Песня Глубины

Глава 1

Глава 1

Николай смотрел на серую, безбрежную гладь воды и впервые за долгие месяцы чувствовал, что на груди становится легко. Здесь не будет ни голосов, ни лиц, ни вопросов. Только камень, море и свет маяка.

Моторный бот, тяжело переваливаясь на волнах, ткнулся носом в шаткий деревянный причал у подножия утёса. Николай ступил на доски — и сразу почувствовал, как подошвы тяжелых ботинок скользнули по мокрым бурым водорослям. Поджарый матрос с лодки, не говоря ни слова, быстро и со знанием дела начал выгружать ящики с провизией на причал. Остров встретил пронзительным, пахнущим солью и водорослями ветром, который мгновенно забрался под воротник шинели.

На краю скалы, у начала вырубленной в камне крутой тропы, его ждал предыдущий смотритель. Родионов стоял, ссутулившись и засунув руки глубоко в карманы засаленного брезентового плаща. Его лицо, иссушенное солеными ветрами, казалось серым, словно выцветшим изнутри. Под глазами залегли глубокие черные тени. Взгляд метался от приближающегося Николая к катеру и обратно — не испуганно, но с тупым, механическим нетерпением человека, который уже не здесь.

— Прибыл, значит, — вместо приветствия выдавил Родионов хриплым, безжизненным голосом. — Вовремя.

— Николай, — представился новый смотритель, протягивая руку в шерстяной перчатке.

Родионов проигнорировал жест. Он судорожно вытащил из-за пазухи тяжелую связку ключей и сунул её Николаю в грудь. Николай машинально сжал пальцы. Металл был холодным даже сквозь перчатку — неприятно холодным, словно его только что подняли со дна колодца. Связка оказалась тяжелее, чем следовало.

— Журнал на столе в радиорубке. Записи до сегодняшнего утра внесены. Керосин в подсобке. Дизель заправлен. Генератор работает. Лампа исправна, — Родионов говорил быстро, глотая окончания слов. Он уже сделал шаг мимо Николая, спускаясь к причалу.

— Подождите, — Николай растерянно обернулся, прижимая к себе связку ключей. — А как же обход? Вы должны передать мне объект по инструкции. Я должен понять, как тут всё устроено. Есть какие-то особые…

Родионов остановился, но не повернулся. Его плечи под плащом мелко задрожали.

— Маяк горит. Всё в порядке. Делай свою работу, парень. И… — он запнулся, шумно втянув носом холодный воздух, — держи двери запертыми. Ветер здесь дурной.

Он не дал Николаю ответить. Почти бегом, неловко балансируя на скользких ступенях, Родионов бросился вниз. Он буквально запрыгнул на борт ещё до того, как матрос успел расположить последний ящик. Из рубки высунулся растерянный капитан, бросил на Николая быстрый и растерянный взгляд. Николай развёл руками, Родионов что-то начал кричать капитану и тот сразу дал задний ход. Катер начал отчаливать.

Николай подошёл к краю обрыва. Бот разворачивался, дизель натужно ревел. Родионов стоял на корме вглядываясь в остров. У него даже нет с собой вещей — подумал Николай. Серая посудина быстро пошла прочь — и почти сразу туман сомкнулся за её кормой. Не растворилась в дымке постепенно, а будто стёрлась, поглощенная густой, неподвижной мглой. Рокот мотора оборвался резко.

В душе было мерзко, не так он представлял себе их встречу. В голове он рисовал картины, как более опытный смотритель с отеческим теплом проведёт инструктаж, покажет маяк и поведает о тонкостях механизмов, с которыми ему предстоит работать целый месяц. Потом он пожмёт руку, пожелает удачи и смотрители простятся, сказав друг другу добрые напутствия.

Здесь же был полный провал в общении, какая-то неловкость и суетливость, Родионов даже не взглянул на сменщика толком. Надо было настоять на своём. Может этот старик натворил что-то с оборудованием, скинув всё на следующего смотрителя.

Наверное он просто устал, но всё же привкус остался неприятный.

Меж тем ветер стих. Наступила тишина. Она была слишком странной. Слишком плотной. Она давила на барабанные перепонки, заставляя слышать собственное сердцебиение — гулкое, неровное, слишком громкое. Ветер, который только что хлестал в лицо, стих мгновенно и абсолютно. Николай сделал вдох — и услышал, как воздух со свистом входит в лёгкие. Звук показался неприличным в этой неестественной тишине.

Он обернулся. Над ним нависала чёрная масса утёса — огромная, монолитная громада гранита, уходящая вверх к низкому серому небу. На её вершине, словно перст, указующий в пустоту, торчал узкий столб маяка. «Перст судьбы» — прозвучала заезженная, ничего не значащая фраза в его голове. Николай стоял у подножия каменного исполина, и вдруг почувствовал не облегчение, а нечто совсем иное — тяжесть. Словно что-то громадное смотрело на него сверху вниз.

– Вот оно. То, чего я хотел.

Он сжал в руке связку ключей, поднял баул на плечо и начал подъём.

Лестница была вырублена прямо в теле скалы — грубые, неровные ступени, покрытые влажным налётом. С каждым шагом Николай чувствовал, как стена утёса нависает справа, прижимает к узкой тропе. Камень был холодным и шершавым. Временами приходилось упираться ладонью в гранитную поверхность, чтобы не поскользнуться, и каждый раз пальцы находили мелкие трещины, сочащиеся влагой, шершавые наросты лишайника, неровные углубления.

Он поднимался медленно, тяжело дыша. Сердце колотилось слишком сильно — то ли от непривычной нагрузки после долгой дороги, то ли от холода, то ли от чего-то ещё. Воздух здесь был невкусным, пахнущим старым железом и мокрым камнем и водорослями, которые слишком долго пролежали на суше.

Он остановился на середине подъёма, чтобы перевести дыхание. Прислонился плечом к стене — и замер.

Камень словно… вибрировал. Едва заметно. Медленно. Ритмично. Николай прислушался — и услышал. Очень тихо, почти на грани слышимости, из глубины скалы доносился долгий, протяжный звук. Ни скрип, ни стон — что-то среднее. Словно камень оседал и приподнимался. Словно каменная масса под его ногами и над его головой дышала.

Он прислушался и попытался найти объяснение. Так бывает, когда в скалах есть сквозные отверстия, которые с шумом выпускают воздух при волнении моря.

– Просто ветер в трещинах. Просто давление воды в порах породы.

