Песни о смерти

Песнь первая. Кровь.

Песнь первая. Кровь.

Кровь стекала с плеча, бежала тоненьким ручейком по предплечью и большими красными каплями падала на поверхность, исскучавшуюся по влаге. Капля касалась земли, и в мгновение глинистая почва отвергала её. Но потом сухая корка поддавалась напору и принимала этот кровавый дар, впитывая всё без остатка и прося ещё. Вот была капля, и тут же ее не стало. Лишь цвет суглинка в этом месте был немного темней. Когда-нибудь, через сотни тысяч лет, а может раньше, на этом месте вырастут самые красивые цветы. Все поле будет усеяно ими. А самый яркий, притягивающий своей красотой и силой цветок вырастет именно из этой капли. Этот цветок будет радовать всё живое восемьсот лет. Люди устроют к нему паломничество со всех уголков этого жестокого и несправедливого мира.

Всё это будет, но сейчас всё поле усеяно трупами. А он двигается среди них. Ему необходимо двигаться среди них. Уставший, обессиленный от сражения, он не чувствует крови, которая течёт тоненьким ручейком по предплечью. Ему сложно разобрать: туман смешался со смертью в этих местах, или это глаза заволокло.

От указательного пальца оторвалась очередная капля тёмно-багрового цвета, забрав у героя ещё одну маленькую частицу жизни, маленькую частицу энергии, маленькую часть его. Он услышал, как она ударилась о землю, и наконец почувствовал боль в левом плече. Из него торчало два обломка стрелы. Видимо, в агонии бойни он переломил их у корня. Переступил ещё один труп. Идти было невыносимо. С размаха, из последних сил он воткнул свой меч в землю. Перекатываясь с ноги на колено, он упал на локоть, развернулся. Облокотился спиной о свой меч. Откинул голову назад, теменем коснулся цубы. В его бедро проникла боль. Свербящая, острая. Только сейчас он увидел, что немного ниже кафтана бедро было рассечено. Он снял свой широкий пояс - оби. Ножны ленивым движением упали на землю рядом с ним.

Первый луч солнца осветил его. Это был лучший момент в его жизни. Как бы было приятно сейчас умереть. Он устремлял свой взгляд на святилище, которое дарило ему этот луч, ласкающий кожу. Ему казалось, что оно сейчас светит для него одного.

Действительно, над полем стоял туман. Но под солнечными лучами он стал оседать и ложиться влагой на кожу и одежду павших воинов. Бритые головы императорских солдат стали покрываться будто испариной. Но эту влагу они уже не почувствуют и этой прохладе рады не будут. Через несколько часов, когда солнечный день выдавит утреннюю свежесть, трупы начнут вонять и коченеть. К полудню слетятся птицы со всего древнего государства. Ветер понесёт запах смерти к глубоким морям и высоким горам. Не один день он будет развеивать тот смрад, который за собой оставила смерть.

Казалось, что даже она устала. Устала отправлять души воинов в путь, из которого ещё не было достойных вернуться. Говорят, что мужчины страстно встречают смерть на поле боя. Так же, как встречают тело своей женщины после долгой разлуки. Но это ложь поэтов и придумки писателей. Смерть всегда сопровождается страхом. Лишь глупцы и великие отдаются смерти с благоговением. Когда она опускает твои веки в последний раз, когда ресницы воина уже начинают смыкаться - что испытывают самые отважные императорские легионеры? Страх забвения, неизвестности. Страх того, что они никогда не жили. А улыбающиеся лица родителей, купание в холодной реке и все остальные обрывки памяти, всплывающие в этот момент, – лишь грёзы. Даже самые отважные императорские легионеры сомневаются – это ли была жизнь? Может жизнь это что-то другое, что-то незаметное, что-то, что они упустили, не обратив внимание? И только сейчас, когда ресницы соединяются, обнимая глазные яблоки навечно, они приближаются к этому неведомому смыслу, который всегда носили с собой, чувствовали его в себе, но никогда не обращали на него внимания. И вот, пред ликом пустоты и неизвестности они начинают бояться.

Есть и другая смерть, менее сознательная: когда человек всей своей сущностью пытается схватиться за жизнь. Конечно, смерть не отступит. Она никогда не отступает. Но – в случае сопротивления – она начинает мучить своего избранника. Он видит, как она к нему подходит и своей косой, медленным проникающим движением, разрывает струны и ниточки, которыми связываются телесное с душевным.

Об этом обычно не задумываешься, пока не ощущаешь её леденящее дыхание за левым плечом.

Именно это плечо ему и нужно было перемотать, чтобы остановить кровотечение. Сколько прошло времени – не разобрать. Сколько ему ещё идти среди трупов – не понять.

Он разрезал оби. Одной половиной обмотал себе бедро. Второй прижал рану со стрелами. От беспокойства кровь ударила ещё большим потоком. Боль была пронзительна, невыносима. Закрыл глаза, сжал зубы, изо всех сил с натугой прижал край оби к ране. Обмотаться разрезанным поясом не удастся, придётся придерживать всю дорогу. Среди полей трупов он чувствовал себя тоже трупом. Он ощущал общность со своими павшими друзьями, со своими поражёнными врагами. Все они сейчас являлись единой субстанцией. Тот факт, что велением судьбы он остался жив, казался мелочным, незначительным, незаметным на этом поле брани.

Помощи ждать было неоткуда. Правой рукой он поднял ножны. Поднёс их к пальцам левой, попытался сжать. Получилось. Поднялся. Вытащил меч из земли, вложил в ножны. Прихватил цубу двумя пальцами. Он шёл, едва переставляя ноги, обходя трупы. Основание ножн - когири, там, где размещается острие меча - волочилось за ним по земле.

Он попытался сориентироваться по солнцу. Оно оставалось немного слева, впереди. Именно оно не дало ему сегодня умереть. Какая честь от бесконечной вселенной! Какое внимание было уделено его персоне! Если бы были силы, он бы злился на то, что именно его обошла сегодня смерть стороной. Что за сущая несправедливость?! Оба царства разрушены, императоры свергнуты, а обе армии во всём своём помпезном одеянии разбросаны на сотни горизонтов.

Чем можно заняться теперь? Его эпоха завершилась. Всё, к чему сводилась цель - следствие и средство всех жизней - было уничтожено. Мужчины останутся украшать эти поля навечно, потому что даже трупы убрать некому. Оружейники перестанут ковать мечи и щиты. Женщины перестанут рождать юных воинов. Незачем будет точить стрелы и учить древние искусства тактики и военного обмана.

