосфере. Здешние завсегдатаи резались в покер или обменивались новостями местного значения, запивая их изрядными дозами виски или пива. И всё это под ритмичную мелодию, которую усердно наигрывал на фисгармонии пожилой сутуловатый тапёр в полинялом фраке.

Неожиданно со стороны входа послышался резкий крик. Все присутствующие разом повернули головы в ту сторону. Музыка оборвалась на середине ноты. Кричал молодой помощник бакалейщика. Одной рукой он придерживал створку пендельтюра, другой указывал куда-то на улицу:

- Ребята! Там... - продолжал он тыкать пальцем в пространство позади себя.

Посередине улицы, упираясь коленями в землю, сидел золотоволосый паренёк-ковбой с глазами цвета безоблачного неба. На руках у него, безжизненно откинув голову, лежала та самая девушка, которая с недавних пор прислуживала в этом салуне. Он повернул голову навстречу высыпавшей на улицу толпе. Его запылённое лицо от нижних век до скул пересекали две мокрые дорожки.

- Помогите... - смог лишь выдавить он. - Доктора...

XVII. Закат над прерией

Оранжево-красный солнечный диск висел над западной стороной горизонта, резко очерчивая силуэты дальних останцев и гигантских кактусов, расставленых по пространству прерии, как загадочные ориентиры.

Вихрь неспешно ступал копытами, неся на себе юную неопытную всадницу. Впрочем - не такую уже и неопытную: за два месяца Джейн уже научилась уверено сидеть в мужском седле. Без испуганых девичьих ахов и попыток ухватиться руками за воздух, как это было во время наших первых верховых прогулок. Тем не менее, я шёл рядом, держась возле правого стремени, зная, что ей так спокойнее.

Заметил, что в этот раз Джейн собирается с мыслями что-то сказать, но никак не может решиться. Стараясь отвлечь её от напряжённых мыслей, я начал рассказывать одну забавную на мой взгляд историю, которая приключилась со мной на юге Орегона два года назад... Но поймав её рассеяный взгляд, неловко замолк на полуслове. М-да...

- Дядя Кантри... Ты ведь хочешь уехать? - тихо произнесла Джейн.

Ох... Всё-таки девичье сердце не обманешь. В ответ я с виноватой лёгкой улыбкой лишь развёл руками. Мол, что поделаешь.

- Но зачем?! Тебя же ведь никто не гонит. Отец с мамой уже давно тебя воспринимают не только как постояльца.

Девушка не преувеличивала. Мистер и миссис Тейлор действительно об этом высказались через два дня после моей кровавой дуэли у Белой скалы.

Тот, казалось бы, обыденый вечер впоследствии на неделю всполошил немногочисленное население городка. Бетси, к счастью, выжила, благодаря своевременному вмешательству местного врача, хорошо знавшего своё дело - что было редкостью для подобных краев...

Секунду или две все ошеломлённо молчали. Затем, удивлённые, недоумённые и любопытствующие возгласы ппосыпались, как из худого мешка. "Да это же тот парень, что позавчера отбил мальчишку у тех двоих!", "Угостил Сильвера бутылкой по голове...", "Что с ней? Она ранена?", "Мертва?", "Господи, да пошлите же кто-нибудь за мистером Лоуренсом! И принесите что-нибудь, скатерть или одеяло..." Последнее было, пожалуй, единственным разумным предложением из всего услышаного.

За всё время, которое я её пронёс на руках, Бетси не издала больше ни звука и я боялся теперь допустить страшную мысль. Мышцы сводило от напряжения, но я продолжал удерживать её тело. Мне казалось, что если сейчас разожму руки, то моя надежда, едва затеплившаяся там, у Белой скалы, погаснет безвозвратно.

- Ну-ка разойдитесь, бездельники! - послышался ворчливый, но довольно приятный успокаивающий голос. Передо мной присел благообразный старичок в пенсне и с аккуратно подстриженой бородкой.

- Молодой человек, мне нужно её осмотреть. - мягко сказал он, глядя мне в глаза. - Не бойтесь, давайте уложим вашу даму сюда.

Расстеленое одеяло уже лежало на земле справа от меня. Я бережно опустил на него Элизабет, с трудом заставив себя разогнуть пальцы.

- Несите под навес. - распорядился старичок. - Да тише, не трясите вы её так!

Похоже это и был мистер Лоуренс, местный доктор. Который, по всей видимости, пользовался здесь немалым почтением.

Уже под навесом салуна по его указанию Элизабет осторожно перевернули на живот, уложив голову набок. Старичок достал из принесённого с собой саквояжа стетоскоп.