Но ветра не было.

Николай заставил себя продолжить подъём. Шаг. Ещё шаг. Дыхание сбилось, и он поймал себя на том, что пытается дышать в такт глухим ударам прибоя внизу. Вдох — волна накатывает. Выдох — волна откатывается. Он вошёл в ритм с волнами.

Наконец он поднялся на последнюю ступень.

Перед ним, массивная и тёмная, стояла дверь маяка — толстый дуб, почерневший от времени и влаги, с кованой железной ручкой. Николай вытащил связку ключей. Пальцы нащупали нужный — обычный, тяжёлый, с квадратной головкой, — но прежде чем вставить его в замочную скважину, на мгновение задержались на другом ключе в связке, он отличался от остальных. Большой. Со странной бородкой, позеленевший от времени и от тяжелого, для всех здешних металлов, сырого воздуха.

– Для чего он?

Новый смотритель сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в теле, и отпер дверь.

***

Внутри круглой башни маяка царил полумрак, густой и холодный, пропитанный запахами старой олифы, керосина и застоявшейся сырости. Николай оставил баул в тесной жилой комнатке на первом ярусе и сразу спустился вниз. Надо всё в первую очередь проверить. Родионов, будь он неладен, сбежал, наверняка оставив ему какие-нибудь неприятные сюрпризы.

Он зажёг ураганный фонарь и спустился по вырубленным в камне ступеням в подвал. Внизу, как и ожидалось, стоял дизельный генератор — старый, но на вид исправный. Николай проверил уровень в баке, осмотрел его — всё было в порядке. Двигатель работал ровно, без стука и перебоев, характерное гудение заполняло пространство. Счётчик показывал нормальный расход. Он проверил ещё раз — всё совпадало.

На полке у стены лежали журналы дежурств. Николай сел на перевёрнутый ящик и полистал последние записи. Родионов вёл учёт аккуратно: расход керосина, часы работы, мелкие замечания. Цифры сходились с показаниями счётчика. Никаких следов саботажа или перерасчёта. Последние две недели записей показались Николаю слишком сжатыми и техничными, что-то изменилось в том как Родионов писал журнал.

Он закрыл журнал и поднялся, собираясь уходить. И только тогда заметил, что бочки с керосином стоят слишком ровно. Пять штук — в ряд, как по линейке. Шестая возвышалась над остальными на ладонь. Она стояла не на самом полу, а словно на поддоне.

Николай подошёл ближе. Бочка была тяжёлой, но он сдвинул её в сторону. Под ней оказалась металлическая плита, вмурованная в камень. То ли чугунная, то ли медная. Стыков почти не было видно. Металл переходил в породу без швов. Поверхность покрывали барельефы — сложные спирали; узор напоминал оптическую иллюзию. Он аккуратно отодвинул рядом стоящие бочки, насколько это было возможно в подвальной тесноте, и снова присел у плиты.

Он помнил план маяка. Здесь не должно было быть ничего, кроме скалы.

В центре плиты зияла узкая щель. Николай сунул руку в карман шинели и нащупал связку ключей. Бородка одного из них идеально подходила к щели. Спокойствие, которое он приобрёл после тщательной проверки маяка, начало улетучиваться. Откуда здесь эта потайная дверь? Может, какой-то недокументированный погреб для хранения контрабанды или банального алкоголя, для коротания долгих и унылых вечеров. Он сглотнул. Никакого алкоголя на посту. Больше вообще никакого алкоголя.

Николай медленно убрал ключи обратно в карман и начал задвигать бочки на место. Делал это аккуратно, как делали до него. Когда работа была закончена, он поднялся наверх, запер дверь подвала.

Следующие несколько часов ушли на проверку запасов, переноску ящиков с провизией и расстановку вещей. Он ещё раз обошёл все помещения, проверил оборудование, убедился, что всё на своих местах. К вечеру тело ныло от усталости: плечи горели от тяжести, пальцы были в ссадинах от ржавого металла и грубого дерева. Николай поднялся в жилую комнатку, разделся и повалился на узкую койку. Пружины скрипнули под весом. Он лежал, глядя в потемневший потолок, и думал, что вот оно — первый день службы. Месяц впереди, ответственность, но и свобода. Радость от этого тихого, ровного начала слегка теплилась в груди, но где-то рядом, не отпуская, тихо ворочалась и тревога — лёгкая, почти неосязаемая. Фонарь на столе догорал, наполняя комнату привычным запахом керосина и старого дерева. Кажется, всё складывалось хорошо.

***

Первые дни на маяке оказались удивительно простыми. Николай быстро вошел в ритм, который, казалось, был выбит в саму структуру здания — подъем с рассветом, проверка механизма, чистка линз, записи в журнал. Все действия укладывались в четкий распорядок, которого придерживались все смотрители.

Маяк требовал постоянного внимания, но не изматывал. Николай проверял исправность вращающегося механизма, смазывал шестерни густой темной смазкой, которая пахла нефтью. Протирал линзы мягкой замшей, наблюдая, как на их гранях преломляется дневной свет. Записывал в потрепанный журнал погодные условия, направление ветра, видимость, редкие силуэты проходящих судов на горизонте.

«День первый. Ясно. Ветер северо-западный, 3 м/с. Видимость отличная. В 14:31 прошел траулер, курс юго-восточный.»

Записи получались подробными, почти педантичными. Николай заполнял строки аккуратным почерком, стараясь не ударить в грязь лицом перед невидимыми предшественниками, чьи записи заполняли предыдущие страницы журнала.

На третий день в водяном насосе порвалась мембрана. Николай спустился в техническое помещение, разобрал механизм, заменил изношенную резину на новую из запасного комплекта и убедился, что течи больше нет. К вечеру насос снова работал ровно, его мерное постукивание вплелось в общий фон маячных звуков.

Эти звуки быстро стали частью тишины. Скрип вращающегося механизма наверху. Шипение керосиновой лампы. Постоянный ветер, застревавший в щелях каменной глыбы. Шум волн у подножия скалы. Николай перестал их замечать так же, как человек не слышит собственного дыхания или тиканья часов.

Вечерами, когда маяк не требовал присмотра, Николай садился в кресло у окна с книгой. На полке в жилом помещении обнаружилась небольшая библиотека — очевидно, собранная несколькими поколениями смотрителей. Потрепанные тома с пожелтевшими страницами и размытыми от соленого воздуха обложками.