Он ковылял, и границ этим полям не было. Казалось, что уже прошло много часов, а может несколько дней или год, но поля всё так же были плотно усеяны трупами. Боль в своих ранах воин уже не ощущал, но боялся потревожить их, боялся даже взглянуть. В какой-то момент он решил не обходить очередного солдата, а переступить через него. Это получилось достаточно просто. Тогда он немного расправил плечи. Шаг стал шире, уверенней. Ему показалось, будто у него снова повязан пояс. Он аккуратно подтянул пальцы своей руки к тазовой кости, и, действительно, нащупал свой оби. От движения левой руки он совсем не ощутил боли, но проверять рану, из которой торчали наконечники стрел, не спешил. Легким, аккуратным движением повернул ножны меча к себе, пальцами левой руки отодвинул оби, живот непроизвольно втянулся, и меч, будто сам, скользнул на своё законное место, за пояс. С пустыми руками идти стало проще.

Он отодвинул край кафтана правой рукой. Взгляд упал на плечо. Он остановился. Глазам невозможно было поверить. На месте, где торчали стрелы, теперь была затянувшаяся рана.

В некоторых местах трупы лежали более плотно, где-то – чуть реже. Он перешагивал через их головы, пытаясь даже сейчас относиться к своим союзникам и противникам уважительно, с почтением. Он начал вглядываться в лица солдат и не мог их разглядеть. Будто смерть отобрала у них не только жизнь в виде души, но и жизнь в виде сущности. Все воины лежали безликими. Некоторые - в беспокойных изуродованных позах, некоторые – в умиротворении.

Тогда он начал разглядывать одежду, в которую были одеты ещё недавно живые мужчины, и не мог найти разницы. Доспехи у всех разные, а шлемов почти ни на ком не было. Иногда ему казалось, что где-то впереди, через тридцать-сорок шагов по направлению его движения, лежит воин в шлеме. В нём вспыхивала надежда. Он хотел увидеть в нём своего брата, друга, союзника. Да бог с ним, пускай это будет даже воин, желавший его убить, его враг, соперник. Он шёл, шаг за шагом сокращая дистанцию. Но с каждым шагом воин, к которому он двигался, всё больше терялся в куче других трупов. Его шлем расплывался на поле боя словно мираж в пустыне. Тогда он шарил глазами, выхватывая новый шлем, и двигался к нему, но всё повторялось. Он понял, что среди павших, не может отличить ни своих ни чужих.

Всё стало одним. Лишь он был другим. Потому как всё было мёртво. А он был жив. Раньше факт жизни казался ему несущественным. Он думал, что рано или поздно эти поля, залитые кровью, закончатся. Но этого не происходило. К нему стал приближаться страх, он почувствовал холод за спиной, где-то слева. Он ускорился, побежал. Но бежать было некуда. От одного горизонта до другого всё было усеяно трупами.

Тогда он остановился, бросился на колени к первому попавшемуся трупу. Мертвец лежал на боку. Он взял его за плечи. Туловище мертвеца с лёгкостью поддалось его живой энергии, силе. Голова павшего откинулась назад. И в его лице он увидел себя. Другого себя. Не того, кем он являлся сейчас. Таким он никогда не был, но нет никаких сомнений: среди поля боя, поля брани, смерти и смрада он нашёл свой труп.

Слёзы потекли из его глаз сами собой. Он не пытался их сдержать. А зачем? Эта обстановка обнажила его душу. Не было необходимости быть кем-то другим, соблюдать правила и нормы морали, навязанные обществом или модой.

Он оставил павшего. С достоинством поднялся и подошёл к другому трупу. Не опускаясь, ногой он толкнул его в плечо. Мёртвый послушно перекатился на спину. У него тоже было его лицо.

Он стоял на поле, густо усеянном трупами. Трупами самого себя. «Как жаль, что я не смогу похоронить их», – подумал он. – «Понадобилось бы несколько вечностей, чтобы сделать это, а у меня нет даже лопаты».

Он успокоился, спешить было некуда. Дыхание выровнялось. Он стоял на месте не шевелясь, лишь неторопливо двигались его мысли. Если бы он всех похоронил, то через несколько сот лет, его трупы смогли бы послужить хорошим удобрением для этих полей. И, возможно, вознаграждая его упорство и старания, природа одарила эти поля самыми красивыми цветами в мире. И среди них был бы один, чья красота и сила притягивала бы к себе паломников со всего мира. Действительно. Какая достойная жизнь. Этим стоит заняться. Если ему удастся найти лопату, то он с достоинством может начать новую эпоху. «Интересно, куда положить меч во время рытья могил? Не потерять бы его среди такого бардака».

Мысль о красивых цветах убаюкивала его. Успокаивала, лелеяла. Теперь он не жалел, что смерть пропустила его через свои желоба. Она подарила ему новую, достойную жизнь. Осталось только найти лопату…

Канал автора: https://t.me/chtetq

Песнь вторая. Поток

Песнь вторая. Поток.

Поток двигался медленно. Как я в нём оказался – мне не ясно. Сознание вернулось ко мне, когда сумерки сгустились. Впереди и сзади двигались люди. Все были одеты в чёрные мантии, с накинутыми на голову капюшонами. В руках у каждого была горящая свеча.

Мы шли мерным, спокойным движением, словно широкая река, степенно и непринужденно протекавшая по равнинной местности. Люди были и впереди, и сзади - я чувствовал это. Голова моя не поворачивалась, не слушалась моих команд, так же, как и руки. Они были скрещены чуть ниже детородного узла и сложены ладонь на ладонь, держа свечу.

Шествие происходило в незнакомой для меня местности. Осмотреться у меня почти не было возможности. Но через некоторое время, я смог сконцентрировать всю силу своего намерения и стал рассматривать окружающие предметы. Мы двигались в густых сумерках, какие бывают поздними летними вечерами, по брусчатой ровно выложенной дороге. Я попытался бросить взгляд вперед - насколько далеко устремлены люди - но разглядеть ничего не смог. По обочинам от нас располагалась череда деревьев – в сумерках можно было разобрать лишь силуэты. Казалось, стволы этих деревьев были так тонки, что их можно было обхватить двумя ладонями. Эти исполины устремлялись в космос, тянулись к бесконечности - высоту их оценить было невозможно. Спустя ещё какое-то время их очертания показались для меня более явными, через силу я смог немного запрокинуть голову наверх и рассмотреть. Кроны были необъятны: одно дерево могло дать приют и пищу всем птицам мира. Возвышались они на тысячу локтей от земли, и невозможно было представить, на сколько высоко поднимались ещё туда, куда ни взгляд мой, ни мысль моя не могли проникнуть. Возможно, лишь фантазия могла просочиться к вершинам их крон.