«Граф Монте-Кристо». «Остров сокровищ». «Одиссея капитана Блада».

Забавно — все книги были о море, побегах, приключениях. Будто моря за стенами было недостаточно. Николай читал о замке Иф, держа в руках кружку чая, и порой ловил себя на мысли, что сам добровольно выбрал уединение не менее полное, чем у узника Дюма. Только его камера была просторнее, современнее и с лучшим видом.

На полях некоторых страниц виднелись пометки карандашом — короткие реплики прошлых читателей. Николай не добавлял своих — казалось неправильным вторгаться в этот молчаливый диалог людей, которых он никогда не встретит.

«День четвертый. Переменная облачность. Ветер западный, 4-5 м/с. Видимость хорошая. Судов не наблюдалось. Заменил мембрану в насосе.»

Записи становились короче. Николай обнаружил, что дни начали сливаться — не неприятно, скорее успокаивающе. Подъем, проверка, полировка, записи, ремонт, чтение, сон. Подъем, проверка, полировка. Серое небо над серым морем. Ветер с запада. Ветер с северо-запада. Облачность. Туман к утру, рассеявшийся к полудню. Включить наутофон. Выключить свет.

Погода постепенно портилась — настолько медленно, что это было заметно только по записям в журнале. Облака висели все ниже. Море темнело, теряя последние оттенки синевы, становясь цвета серого камня. Волны у подножия скалы били сильнее, их шум стал громче, настойчивее.

Николай спускался в подвал за инструментами, за запчастями, за банками с краской. Проходил мимо массивной плиты в дальнем углу, не замечая её. Она была просто частью подвала, как стеллажи с припасами или бочки с керосином. Он про неё забыл.

«День шестой. Пасмурно. Ветер С-З 6 м/с. Видимость удовлетворительная. Давление падает.»

Он готовил по расписанию — консервы, сухари, крепкий чай. Иногда забывал поесть, увлекшись очередной главой, и отрывался только когда в животе начинало сосать от голода. Дни становились короче. Маяк приходилось включать всё раньше. Серый рассвет перетекал в серый полдень, в серый закат, почти неразличимые между собой.

На седьмой день, выйдя на галерею для вечерней проверки, Николай замер.

Море было спокойным — слишком спокойным. Тяжелым, маслянистым, с какой-то неправильной неподвижностью. Волны накатывали медленно, лениво, будто через силу.

Но на горизонте, там, где обычно серое море сливалось с серым небом в единое полотно, появилась темная полоса.

Не облака. Стена.

Граница между тусклым светом умирающего дня и почти чернильной тьмой. Она тянулась вдоль всего горизонта, неровная, клубящаяся, медленно, но неотвратимо движущаяся к маяку.

Николай стоял и смотрел на приближающийся шторм. Не страх — еще не страх — но предчувствие. Неделя спокойствия, серой рутины и монотонности закончилась.

Он вернулся внутрь, сел за стол, открыл журнал.

«День седьмой. Приближается шторм. Проверил крепление ставен и запасы керосина.»

Поставил точку, закрыл журнал.

— Надо бы перечитать инструкции на случай шторма.

Он снова взглянул в окно. Темная стена стала ближе.

Глава 2

Дождь колотил по стёклам фонарного собора с такой силой, словно в них горстями швыряли мелкую гальку. Николай стоял у окна, вцепившись пальцами в подоконник. Маяк содрогался. Вспышки молний на мгновение вырывали из непроглядной тьмы беснующийся океан — вздыбленные, покрытые пеной хребты волн, которые с разбегу разбивались о скалы. Отражаясь от чёрной воды, луч маяка казался слабой, дрожащей на ветру световой стрелой, бесполезной против черного щита стихии.

Шторм начался ещё на закате, и с каждым часом его ярость только росла. Ветер бился в металлический купол фонаря, выл в вентиляционных отдушинах, переходя от пронзительного визга к глухому, утробному рычанию. Сильные порывы то и дело глушили генератор, старые батареи держали электричество, но Николаю то и дело приходилось запускать его.

Поначалу это был обычный штормовой шум — хаотичный, оглушительный, давящий на барабанные перепонки. Но ближе к полуночи Николай стал замечать странность.

Он поймал себя на том, что его тело качается в такт какому-то невидимому маятнику. Сердце, дыхание, движения головы — всё было подчинено звуку неслышного метронома.

В грохоте бури проступил ритм.

Каждый удар тяжёлой волны о гранитный фундамент утёса отзывался тяжёлым, низким рокотом. Но этот рокот больше не затихал в паузах. Он подхватывался другим звуком — тягучим гулом, который поднимался не снаружи, а изнутри самой башни. Звук шёл снизу, из тёмного зева винтовой лестницы, уходящей глубоко в тело скалы. Он вибрировал в чугунных ступенях, поднимался по полым стенам и щекотал подошвы сапог.

Николай подошёл к ограждению внутренней шахты маяка и заглянул вниз. Темнота там казалась плотной, почти осязаемой. Из глубины тянуло сыростью, солью и дизельным выхлопом.

Но ещё был гул.

Этот гул больше не казался случайным резонансом ветра в трубе. Он дрожал на грани человеческого восприятия, то опускаясь до инфразвука, от которого ныло в груди, то поднимаясь до тоскливой, тягучей ноты. На этот фундамент накладывался свист ветра в щелях. Сливаясь вместе, они создавали пугающую иллюзию.

Николаю казалось, что он слышит хор.

Тысячи голосов — беззвучных — выводили бесконечную, лишённую слов мелодию. Она подчинялась строгому, медленному ритму бьющихся о скалы волн. Раз — тяжёлый, сотрясающий камни удар океана. Два — протяжный, вибрирующий вздох из глубины маяка. Три — рассыпающийся свист ветра, похожий на безумный выдох или шёпот.

Все предыдущие дни жизни на маяке, особенно ночью, он слышал необычные звуки — волны, ветер, скрип механизмов и треск генератора создавали своеобразную симфонию, которая непрерывно звучала в стенах маяка. Тихий, монотонный гул со множеством инструментов не стихал ни на минуту. Осознать этот звук можно было, только выйдя на улицу.

Он зажмурился и потряс головой, пытаясь отогнать наваждение. «Это просто усталость», — повторил он про себя, сжав виски ладонями. «Просто акустика. Пустая башня, шторм, замкнутое пространство. Железо и камень всегда резонируют».

Николай напрягся, пытался перезапустить свой слух. Он открывал рот, зевал, тряс головой. Пение не прекращалось. Напротив, оно стало отчётливее. Теперь в нём угадывалась пугающая, противоестественная гармония. Мелодия была чуждой, построенной на непривычных уху интервалах, но в её нечеловеческой монотонности крылась странная, отталкивающая красота.

Николай сделал шаг назад от края шахты, но его взгляд по-прежнему был прикован к темноте, уходящей вниз. Там, на самом дне, под подвалом маяка есть дверь. Он забыл о ней. Но она там есть, и звук идёт именно оттуда.

***

Шторм набирал силу с каждым часом. К десяти вечера ветер уже не выл — он ревел, словно живое существо, бросаясь на маяк с яростью обезумевшего зверя. Николай метался между этажами, впервые коря себя за то, что согласился на эту смену.

Сначала вылетел предохранитель на главном щите. Он взбежал по винтовой лестнице в рубку, нашарил нужный патрон дрожащими пальцами, вернул систему к жизни. Едва спустился обратно в жилые помещения, как что-то с грохотом ударило в окно столовой. Николай выругался, схватил фонарь, бросился проверять — целое, только трещина паутиной разошлась по углу. Заклеил липкой лентой, что была под рукой.

В одиннадцать генератор начал работать с перебоями. Давление масла скакало, стрелка на манометре металась, как сумасшедшая. Николай спустился в подвал, где чугунное чудовище дизеля гудело и вибрировало, сотрясая бетонный пол. Он подкрутил клапан, долил горючего, протёр испарину на генераторе.

Поднялся наверх. Проверил, не сорвало ли что-нибудь снаружи — насколько можно было разглядеть сквозь хлещущий дождь и пену. Обошёл помещения с фонарём. Всё на месте.

После полуночи Николай буквально упал на кровать в своей каморке. Рубашка прилипла к спине — он вспотел, несмотря на пронизывающий холод, который просачивался сквозь окна и дверь маяка. Николай зарылся в одеяла, накрылся подушкой. Закрыл глаза. Шторм грохотал и ревел. Генератор гудел этажом ниже. Маяк скрипел и постанывал, словно старый корабль в открытом море.

Пятнадцать минут. Может быть, двадцать.

Николай вскочил с постели, сердце колотилось. Генератор. Надо проверить генератор. А вдруг опять давление? А вдруг заглох? Он натянул ботинки, не зашнуровывая, схватил фонарь и побрёл вниз по лестнице, спотыкаясь от усталости.

Генератор работал. Кряхтел, ему было тяжело, но он работал.

Николай постоял рядом, качаясь на месте, силясь сообразить, зачем он вообще спустился. Вернулся наверх. Лёг. Закрыл глаза.

Десять минут.

Окна. Вдруг ещё что-то прилетело. Вдруг выбило стекло, а он не услышал за грохотом шторма. Николай поднялся, обошёл все комнаты, посветил фонарём в каждое окно. Целы. Все целы.

Вернулся в каморку. Упал на кровать. Сознание начало расплываться, тонуть в густом тумане усталости. Шторм, ветер. Генератор гудел. Маяк вибрировал, а Николай — словно жертва в брюхе этого клокочущего зверя.

Он провалился в забытьё.

И обнаружил себя стоящим посреди холодного подвала.

Не помнил, как спустился. Не помнил, зачем. Генератор работал ровно — он слышал его мерный гул у себя за спиной. Фонаря в руке не было. Но откуда-то лился тусклый свет — блёклые вспышки далёких молний, проникавшие сквозь узкое вентиляционное оконце.

Шторм снаружи утих. Вернее, его ярость превратилась в глубокий, утробный гул, вибрирующий где-то на периферии.

Прямо перед ним, на бетонном полу, лежал потайной люк.

Николай моргнул. Зачем он здесь?

Но тревога, которая гнала его вверх и вниз всю ночь, куда-то исчезла. Вместо неё в груди разлилось странное, почти блаженное спокойствие. Усталость отступила. Страх — тоже. Осталось только кристально чистое, непреодолимое желание.

Николай подошёл ближе. Босые ступни — а когда он успел разуться? — приятно холодил бетонный пол. Он наклонился, ухватился за тяжёлое кольцо и потянул его на себя. Ключ уже был вставлен. Он не помнил, чтобы вставлял его. Вопреки ожиданиям, люк поддался без малейшего усилия. Тяжёлая, металлическая крышка поднялась бесшумно.

Из открывшегося зева пахнуло прохладой, солёными брызгами и застоявшимся, древним запахом мокрого камня. Там, внизу, не было дна. Только абсолютная, бархатистая тьма. Она казалась осязаемой, словно густая чёрная смазка, которую он закладывал на все шестерни маяка.

Николай перебросил ногу через край и нащупал первую ступень.

Каменная лестница уходила вертикально вниз, теряясь в глубине скалы. Ступени были грубыми, неровными, высеченными в граните так давно, что их края успели сгладиться и округлились. Они лоснились от влаги. Ступив на скользкий, холодный камень обеими ногами, Николай начал спуск.

Каждый шаг давался ему с удивительной лёгкостью. Он не боялся оступиться и сорваться в бездну. Тьма вокруг обволакивала его, словно плотное тёплое одеяло, защищая от внешнего мира, от холодного ветра, бьющегося о стёкла маяка, от бесконечного шума волн. Свет, уже совсем тусклый, горел где-то в вышине.

И тогда каменные недра запели.

Это была та самая мелодия, которую он слышал наверху, но теперь она звучала чисто, лишившись искажений ветра и грозы. Ровный, медленный ритм биения сердца утёса пульсировал в самих скалах. А поверх него, прямо из непроглядной глубины, пробился новый звук.

Николай замер, поражённый.

Это был голос. Тихий, мягкий, ласкающий слух. Голос, который он не слышал уже много лет, но узнал бы среди миллионов других. Тон, интонация, лёгкое, едва заметное придыхание — всё это принадлежало человеку, чей образ Николай безуспешно пытался удержать в памяти.

— Коля… — позвал голос из темноты, и в этом шёпоте не было угрозы. Только бесконечная, убаюкивающая нежность. — Спускайся.

В груди Николая заныла старая, почти забытая тоска. Слёзы навернулись на глаза, мешая видеть и без того слепую тьму. Голос звал его по имени, обещая покой, которого он так долго искал в спиртном, в работе, в бегстве на этот заброшенный утёс посреди океана.