На небе не было ни луны, ни звёзд: не было никакой возможности ориентироваться. Был лишь я – часть потока. Был путь, по которому мерно двигалась наша процессия, и были деревья, служащие куполом, ограничивающим нас от всего, что может пагубно сказаться на первых двух существованиях. Мне кажется, здесь не было даже времени. Действительно, а зачем бы ему тут быть? Абсолютная глупость! Всё тут мерилось лишь светом и шагами.

Через тысячи тысяч шагов я почувствовал себя менее скованно: мог повернуть голову и мельком бросить взгляд на идущих со мной по соседству людей. Мы шли в колонне по четыре человека. Все разного возраста и разного телосложения. Одни мужчины. Женщины не попались мне на глаза. Справа от меня - пожилой человек. Его шага почти было не видно, так степенно он двигался, не перенося центр тяжести с ноги на ногу, а будто летя в воздухе. В руках у него был небольшой огарок. На какой-то момент я испытал сожаление по отношению к старику: его огарок даже и рядом не мог встать с моей высокой, красивой свечой. Но из-под его капюшона бился слабый, едва заметный свет - бывает же! Этот свет завораживал. Я начал терять чувство пространства…

Вдруг услышал, как кто-то похлопал меня по плечу. Именно так: вначале услышал, а только потом почувствовал. Кто-то сзади меня окликнул:

- Эй! Ты же мешаешь ему, не пялься.

Эти толчки будто вернули моё сознание обратно в тело. Свет от мужчины справа усиливался. Я не знаю, на какое количество шагов меня поглотило беспамятство, старец справа не то что бы немного светился – он бил светом. Я почувствовал теплоту. Свечи у всех идущих в потоке, кроме моего соседа, стали меркнуть, а его свеча стала разгоралась: свет её бил всё ярче и ярче. Поток будто устремил все силы к моему соседу справа, оказывая ему невиданную поддержку.

Ещё пара мгновений – и свечение от пожилого человека стало обжигающим, едва терпимым. Я закрыл глаза, сжал зубы, чтобы стерпеть боль, но этого не потребовалось – всё прошло очень быстро. Свет исчез вместе со старцем. Его место занял другой человек. Я это сразу понял: он был другого роста, имел другую осанку, и свеча его была по размерам немного больше моей.

Мы двигались дальше. Так же спокойно и мерно. Сумрак стал собираться – рассмотреть кроны снова оказалось непосильной задачей. Даже стволы было видно еле-еле. Но свечи наши стали гореть ярче, освещая мне путь на два-три шага вперед.

Движение продолжилось. Сколько шагов мы сделали – неизвестно. Считать их – абсолютно бессмысленное занятие. Мне было хорошо. Я не чувствовал себя одиноко или бесполезно. Я прекрасно знал, что я элемент системы, обязательной и нужной. Я был частью потока, а поток стал частью меня. Я был как проводник света – нес его, правда, зачем и куда, ещё не понимал и не искал ответы на эти вопросы. Я просто шёл, пытался делать это сознательно и хорошо. Многие относятся к действиям, которые они обречены делать, как к непосильной ноше или притязанию. Это является их большой ошибкой, лишь заблуждением ума. Есть люди, которые считают проявлением своей свободы выбор деяний, которые они совершают – это бедные люди, обречённые на опустошённую жизнь. Все живые и неживые предметы самим фактом рождения, появления зажаты обстоятельствами и обязаны прожить ту жизнь, ради которой родились. Можно прожить её в покорности и кротости, нести свет или хотя бы ощущать его. А можно всё время роптать, не получая и не понимая той крупицы счастья, которая была выделена вселенной для тебя фактом твоего рождения.

Однако это всё не делает человека ограниченным. Нет. Человек действительно единственное свободное существо в природе. Он обладает поистине безграничной свободой – свободой смерти. Он единственный из всех живых существ может лишить себя жизни сознательно. Но видимо сознания его недостаточно для того, чтобы реализовывать эту простую возможность. Только сейчас, в вечном двигающемся потоке, мне пришло понимание всего этого. Помимо свободы людям присущи страх и глупость. По этой причине человек, мучающийся своей жизнью, выбирает страдания, а не свободу, выбирает тяжёлую жизнь, а не лёгкую смерть.

Мы двигались дальше. Мой мир – это шествие, брусчатая дорога под ногами, огромные, необъятные кроны деревьев и тлеющий огонёк свечи в моих руках. Однако в моменты, когда я погружался в раздумья, мир сужался до одной точки – до величины пламени моей свечи. Порой мне казалось, что её нет, и огонь я держу голыми руками. Мираж и фантазия. Конечно, такого не могло быть.

Некоторые идущие перешептывались между собой, или тихое шуршание деревьев я принимал за человеческий шепот – не ясно. Я не мог расслышать, о чём велись разговоры. Да и о чём вообще можно было разговаривать в потоке, где все твои переживания устранены и, в общем-то, ничего нет. Однако некоторые беседы поток позволял – ко мне обратился мужчина, движущийся слева от меня:

– Ты что, не вспоминаешь? – спросил он.

– А что мне вспоминать?

– Всё. Если ты не вспомнишь всё, то ты обречён на вечные муки.

Я задумался. Мир опять сжался до величины огонька в моих руках. Поток продолжал бесшумно двигаться. Вдруг огонёк стал уменьшаться – я испугался, оторвался от мыслей, встрепенулся. Начал озираться по сторонам. Свет от соседских свечек тоже стал меньше, но поток был освещен. Стали видны кроны и стволы деревьв, уложенная камнями дорога, по которой мы двигались. Мгновение – я мог рассмотреть ткань мантии впереди идущего человека, каждую её ниточку, каждый узелок. Ещё мгновение – стало тепло, затем жарко. Ещё мгновение – и наш мир будто погрузился в день, всё стало тонуть в свете: и поток, и окружающее пространство, и деревья, и их кроны. Я испытал новое ощущение. Я был по-детски взволнован. Наверное, это было связано с тем, что в этом мире было ограниченное число периферий, горизонтов, целей, эмоций. И вот – новое чувство: под своей ступнёй я не почувствовал каменного основания этого мира, нет. Мой шаг будто утонул в свете, я почувствовал теплоту и расслабленность. Такого ясного чувства я ещё ни разу не испытал в этом мире.

Но другой шаг снова вернул меня в поток на каменистую дорогу среди деревьев, а мои мысли – к огоньку в моих руках. Вспышка закончилась. Теплота растворилась среди всех идущих. Один из нас покинул шествие. Видимо, он прошёл свою часть пути и исчез вспышкой. Его свеча догорела, и на его место явился очередной идущий с новой высокой, статной свечой. Я не видел этого, а почувствовал своим сознанием. Я знал, что именно произошло, потому что ничего другого произойти просто не могло.

- Эй, видишь? – раздался голос, который обращался ко мне ранее.

Я перевёл внимание от своего огонька к окликающему меня соседу, не поворачивая головы и даже не поднимая её.

- Что именно? – спросил я. – Что именно я должен видеть?

- Видишь, что будет, если ты всё вспомнишь? Он всё вспомнил.

Я ничего не ответил, да в этом и не было никакой необходимости. Мы поняли друг друга. Моё сознание благодарило окликавшего не раз меня соседа.

Теперь с каждым шагом я начал погружаться в воспоминания. Мысли мои концентрировались на конце свечи, на огоньке, который собирал мир в мои руки.

Начал свои воспоминания я за долго до рождения. Эпизоды чьих-то жизней и событий проскальзывали в моей памяти. Часто я был отдалён от этих зарисовок либо пространством, либо временем. Но на этой дороге не было ни одного, ни другого. Был поток и движение. Все события были связаны между собой – связаны со мной. Я начал улавливать причины необходимости моего рождения за долго до встречи родителей. Я осознал, что появление как одушевлённого существа, так и неодушевленного предмета – это неизбежность мира, а не случайная комбинация решений. Каждый камень, оторвавшийся от горы и стертый тысячами ветров в песок имеет свой смысл и свою цель. Так же, как и каждый упавший волос с твоей головы имеет свой смысл и свою цель. Он может упасть, ударившись о твердь, вызвать землетрясение. Нет ничего случайного и беспечного в мире. Всё связано и скованно между собой. Всё не просто и элементарно одновременно.

Я начал вспоминать. Я вспомнил жизни своих бабушек, дедушек, родителей. Я вспомнил жизни всех, кто со мной когда-либо здоровался или просто находился рядом. Я вспоминал каждую жизнь, которая невидимыми нитями была связана со мной, создавала условия для моего становления или разрушения. Я вспомнил тех, кто меня предавал, а я об этом и не догадывался. Я вспомнил их жизни и их роли в моей судьбе. Я вспомнил тех, кто мне помогал, но помощь их не была явна для меня. Я вспомнил всех, кто хотел меня убить, и тех, кто боялся хотеть и просто лелеял мечты о моей смерти - таких было немало. Я вспоминал всех, кто любил меня, вспоминал их и их жизни. Вспоминал тех, кого любил сам. Вспоминал тех, для кого моя любовь стала крыльями. Были и те, для кого моя любовь стала удавкой – я всех их вспомнил. Я вспоминал и смерти: смерти тех, кто умер задолго до меня, смерти тех, кто ещё жив, живёт и будет жить, беспечно, как рыба, заглатывающая наживку. Я вспоминал. Шаг за шагом вспоминал, и свеча моя таяла.

Иногда в потоке происходили вспышки. Кто-то поток покидал, кто-то к нему присоединялся. Мне это было неинтересно. И одно и другое действие не происходило сознательно, они подчинялись тяжеловесности законов жизни и смерти, благодаря которым мы появились, жили, и благодаря которым сейчас идём. И вспышки, и теплота стали данностью: теперь я относился к ним так же просто, как к окружающим деревьям и их кронам.

Мой мир был в воспоминаниях, мой мир стал воспоминанием. Различные эпизоды поднимались на поверхность сознания, будто сгорали в огне моей свечи, я пропускал их через себя и отпускал. Они исчезали навсегда, стираясь из того мира, из этого, из моей памяти, и вообще отовсюду.

Я вспоминал злость, добродетель, самые тёмные и дождливые дни. Я вспоминал, как полумесяц надо мной был похож на тоненький кусочек сыра. Вспоминал, как луна висела целиком и освещала мне путь в самых тяжёлых и смутных днях жизни. Я вспоминал туманы, которые обуздывали меня ранними утрами. Я вспоминал дожди и грозы, снега. Я вспоминал, как хотел пить, есть, женщин. Я вспоминал жизнь. Вспомнил смерть. Каждый раз, когда она аккуратно и бережно подходила ко мне и сопровождала меня. Вспомнил каждый случай, когда она могла со мной воссоединиться, но не делала этого. Ни один из этих случаев не остался в стороне.

Кажется, что вспоминать тяжело. Это заблуждение. Тяжело начать, а дальше воспоминания тянутся и тянутся так же неизбежно и неотвратимо, как поток, частью которого я являлся.

Увы, воспоминания не бесконечны, и бесконечными быть не могут. Рано или поздно придётся вспомнить всё. Тогда от свечи почти ничего не останется, и огонёк начнёт свой последний танец в ладонях. Свет будет пронизывать твоё сознание, кожу. Ты соединишься с несомым тобой огнём, вы станете единым целым. Ты вспыхнешь, обдав поток теплом и светом, и он будет тебе благодарен. Когда-нибудь ты вспомнишь всё. Это неизбежно так же, как твоё рождение и смерть.

Когда-нибудь тебе просто придётся вспомнить всё.

Ты вспомнишь всё, как я.

Канал автора: https://t.me/chtetq

Песнь третья. Глина.

Песнь третья. Глина.

Глина покорно принимала мои движения. Она податливо проминалась под каждым моим нажатием. Глина – смысл моего существования. Всё, чем я могу заниматься – это ей. Нравится ли мне моё занятие? Однозначно. Если бы в этом мире глины не существовало, он стал бы для меня адом.

Небольшой шарик размером с крупное яблоко становится тёплым. Я давлю его сильнее и сильнее. Капельки пота выступили у меня на лбу – не от усталости, конечно, а скорее, от концентрации. Я был повелителем этого процесса, моими руками творилась магия, я это понимал, принимал, и меня будоражило. Я чувствовал ответственность, увеличивающуюся с каждым поддоном, который вместе с изделиями отправлялся в печь на обжиг. Давление этой ответственности троекратно возрастало, когда мои изделия навсегда покидали мастерскую. Они разлетались по каждому уголку мира, но несмотря на расстояния, которые разделяли меня с моими творениями, связь с ними не терялась. Я чувствовал каждое изделие, к которому приложил руку. Я чувствовал, когда до них доходила очередь, чувствовал, как в них наливают кипяток или масала. Некоторым изделиям везло больше – в них наливали опиумные настойки, от которых человек уходил в забытье.