— Я… сейчас… — прошептал Николай. Собственный голос показался ему чужим и слабым.

Он сделал ещё шаг вниз. Потом ещё один. Ступени под ногами становились всё более склизкими, покрытыми тонким слоем холодной тины. Вдруг он услышал, как сверху с тяжёлым, тупым звуком плотно закрылся люк.

Голос звучал всё ближе, он доносился уже буквально из-под его ног. Глупое спокойствие его сменилось всепоглощающим ужасом. Он окоченел, слушая, как голос двигался в его сторону.

Глава 3

С каждым шагом вниз по каменным ступеням тепло обитаемых комнат маяка отступало, сменяясь пронизывающим холодом. В подвале маяка тускло горела лампочка, небольшое мутное окошко практически не давало живого солнечного света. Николай шёл медленно, держа в одной руке керосиновый фонарь, а в другой — тяжёлый холщовый мешок с инструментами. Жёлтый язычок пламени дрожал, отбрасывая на шершавые гранитные стены длинные, ломаные тени.

В самом углу, за бочками, лежал он — массивный люк, врезанный прямо в скальное основание острова. Николай поставил фонарь на пол. Свет выхватил бугристую, зеленоватую поверхность металла.

Уже несколько дней эта дверь не давала ему покоя. Она лишила его сна, проникая в ночные кошмары скрипом ржавых петель и невнятным, манящим бормотанием. Постоянные шторма выматывали его, но долгожданный и благой сон после тяжёлого дня был беспокойным и прерывистым.

Опустившись на колени, Николай достал жёсткую металлическую щётку и скребок. Острый, скрежещущий звук разорвал тишину подвала. С каждым движением руки зелёные хлопья окисления и вековая грязь осыпались на каменный пол, обнажая скрытое под ними тело люка. Работа требовала усилий, но Николай тёр с каким-то лихорадочным, граничащим с безумием упорством. Пыль забивалась в нос и рот, оставляя на языке металлический привкус.

Вскоре под слоем ржавчины и патины проступили первые контуры. Николай замер, тяжело дыша. Он поднёс фонарь ближе.

На поверхности люка был высечен барельеф, но его линии противоречили здравому смыслу. Это были не привычные морские орнаменты и не клейма старых мастеров. Извилистые желоба переплетались под странными, невозможными углами, которые заставляли зрение спотыкаться. Всматриваясь в этот хаос, в этот зрительный обман, Николай почувствовал лёгкую тошноту и мимолётный приступ головокружения, словно сама плоскость люка уходила в неведомую глубину, искажая пространство вокруг себя.

Он сглотнул вязкую слюну и отложил щётку. В подвале вновь воцарилось спокойствие, прерываемое лишь глухим ударом волн где-то наверху и мерным тарахтением генератора.

Николай медленно наклонился и опустился на сырой камень. Превозмогая страх, он прижался ухом к холодному металлу, прямо в центр переплетения чуждых узоров. Люк обжёг кожу ледяным прикосновением.

Сначала он слышал лишь стук собственного сердца, отдающийся в висках. Но затем, сквозь толщу железа и бесконечную глубину базальтовой скалы, до него донеслось нечто иное.

Это не был гул ветра в вентиляции. Из непроглядной бездны, таящейся под островом, поднимался тихий, едва различимый шорох. Он звучал ритмично, монотонно, как шаг метронома. Но в этом шуме угадывался пугающий порядок — шёпот, складывающийся в непроизносимые слова. Песня, которая ждала своего часа в каменных недрах, звала его, и Николай не в силах был оторваться.

***

Попытка сбежать от навязчивого шепота наверх, запираясь в сухой жилой комнате, приносила лишь временное облегчение. Николай не мог усидеть на месте. Он перекладывал инструменты, бессмысленно протирал уже чистое стекло керосиновой лампы. Наконец, заставил себя сесть за тяжелый дубовый стол и раскрыл старый, потрепанный том по астронавигации — книгу с плотными, пожелтевшими от времени страницами, полными строгих таблиц, цифр и звездных карт. Он надеялся, что сухая точность науки вернет его разуму утраченную опору.

Он попытался сосредоточиться на тексте, заставляя себя читать вслух, но собственный голос казался ему чужим и плоским. Вскоре строчки поплыли. Черные типографские литеры на бумаге начали кривиться и наползать друг на друга. Николай списал это на усталость глаз и плохое общее состояние. Буквы вытягивались, ломались под противоестественными углами, и в их изгибах он начал различать отголоски тех самых извилистых желобов, которые он совсем недавно соскребал с медного люка в подвале. Звездные карты на соседней странице превратились в паутину безумных созвездий, чьи координаты не принадлежали земному небу. Границы чертежей гнулись, выворачивая пространство листа наизнанку, и Николая снова захлестнула та же тошнотворная, ледяная волна головокружения.

Он захлопнул книгу.

Тошнота накрывала его волнами уже третий день. Сначала он думал, что это от испорченных консервов или плохой погоды и постоянной смены давления. Потом решил, что простудился — ломота в теле, озноб по ночам, холодный пот. Он глотал аспирин из аптечки, укутывался в одеяло, заваривал крепкий чай. Ничего не помогало. Лихорадка не спадала. Сон приходил урывками, тяжелый и липкий, полный смутных образов — темных коридоров, бесконечных спиралей, холодных прикосновений к щиколоткам. Он просыпался с колотящимся сердцем, не понимая, где находится.

Он перестал вести регулярные записи в журналах. Кое-как из последних моральных сил записывал холодные цифры без лишней информации.

Сегодня утром он едва дополз до умывальника. Его вырвало желчью — горькой, обжигающей. Руки тряслись так сильно, что он не смог застегнуть рубашку.

В комнате было тихо, но эта тишина казалась фальшивой. Сквозь толстые каменные стены маяка, сквозь завывание ветра снаружи, Николай продолжал слышать его. Ритмичный, сухой шорох, поднимающийся из самых глубин скалы. Он звучал теперь не только в подвале. Он звучал в половицах под ногами, в толще балок, в самом воздухе жилой комнаты. Будто весь маяк стал резонатором для чего-то, что пульсировало глубоко внизу. Он дошёл до радиорубки, где стояла рация. Николай снял тангенту дрожащими руками, включил. Динамик зашипел, заскрежетал помехами. Он нажал на кнопку передачи, прокашлялся, пытаясь унять дрожь в голосе.

– Одинокий Утёс, Одинокий Утёс. Приём.