Я был старым мастером: вмещал в себе все знания этой приятной науки. Тысячи поколений мастеров погружались в тонкости этого искусства. До меня гончарное ремесло развивалось то медленнее, то быстрее. Это происходило из-за того, что ремесло, как и вообще всё людское, подвержено модным течениям. Ещё тридцать лет назад, помню, было модно после обжарки покрывать глину глазурью, а потом ещё раз отправлять её на обжиг. Это придавало изделию своеобразный глянец, блеск. Потом сменилась эпоха, и глазурь перестали обжигать, она сохла самостоятельно, и посуда приобретала белый цвет. Ещё помню, были времена, когда перед заключительным обжигом было модно проходить изделие специальной щёткой – что придавало своеобразный внешний вид: поверхность изделия становилась ребристой.

В общем, много изменений я повидал – и они мне все не нравились. Сущность мастерства, которую я осознал, была откровением. Я понял, что это все неважно: будет ли белого цвета изделие или будет ли от глянца отлетать рикошетом ранний солнечный лучик – всё неважно. Единственное, что важно – чтобы моё изделие могло припасть к губам незнакомого мне человека, чтобы в него была помещена живительная сила влаги, чтобы человек, вкушающий напиток из моего изделия, получал хоть грош блаженства и удовольствия, которое ему принёс сделанный глоток, и совсем неважно – что за напиток пришлось ему вкушать, ведь, возможно, что пиала, слепленная моими руками, сможет спасти кого-то от неминуемой смерти, от обезвоживания. Часто, мешая глину, я рассуждаю о такой вероятности, но, к сожалению, такого ещё ни разу не происходило. Я знаю это, потому как чувствую все свои изделия до самого последнего момента.

Я отщепил от глиняного шара небольшой кусочек, с силой бросил его на стол, от удара он стал плоским. Я отлепил его, скатал обратно в шарик и швырнул на стол ещё раз. Я проделал это действие несколько раз. Это было моим самым нелюбимым моментом, потому как глина – очень послушный, покладистый материал – с легкостью принимает ту форму, которую ты ей придаёшь, с неизбежностью перенимает ту энергию, которую ты источаешь.

Я никогда не леплю горшки для цветов. Считаю это глупым – цветы, как и любые растения, не должны рождаться и умирать в горшках. В моём миропонимании горшки для цветов, как и другие вещи, кроме пиал, являются лишь слабостью, сущностью изнеженного сознания, которое поразило многих людей в мире и продолжает поражать. Среди моих изделий вы не увидите ни тарелок, ни амфор – ничего, кроме пиал. Человек эгоистичен: он всегда желает присвоить себе красоту. Я не могу быть пособником в этом деле даже в такой мелочи как одомашненные растения.

Пиалы, которые я делаю, не очень большие: не выше длины указательного пальца. Эта высота мне кажется оптимальной. Каждая чаша – уникальна. Так давно и так много я леплю их, однако ещё ни разу они не повторились. Но разнятся они меж собой не потому, что я не могу их делать одинаковыми. Конечно, такой большой мастер, как я, может годами делать пиалы, не отличающиеся друг от друга. Но я могу сделать тысячи тысяч изделий, и самый дотошный критик не сможет отличить одно изделие от другого. Однако я не преследую таких целей: потому что прекрасно чувствую свои творения, а также хорошо знаю, какое из них кем и как будет использоваться. Именно поэтому каждое мое изделие и необычно. Бывают похожие – две неотличимые пиалы – ровно так же, как вы можете встретить похожих людей.

После последнего броска я не стал из глины вновь слеплять шарик. Я аккуратно отлепил её от рабочего стола, она имела форму почти идеального круга. Я начал изгибать её, принуждая принять форму, которая сможет удерживать воду.

Каждый человек уникален: у всех разное строение челюстей, толщина губ и длина языка. Бывают разные прикусы. Да и даже по размеру люди часто отличаются друг от друга. Я это всё учитываю. Идеальная пиала должна вмещать в себя ровно три глотка. Говорят, что вкус можно почувствовать только на третий глоток, погрузившись в первые два. Это действительно так. Но у каждого человека разные глотки, а кроме того, на момент использования моей пиалы у них может быть разное состояние: кто-то может пить торопливо, чтобы утолить жажду, а кто-то вкушать дорогой напиток, пытаясь почувствовать каждую нотку вкуса. Я всё это учитываю, и именно из-за такого большого количества факторов каждая моя пиала получается отличной от нескончаемого числа предшествовавших и тех, которым она предшествующей станет.

Но к своим изделиям, несмотря на то, что каждое из них неповторимо, я не отношусь как к живым. Нет – живыми быть они не могут и не будут. Оживить или вдохнуть жизнь в глину невозможно, это лишь байки, гуляющие по миру вместе с ветром. Живой – лишь я. А скорее, даже не я, а моё умение, мой талант. Иногда в грёзах я обдумываю создание красивых, уникальных изделий. Моё мастерство, знания и опыт позволили бы мне сотворить вещи небывалой красоты. Они хранились бы в императорских дворцах и провинциях, ради обладания ими велись бы войны. Их красота завораживала бы – я могу такое создать. Безусловно, такие вещи можно было бы считать живыми. Я бы мог создать изделия, взглянув на которые, человек сразу бы получал просветление – опыта и мастерства хватит и на это. Но такие артефакты разве могут привести к чему-то хорошему? Однозначно нет. Они будут порождать войны, и тысячи жизней будут стоить желания одного человека обладать артефактом, к созданию которого я приложил руку. О нет, такого допустить невозможно!

Весь мой талант – лишь созидание, а не сокрушение. Каждое своё изделие я делают так, как будто лично наполняю живительной влагой, протягиваю её человеку.

Однако, несмотря на такие существенные различая, вряд ли кто из вас сможет отличить одну пиалу от другой. На ваш взгляд все они будут одинаковы, сделаны наспех, на скорую руку, из дешёвой, плохо обработанной глины, которая в наших просторах валяется под ногами. Но это лишь взгляд обывателя: люди не смогут рассмотреть сложность там, где она скрыта и не стремится наружу. Ни один из людей не поблагодарил меня даже в мыслях за совершённые им три глотка, я знаю это – чувствую. Моя работа – самая объёмная и значительная – навсегда останется для них незамеченной. Люди принимают часть моего бесконечного труда вместе с масала, не обращая на него внимания и никак не оплачивая, не замечая скрупулёзной работы, бережного отношения к ним.

Но меня это не печалит. Я, вмещающий в себя такой талант, не должен подмечать подобные мелочи. Я выше этого и должен делать только своё дело. За свой труд я не беру денег. Моя оплата – это знание, с которым я замешиваю глину; это знание, с которым я придаю глине форму; знание, храня которое, я отправляю уже сформированную глину в печь; знание, которое безошибочно позволяет мне видеть человека, касающегося моей пиалы, припадающего к ней губами и делающего глоток. В то время, как он пьёт, я знаю его лучше, чем он может знать себя. Я знаю его прошлое. А в момент третьего глотка – для меня открывается и будущее. Знание – это моя оплата. О большем и помечтать невозможно.

Отрадно наблюдать, что в том мире о моём знании никто не догадывается. В том мире мой талант был бы пугающим. Поэтому я тих к своим заслугам и скуп на самохвальство.

Пиала оказалась слеплена, я оценил её взглядом, припомнил человека, которому суждено с ней встретиться. Обычно на этом моменте сделанная пиала уходит в сторону, ожидая своего обжига. Но сейчас я доглядел один недостаток: верхняя грань не была идеально ровной. Человек, может быть, и не заметил бы этот изъян, и ничего бы не произошло. Однако в моём деле риск неприемлем. Я взял лезвие и подровнял верхние грани, срезал едва излишнюю часть. Кто знает, что могло бы произойти, если бы во время второго или даже третьего глотка он почувствовал бы этот изъян. Он мог бы обратить на это внимание, задуматься, из-за этого мог бы опоздать на автобус или никогда не сделать того, что должен, или не стать тем, кем должен был бы являться. Этот изъян мог бы изменить всю его жизнь! Его жизнь могла бы изменить тысячи других жизней, и так далее.

Полностью удовлетворённый своей работой, я отставил пиалу в сторону, а от большого глиняного шара оторвал ещё один кусочек - процесс продолжался. Ему не было начала и не будет конца.

Канал автора: https://t.me/chtetq

Песнь четвёртая. Ветер.

Песнь четвёртая. Ветер.

Ветер вздымал паруса. Он сделал вдох полной грудью, ощутив свободу и лёгкость. Давно Он не испытывал подобных ощущений: ясная свежесть утра, первые лучи солнца, корма Его любимого корабля – всё это было не просто картинкой, на фоне которой Он занимал своё почётное место в мире; перечисленные факты создавали Его, дополняли Его характер, натуру. Благодаря этому Он, хоть и едва уловимо, становился мне понятным, и потому – близким.

Хотя не стоит отрицать, я всегда немного завидовал его свободе. Конечно, если бы я задался целью, я бы с лёгкостью мог взрастить все силы, присущие ему, и занять его место, но, к сожалению, ветер не моя стихия. Я плохо разбираюсь в характерах ветров. К тому же я немного боюсь высоты. Нет, страх не обуевает меня настолько, чтоб я терял голову и моё дыхание сбивалось. Но стоит мне подняться к Нему на корабль, как время для меня начинает течь по-другому, как будто немного медленнее.

А Он всегда был таким. Потоки ветра - Его стихия. Говорят, что когда-то Он был смертным: жил и даже умер. Но за жизнь Он развил в себе невероятные таланты мореходства, поэтому после смерти богами пантеона было решено оставить Его в нашем мире, освободив от смерти. Но боги не были бы богами, если б хитрость их не превосходила милосердие. Они решили отправить к Его душе, которая ещё скиталась средь земель, Эола – самого сведущего в ветрах. Эол нашёл Его и предложил сделку. Боги вернут Ему жизнь в обмен на то, что Он будет добывать молнии для Зевса. Судачат, что Он усмехнулся и согласился на это далеко не сразу, и то лишь при одном условии.

– Ты стал единственным, чью смерть боги лично будут держать в кулаках! – возмущался Эол. – И Ты смеешь выставлять свои мелочные условия?! Зевс спустит тебя в Аид без глаз, ушей и языка за подобную наглость!

– Тогда громовержец пусть сам добывает себе молнии. Или может ты рискнёшь пройти по грозам над просторами Посейдона? – спокойно отвечал Он богу.

– Говори! Что хочешь ты ещё?

– Мой корабль, которым Я всю жизнь управлял, имя ему Фарей – лучший корабль Эллады. Он – как и я – ощущает дуновение нужного ветра, ловит его, а все остальные ветра сквозь себя пропускает, даже не чувствуя их. Я хочу летать на нём.

Эол рассмеялся:

– Глупец! Твой корабль невозможно поднять к небесам, как бы хорош он не был: он создан человеческими усилиями и стараниями. А облака и ветра – лишь дым и дыхание Богов. Нет никакой возможности Фарея окрылить.

– Я тоже создан усилиями и стараниями человеческими. Без Фарея летать Я не смогу и по лёгкому бризу – сил у Меня не хватит. Сказать Мне больше нечего.

Эол топнул ногой и в гневе покинул Его, так ничего и не ответив, а Он остался сидеть на скалах, созерцать море и ощущать ветер.

Эол стремился на Олимп изо всех сил, чтобы с богами поделиться наглостью, которая присуща роду человеческому. Однако, когда подлетал он к Олимпу, сильный бореас сбивал его, отталкивал обратно, не давая приблизиться к вершине. Тогда возмутился Эол своим бессилием. Как он, повелитель ветров, и не может справиться сам с потоками бореаса? Почему крылья его устают? И над чем же он бог тогда, если даже ветер - его стихия - против него восстала? В этот момент тучи начали сгущаться, гром забил со всех сторон, и Эол потерял всю надежду добраться до вершины. Но судьба капризна и обманчива - Афина с вершины увидела, как мучается Эол, и решила ему помочь. Она подошла к краю и протянула ему рукоятку своего копья, смерть несущего. Эол схватился за рукоять, и Афина выдернула его из потока бореаса. Эол пал на землю. Отдышавшись, он поведал, какую весть несёт Зевсу, и поделился с ней, что хочет проучить наглеца.

Афина задумалась и молвила:

– Смогла бы я нести войну без своего копья? Или защищаться от стрел без своего щита? А смог бы Зевс повелевать живым и мёртвым без молний? А ты смог бы подняться до вершины без моей помощи? Богами нас делает не рождение, а талант и умения. А каждый талант нужно приложить к своему инструменту, как я прикладываю к копью, а Зевс – к грому. Раз он желает управлять Фареем – вытки паруса для него, на которых он сможет ходить по небу, а Зевсу скажи, что он согласен.