Треск эфира. Долгая пауза. Потом — сухой, усталый голос:

— Диспетчерская на связи. Что случилось, Утес?

Николай сглотнул. Во рту пересохло.

— Мне... мне нужна замена. Я болен. Серьезно болен. Лихорадка, температура. Не могу... не могу продолжать смену.

Еще одна пауза. Более тяжелая.

— Болен? — В голосе диспетчера послышалось что-то между раздражением и недоверием. — Травма? Или болезнь? Какая температура? Что конкретно?

— Не знаю. Градусника нет. Но меня… рвет. Озноб. Третий, или четвертый день. Лекарства не помогают.

Шипение помех заполнило паузу. Николай ждал, стиснув зубы, чувствуя, как по спине стекает холодная капля пота.

— Понял, — наконец отозвался диспетчер. Голос стал жестче. — Будем искать замену. Как только море успокоится — вышлем катер. Свяжемся заранее, сообщим время выхода. Держись там. Конец связи.

Щелчок. Шипение оборвалось.

Руки все еще тряслись. Внутри что-то сжалось в тугой, горячий узел. Стыд. Жгучий, удушающий стыд.

Он трус. Он сбежал. Он не выдержал и сломался раньше времени, подставив людей, которые доверили ему эту работу. Диспетчер будет искать сменщика среди тех, кто уже отработал свои смены, кто планировал провести время дома. Кому-то придется снова собирать вещи, снова ехать сюда, в эту продуваемую ветрами каменную глыбу посреди моря — из-за него, из-за его слабости.

Николай провел ладонями по лицу. Кожа была горячей и влажной. Он чувствовал себя отвратительно — не только физически. Внутри клокотала ядовитая смесь стыда, злости на самого себя и чего-то еще — страха, который он так и не смог загнать обратно в темный угол сознания.

Но вместе с этим, где-то на самом дне, шевельнулось и другое чувство. Слабое, почти незаметное — облегчение. Как будто с плеч сняли невидимый груз. Скоро приедет катер. Скоро он уедет отсюда. Домой. Прочь от этого проклятого маяка, от сырости подвала, от шепота в камне, от люка, который тянул его вниз с неотвратимостью приливной волны, от этих проклятых кошмаров.

Он уедет. И больше не вернется. Это не его.

Николай встал, пошатываясь, и поплелся в комнату к узкой железной койке у стены. Лег, не раздеваясь, натянув на себя шерстяное одеяло. Озноб не проходил. Зубы выстукивали мелкую дрожь. Он закрыл глаза, пытаясь унять колотящееся сердце, пытаясь убедить себя, что принял правильное решение.

Но сон, который накрыл его почти сразу, был тяжелым.

Ему снилось, что он все еще лежит на койке. Тело его было неподвижно, но вокруг что-то изменилось. Стены комнаты стали мягкими, податливыми, словно промокшая бумага. Пол под койкой просел, превратившись в пологий склон, уходящий вниз — туда, где в подвале лежал люк. Но люка больше не было. На его месте зияла бездонная воронка. Из этой пустоты не доносилось ни звука, но Николай чувствовал, как оттуда поднимается нечто колоссальное и чуждое.

Из непроглядной бездны к нему потянулись невидимые руки.

Они не имели очертаний, но их прикосновение ощущалось физически — как ледяные объятия мокрых водорослей. Эти невидимые пальцы мягко, почти ласково коснулись его ног. Секунда — и они уже обвились вокруг запястий. Время во сне не текло — оно прыгало, пропуская куски. Николай не помнил, как его начали тянуть вниз, но он уже был на краю воронки, наполовину погруженный в холодный, плотный мрак.

Невидимые руки не причиняли боли. В их слепом, настойчивом движении чувствовалась не жестокость, а неотвратимая, непреодолимая сила. Бездна не хотела причинить ему вред — она просто забирала его себе, стирая границу между его хрупким разумом и вечной, холодной пустотой под утёсом.

С каждым дюймом этого падения из глубины поднимался звук — низкий, утробный гул, похожий на трение тектонических плит, перерастающий в ритмичный, сводящий с ума скрежет. Он заполнял его черепную коробку вибрацией, от которой крошились зубы и трескались кости. Николай хотел закричать, дернуться назад, но его тело одеревенело, превратившись в продолжение самой скалы.

И в глубине этого кошмара Николай, к собственному ужасу, почувствовал не только страх, но и сладостное, облегчающее желание окончательно сдаться и раствориться в этой темноте.

Он проснулся с криком, задыхаясь, схватившись за край койки. Сердце колотилось так, будто сейчас разорвется. Одеяло сбилось в ногах. Рубашка прилипла к телу от холодного пота.

За окном бушевал шторм. Ветер выл в щелях, швырял волны на камни. Маяк дрожал.

А где-то внизу, в толще скалы, продолжал звучать шепот.

Глава 4

Тяжёлый, покрытый плотным слоем зеленоватой патины ключ казался ледяным в онемевших пальцах Николая. Он отчётливо помнил, как в самый первый день своей смены небрежно бросил его на пыльную полку в жилой комнате. Ключ также был в его снах. Он видел себя бегущим по маяку, заглядывающим во все щели, разгребающим ящики в отчаянных поисках пропавшего ключа. Просыпался с колотящимся сердцем и мокрой от пота спиной. Неделю назад — или две? — он перестал хранить ключ на полке и положил его в карман. С тех пор носил постоянно, ощущая холодный металл через ткань.

Николай уже давно перестал различать, где кончается рёв прибоя, звук наутофона, треск генератора и начинается тот другой звук — шёпот и гул, поднимавшийся из глубин подвала всякий раз, когда буря достигала пика.

Он опустился на колени перед люком и поднёс ключ к замочной скважине в самом центре спирали. Позеленевшая бородка скользнула внутрь мягко, без малейшего трения, будто внутренности механизма смазали только вчера. Николай замер. Он подсознательно готовился к борьбе — ожидал, что столетний замок забит ржавчиной и солью, что придётся ломать пальцы, давить всем весом. Но когда он робко повернул кольцо ключа, тот провернулся совершенно бесшумно и плавно. Механизм принял его с почти издевательской покорностью, словно терпеливо ждал именно этой руки, именно этого мгновения.

В глубине плиты раздался едва слышный, глубокий и влажный щелчок.

Эта неестественная лёгкость не успокоила Николая — она его пронзила. Это не было победой человека над преградой. Это было согласие. Жертва, которая с лёгкостью получает доступное лакомство, перед тем как ловушка захлопнется. Приманка, которое лежала здесь годами, не запертая, а просто не востребованная.