Долго ткал Эол паруса и, наконец, выткал. Как работа была завершена, Эол вновь прилетел к Нему на скалистый берег и спросил:

– Где разлучила вас смерть с Фареем?

Он отвечал:

– В безымянной бухте остался мой корабль. На якоре. Без команды и капитана.

Эол обхватил Его рукой за бёдра, и они полетели к Фарею.

– Как и Ты, он должен погибнуть – веди его в водоворот Посейдона, а как доберешься до него и, пучина поглотит вас, успей поменять паруса. Старые заблаговременно спусти. А те, что я выткал, подними на Фарее. Если успеешь сделать это, то коснувшись дна, окажешься на небесах.

Однако если коснёшься дна морского, а паруса мои не будут установлены на реях, то и Ты и Фарей, воссоединившись в пучине, там и останетесь навечно – и вы, и память о вас. Погибните так, будто бы никогда не жили.

Он выслушал Эола внимательно, но ничего не сказал. Кивнул и стал сниматься с якоря. Боги были тому свидетелями.

По водной глади Он шёл ни жив ни мёртв. Умер телом, но память о нём не умерла. Люди помнили Его и его быстроходный корабль. Сейчас, отправляясь к водовороту Посейдона, Он обрекал себя на другую смерть. Погрузившись в пучину, коснувшись дна её, Он стирал себя с лица земли. Ни молвы, ни памяти не останется на просторах земных степей и лесов; имя Его все забудут, будто не жил он и не ступал сандалиями своими о твердь земную.

По водной глади Он шёл ни жив ни мёртв, рассуждая, как коварны бывают боги и как страшна пучина беспамятства, как пугающе полное, поглощающее и всеобъемлющее отсутствие. Его судоходный талант, на который позарились боги – теперь стал камнем преткновения, который проглотил Кронос.

По водной глади шёл Он ни жив ни мёртв, минуя пространство и время, потому как для мёртвого пространство условно, а время отсутствует. Но избежать того, чему случиться суждено, не получится, и Богами так не велено. Все они обратили свой взор к бесконечной пучине, к водовороту, где Посейдон своим трезубцем раскручивал воду, куда Он приближался…

Первый вал стал лишь обозначением того, что Он пресёк границу водоворота и теперь находится в нём. В мгновение небо стянулось тучами, пространство осветило молнией. Он ринулся к мачте, начал снимать паруса с рей.

Второй вал был сильнее. Фарей встретил его под углом, едва почувствовав. Канаты, держащие парусные кольца, затвердели. Он изо всех сил напрягал пальцы, но морские узлы не поддавались Его натиску.

Третий вал пошатнул Фарея. Волна была такой высокой, что нос судна зацепил её и разрезал. Пошёл мелкий дождь. Раздался грохот грома.

С четвёртым валом Ему удалось отвязать первый узел. Он истекал потом. Со лба, волос, мочек ушей, падали жирные капли усталости.

Пятый вал накрыл Фарея полностью. Но разрезав волну, быстроходное манёвренное судно вынырнуло на поверхность и продолжило своё движение. Он понял, что все узлы развязать ему не удастся. Тогда он достал нож и начал с отчаянием их разрезать.

Шестой вал. Дождь усиливался. Корма Фарея на половину была поглощена пучиной. Корабль кренился. Если Фарей перевернётся - всё пропало. Он бросился к носу и вытравил якорь. Якорь полетел вниз.

Седьмой вал должен был перевернуть Фарея. Боги замерли в ожидании происходящего, но якорь, коснувшись дна, выправил корму, установив её снова на воду, а сама волна пришлась в палубу. Дождь лил как из ведра. Он остановился. Поднял голову, озираясь по сторонам. Навигация отсутствовала, кромешная тьма поглотила его с Фареем так, что не было возможности разобрать: на воде он ещё или уже в пучине. Он развязал лишь половину парусных колец. Сделал глубокий вдох.

Восьмой вал пришёлся на выдохе. Волна была ласковой и мягкой. Можно было бы подумать, что шторм пройден и впереди нашего героя ждёт гладь и спокойствие. Но слабость восьмого вала обманчива. Он это прекрасно знал. Ему осталось разрезать три кольца, и старый парус был бы отвязан. Раздался гром. Молния осветила всё вокруг. Стало ярко, словно днём. Он увидел водную стену, высоту которой невозможно было описать. Третий узел поддался быстро. Он принялся за второй. Девятая волна приближалась. Её губа уже была над мачтой. Остался последний узел…

Девятый вал накрыл Фарея целиком, поверг его в водную пучину, в царство Посейдона, в мир рыб, дельфинов и русалок. Фарей над водой больше не показался. Корабль камнем шёл ко дну. С закрытыми глазами Он развязал последний узел. Он не чувствовал пальцев рук. Не чувствовал себя. Парус отделился от мачты. Под водой было темно и тихо. Умиротворённо. Сложно представить, что ещё несколько мгновений назад Он был там, над водой, боролся со стихией, боролся с прихотью богов, которые лишь и желали, что развлечься.

Мгновение насладившись тишиной, Он коснулся ступнёй кормы и, снова ощутив силу притяжения, восстал. Он стоял так же твёрдо, как на земле. Он бросился к Эоловым тюкам с парусами. Уверенными движениями развернул их. Начал привязывать к корабельным канатам. Он привязал парус лишь в четырёх местах. Этого было достаточно лишь для того, чтобы закрепить его на мачте, но для того, чтобы идти под этим парусом – конечно, нет. Любой маломальский рывок ветра сорвал бы парус с Фарея. Он начал натягивать канаты. Вначале один. Закрепил его. Потом второй - соседний. Третий. Четвёртый. Стоило ему затянуть последний узел, как Он услышал глухое столкновение Фарея с дном. Они коснулись.

Мгновение. Ещё одно. Сердце разрывалось он натуги. Воздуха в лёгких больше не осталось. Надо было делать вдох. На такой глубине вдох – неминуемая гибель. Он закрыл глаза. Чему быть, того не миновать. Он сделал вдох полной грудью, но лёгкие не наполнились водой. Он глотнул свежего, чистого воздуха…

Ветер вздымал паруса. Он сделал вдох полной грудью, ощутив свободу и лёгкость. Давно Он не испытывал подобных ощущений: ясная свежесть утра, первые лучи солнца, корма Его любимого корабля – всё это было не просто картинкой, на фоне которой Он занимал своё почётное место; перечисленные факты создавали Его: дополняли Его характер, натуру. Благодаря этому – Он дышал. Благодаря этому – выжил.