Путь был свободен.

Склонившись, Николай ухватился за кольцо крышки люка и потянул её вверх. Тяжёлая плита поддавалась неохотно — петли прикипели, металл врос в камень, — но под его весом ржавчина сдалась. С протяжным, вибрирующим скрипом крышка наконец откинулась и с глухим грохотом упала на каменный пол подвала.

И маяк запел.

Из открывшегося проёма ударил поток воздуха — но это был не просто сквозняк. Ветер шторма, врывавшийся сверху через щели и двери, встретился с чем-то поднимавшимся из глубины, и маяк стал резонатором. Каменная труба винтовой лестницы, узкая и бесконечная, превратилась в горло гигантского духового инструмента. Низкий, дрожащий, почти осязаемый гул заполнил подвал. Это был не шёпот — это был гул, сотканный из завывания бури и дыхания бездны, сросшихся в единую, нечеловеческую мелодию.

Николай замер на краю, направив дрожащий луч фонаря вниз.

Там, уходя в непроглядную темноту, вилась бесконечная винтовая лестница. Её ступени, грубо вырубленные прямо в теле скалы, блестели от влаги. Они закручивались крутой спиралью и исчезали в глубине — но что-то было не так. Камень казался более изглоданным водой, чем в его снах. Края ступеней стёрлись мягче, узор потёков изменился, словно за те недели, что Николай мучился сомнениями, бездна прожила свои собственные годы. Она не ждала неподвижно. Она текла в своём времени, углубляясь, ускользая, и он опоздал — опоздал ещё до того, как повернул ключ.

Песня звала. Она больше не пугала. Это была колыбельная, обещавшая избавление от тех липких кошмаров, что терзали его все эти недели — месяцы? — растворение в чём-то бесконечно большем, чем он сам. Это было то самое спокойствие, которого он так искал. Николай сделал шаг вперёд. Подошва коснулась края проёма. Потом — влажного камня первой ступени. Холод взбежал по ноге, по позвоночнику, и он зажмурился, готовый полностью отдаться этой прохладе, этой древней, безразличной бездне, которая наконец раскрылась перед ним.

Вдруг воздух содрогнулся.

Тяжёлый, протяжный, надрывный рёв сирены вспорол ткань шторма. Гудок прибывшего судна. Звук был не сильно громким, но он отразился от каменных сводов, заглушил песню. Николай дёрнулся, как от удара. Равновесие подломилось. Он судорожно отшатнулся назад, едва не соскользнув в проём, оторвал ногу от первой ступени и повалился на холодные плиты пола спиной.

Сирена взвыла ещё раз — грубо, требовательно, безжалостно. Она возвращала его в мир, где он был просто маячником, чья смена кончилась. За ним пришли. Его забирают.

Николай лежал, упёршись ладонями в мокрый камень, и во все глаза смотрел на чёрный зев люка. Шёпот исчез. Ветер шторма всё ещё выл снаружи, но из глубин больше ничего не поднималось — только сырой запах подвала.

В боковом свете покатившегося по полу фонаря откинутая крышка казалась огромным, слепым глазом, уставившимся в потолок. Сложная вязь концентрических спиралей чернела на её внутренней стороне. Николай смотрел на неё и понимал: он опоздал. Не на минуту, не на день. На всю жизнь. Он медлил, прятался, сомневался — а мир пришёл за ним, чтобы вернуть обратно в клетку обязанностей, графиков, мелких забот. И теперь ему придётся подняться наверх, встретить сменщика, натянуть маску вежливости и благодарности. Ему придётся закрыть эту крышку. Запереть люк. Уйти.

И он никогда не узнает, что было на дне той лестницы.

Эта мысль обожгла его изнутри — не страхом, а чём-то гораздо худшим. Тоской. Утратой. Опять утрата. Он прикоснулся к единственной настоящей тайне в своей жизни, и её вырвали у него из рук в тот самый миг, когда он был готов шагнуть навстречу. Николай сжал кулаки, чувствуя, как горло сжимается от беззвучного крика.

Сирена прокричала ещё раз, короче, нетерпеливее. Где-то наверху раздался удар — сменщик уже причалил, уже поднимается по тропе к маяку. Уже стучится в двери.

***

Николай судорожно пополз к крышке люка, схватился за него руками и потянул на себя. Люк подался неохотно, со скрипом. Тяжесть била по запястьям, мышцы рук горели, но он тащил её, тащил, пока крышка не качнулась и не начала падать. Она опустилась с грохотом, от которого зазвенело в ушах, и захлопнулась с глухим стуком. Люк увлек его за собой вниз к полу. Ключ выскользнул из руки. Со звоном упал на камень и запрыгал.

И исчез в узкой щели между полом и основанием старого стеллажа.

Николай замер. Потом бросился на колени, запустил пальцы в щель, скрёб по холодному камню. Ничего. Ключ провалился глубже, в пространство под полом, куда не добраться. Он лёг грудью на ледяные плиты, попытался просунуть руку дальше — запястье застряло. Он выдернул её, ободрав кожу, и перевернулся на спину, глядя в тёмный потолок.

Ключа больше не было.

Люк остался незапертым.

Наверху хлопала дверь.

Его ждёт катер.

Николай вскочил, едва не упав снова, схватил фонарь и кинулся к лестнице. Сапоги гулко били по ступеням. Он распахнул дверь жилой комнаты, потом дверь наружу — и ветер ударил ему в лицо, полный соли и ледяных брызг. Шторм выл с прежней яростью. Волны разбивались о скалы так, что воздух вокруг состоял из солёных капель.

Он бежал к причалу, скользя на мокрых камнях, придерживаясь за цепь ограждения. Луч фонаря прыгал перед ним, выхватывая клочки пены, мокрые валуны, изгиб тропы — и вот уже виден деревянный настил причала, чёрный от воды.

Причал был пуст.

Николай остановился так резко, что чуть не свалился с края тропы. Фонарь в его руке дрожал. Никакого катера. Ни огней, ни силуэта корпуса, ни натянутого швартового конца. Только море, вздымающееся и опадающее, и шторм, хлеставший водяной пылью.

Сирены больше не было слышно.

Он медленно опустил фонарь. Дыхание сбилось, в груди тянуло острой болью. Значит, он ошибся. Значит, это был не гудок. Ветер, искажённый скалами? Песня, поднявшаяся из колодца и притворившаяся зовом людей? Он не знал.

На краю причала кто-то стоял.

Николай вскинул фонарь.

Фигура была повернута к нему спиной. Широкие плечи в промокшем брезентовом плаще.

— Эй! — крикнул Николай, но голос сорвался, и ветер унёс слово в темноту.

Фигура резко развернулась. Серое, мертвенное, мокрое лицо Родионова смотрело на него. Глаза блестели злым блеском. Губы шевелились, и из них вырвался хриплый, злой голос:

— Ты облажался, парень!

Родионов быстро, целенаправленно, побежал к Николаю, сжимая кулаки, и голос срывался на крик:

— Ты открыл его! Ты сукин сын!

Николай попятился. Пятка соскользнула с края настила. Он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но Родионов налетел на него, схватил его своими сильными костлявыми руками и они оба ухнули назад в море.

Потом — холод.

Вода сомкнулась над ними. Родионов вцепился в него мертвой хваткой и тянул на дно, Николай захлебнулся, попытался вынырнуть — но волна придавила его, швырнула о камни, и тьма хлынула в лёгкие.

***

Он открыл глаза.

Потолок. Деревянные балки. Пятна сырости. Знакомый скрип кровати под его спиной.

Николай лежал в своей постели, в жилой комнате маяка, полностью одетый. Бушлат застёгнут. Сапоги на ногах. Он медленно поднял руку перед лицом — пальцы дрожали. На ладони запеклась кровь, ободранная кожа. Он сел, с трудом сдерживая тошноту.

Одежда была сухой.

Сапоги — сухими.

Но они были надеты не на те ноги. Левый сапог на правой ноге, правый — на левой. Он уставился на них, не в силах пошевелиться. В бороде что-то хрустнуло под пальцами — крупинки соли, осыпавшиеся на одеяло мелким белым песком.

— Я схожу с ума, — тихо сказал он сам себе. Голос прозвучал хрипло, чужим.

Рация в радиорубке ожила с резким треском.

— Одинокий Утёс, Одинокий Утёс. Приём.

Голос был бодрым, будничным, человеческим. Николай медленно встал, подошёл к столу и взял тангенту. Пальцы почти не слушались.

— Слушаю, — выдавил он.

— Николай Петрович, доброе утро. Шторм стихает, катер выходит к вам через полтора часа. Готовьтесь к передаче смены. Как самочувствие?

— Держусь, — прошептал он.

— Отлично. Связь через час. Конец связи.

Рация щёлкнула и замолчала.

Николай стоял, глядя на неё, и не мог двинуться. Сегодня приедет сменщик. Настоящий. Живой человек, который войдёт в маяк, пожмёт ему руку, примет дела и останется здесь на месяц.

Люк в подвале был открыт.

Ключа не было.

Николай повернулся к двери и медленно пошёл по коридору. Спустился по лестнице. Толкнул дверь в подвал. Холод ударил снизу — сырой, глубокий, пахнущий камнем и солью. Он направил дрожащий луч фонаря вниз.

Крышка люка лежала рядом с проёмом, откинутая. Спираль на её внутренней стороне чернела в свете, сложная и бессмысленная. Замочная скважина зияла пустой прорезью. Из колодца поднимался воздух — ни ветер, ни песня. Просто дыхание. Ровное. Терпеливое.

Николай опустился на колени у края. Он сидел так, не шевелясь, пока наверху снова не затрещала рация. Потом медленно поднялся, закрыл дверь подвала и вернулся в жилую комнату. Сел за стол. Достал из ящика журнал вахт и попытался сделать запись — но пальцы не держали карандаш.

Николай положил голову на руки и закрыл глаза. В ушах звенела тишина. Где-то очень далеко, на самом краю слуха, из глубины подвала поднялся тихий, едва различимый шёпот. Не слова. Просто звук.

Глава 5

Николай стоял у борта, обхватив руками холодный металл перил, пока бот медленно отходил от скалистого причала. Маяк Одинокий Утёс ещё вырисовывался чёрным зубцом на фоне бледного неба, но с каждой минутой становился меньше, словно растворяясь в морской дымке.

Матрос курил рядом, молча, и дым его сигареты уносило ветром в сторону уходящего острова. Николай не чувствовал облегчения. Вместо этого внутри разрасталась пустота, похожая на тот самый люк в подвале — бездонная, жадная, зовущая. Он представлял, как ветер над утёсом уже поёт без него, как шёпот из глубин сливается с воем шторма, которого он, так и не услышит. Жгучее сожаление обжигало сильнее солёных брызг: он уезжал живым, но оставлял там, в скале, часть себя, ту, что уже никогда не вернётся. Вглубь он не спустился… Маяк наконец скрылся за горизонтом, но все ещё был слышен его далекий сигнал.

Николай почувствовал ужасную слабость и его вырвало.

***

Он лежал в каюте. Качка убаюкала его, веки отяжелели. Сон пришёл не как забвение, а как возвращение — он снова стоял у края люка, и каменная лестница, влажная и скользкая, уходила вниз, в чёрную глотку скалы. Шаги его были медленными, неизбежными, будто кто-то другой вёл его под руку. С каждым витком вниз воздух густел, наполняясь не запахом, а вибрацией — низкой, пульсирующей, проникающей вглубь. И вот она звучала: песня бездны, не голос и не ветер, а нечто большее, древнее, сотканное из тишины глубин и эха давно канувших в Лету времён. Она не имела слов, но в ней был смысл. Лестница была лишь формальностью, ему и не надо было спускаться. Он лишь, как хозяин, сделал несколько шагов на пороге, пригласил этот голос войти в мир, открыв люк.

Николай проснулся.

Каюта была прежней, но воздух в ней изменился — стал плотнее, словно насыщенный солью и чем-то ещё, чем-то живым. На полу, у порога, лежал Родионов. Лицо его было бледным, глаза закрыты, на обнажённой груди виднелись узоры, витиеватые и сложные, совсем как на барельефе.

С палубы доносились неясные звуки, ритмичный шум шагов и… монотонный гул, словно гортанное пение, голоса множества людей сливались в унылый монотонный хор.

Родионов закряхтел не открывая глаз и из его горла с нарастающей силой начал подниматься гул.

Николай взглянул в иллюминатор. За ним плескалось серое море. Кровь начала стучать в висках, выбивая такт. Сердце метрономом выстукивало ритм надвигающейся, неминуемой бури.