Древние считали, что боги завидуют людям, завидуют тому, что люди смертны, что вино их пьянит, а войны наполняют сердца человеческие отвагой и страхом. С тех пор боги стали сильнее и могущественней, могли спуститься с Олимпа в человеческом образе, жить среди них, проливать вино на твердь земную и отдаваться ублажениям женщин. Но люди никогда не считали богов за своих повелителей. Для воинственных жителей Эллады боги всегда были соседями – умными, великими, недосягаемыми соседями, которые смотрели с высоты, поэтому знали больше и лучше. Боги были образами для подражаний, но для него – стали повелителями. Но не все – только Зевс. Громовержец спрятал Его смерть в ящик, который когда-то раскрыла Пандора. Благодаря этому Он мог продолжать испытывать все человеческие эмоции: радость, счастье, боль и страдания, а в обмен – должен был собирать гром и молнии для Верховного бога.

Несколько дней его корабль ходил по небу без особой цели. Он много спал, набирался сил и решимости пройти сквозь бури. На третий день Его бесцельного плавания я спустился к Нему на корабль. Это было нашим знакомством. Я рассказал Ему, кто есть я и кто теперь есть Он. Передал дары от богов, которые Он заслужил своей отвагой и бесстрашием. Афина даровала ему лук, чтоб Он мог охотиться на птиц, и колчан стрел. Их концы нужно было привязать к Фарею специальными нитями, чтоб раненную добычу можно было поднять на корабль. Эти нити тоже преподнесла в дар Афина. Они были столь тонки, что совсем не мешали стреле разить цель. Спустя много эпох именно из этого лука стрела пролетела чрез все двенадцать колец, попав точно в цель. Гефест выковал тубус – собиратель молний. Стоило снять с него крышку, как молнии сами залетали в него. Кроме того, боги сделали для Него ещё один подарок – в полнолунные ночи Он мог спускать Фарея на воду и заходить в любой порт, чтобы купить всё, что Ему вздумается, любить, кого возжелается, и радоваться жизни, как обычные люди радуются удаче. Сообщив Ему это всё и передав дары, я с теплотой попрощался, сказал, что вернусь в следующий раз, когда Он выйдет из бури, чтобы забрать собранные гром и молнии.

На воду Он не спускался ни разу, видимо, считая этот дар богов издевательством. Он искал самые сильные и непреодолимые бури, чтобы пройти сквозь, своровать всю их силу и выйти из них невридимым. Когда Он погружался в бурю, то пропадал от взгляда богов, а появлялся вновь, лишь по возвращении. Часто Он был уставшим. Я давал ему несколько дней отдохнуть, собрать свои силы вновь, только после этого спускался на Фарея, чтобы забрать молнии и передать Зевсу. За эти года я тысячи раз посещал его, и поднимал тубус к Зевсу, однако, ни разу не видел, чтобы Громовержец использовал свое оружие. Наказывать людей молниями считалось большой честью для человечества, поэтому он никогда не действовал сам. К провинившимся народам Зевс отправлял Мома, Керу, Танатоса или кого-нибудь ещё. Зевс обладал спокойствием и мудростью. Он перестал бояться войны и бунта. Он стал сильнее. У него было множество молний, которые он бережно копил и никогда не тратил.

В Лету канула дюжина лет, потом ещё одна. Когда заканчивалась чёртова дюжина дюжин лет, Он в первый раз спустил свой корабль на воду и Сам призвал меня. Я явился быстро – как мог. Хотя, когда смертный зовёт полубога – как в нашем случае было – торопиться не требуется. Я всегда ждал встреч с Ним. Но в этот раз я был озадачен. Он сказал мне, что служба Его должна подойти к концу, что Зевсу хватит молний, чтобы держать в страхе всё живое и неживое до истечении времени. Он сказал, что служил Олимпу верой и правдой, не считал ни сил, ни времени. Он сказал, что хочет, чтобы Зевс выпустил Его смерть из своей крепкой хватки, и что Он хочет войти в Аид, встретить там свою матушку и братьев, друзей, с кем ему посчастливилось когда-то жить.

В растерянности я полетел на Олимп быстро, как мог. Достигнув вершины, я выбился из сил и присел у самого обрыва, чтобы отдышаться. Там меня и застала Афина. Она была первая, кому я поведал о Его желании спуститься в Аид. Богиня внимательно дослушала мой рассказ, потом долго думала. Она выглядела очень озадаченно.

– К Зевсу лететь нельзя, – наконец молвила она. – Как бы мудр и добр не был громовержец, даровать смерть он не сможет.

– Почему же? – спросил я. – Ведь каждый знает, что необходимая смерть спрятана в Пандорином ящике, стоит ему открыться, как его просьба будет выполнена и желанная смерть будет обретена. Неужели своими самоотверженными походами сквозь бури Он не заслужил до сих пор смерти.

– Заслужил, – спокойно отвечала Афина. – Но все накопленные молнии хранятся в том же ящике. Выпустить его смерть – означает лишить Зевса всего его могущества. В тот же миг Олимп низвергнется, накроет всю землю вулканическим пеплом, эпоха наша закончится, а время этому ещё не пришло. Я сама спущусь на Фарей и буду держать перед ним ответ. Так Афина и поступила, а мне сказала не рвать сердце и не тревожиться об этом.

Она ступила на Фарея ранним утром, когда округа наполнилась светом, но солнце ещё было сокрыто за горизонтом и лишь стремилось вынырнуть из водной пучины и даровать свои живительные лучи всем одушевлённым и неодушевлённым предметам земли греческой. Он стоял на носу Фарея, ожидая моего возвращения с ответом.

– Давно не случалось мне спускаться на корабль к людям в своём обличии, – первая молвила Афина.

Он не удивился.

– Разве Меня можно назвать человеком? Едва ли… Ни Моей судьбе, ни судьбе Фарея не завидует ни один сатир. Встреча с тобой, Афина, честь для Меня, когда-то смертного. Но сердце подсказывает, что на острие своего копья добрых вестей ты не носишь.

– Ты прав и глубоко чувствуешь и настроения, и помыслы богов. Поэтому Ты и был выбран Олимпом. Все эти годы Ты нёс большую ответственность пред всем живым.

– Я прожил одну мирскую жизнь и две жизни в небе - между богами и людьми. Настало время заякорить Фарей в бухте безмятежности и самому найти покой.

– Боги ценят Твои таланты и Твой труд, и помощь, которую Ты оказал пантеону. Но искупление дать тебе мы не в силах. Твоя смерть тесно переплетена с могуществом Зевса: и одно и другое хранится в ящике, который когда-то был открыт Пандорой. Вернув Тебе смерть, Зевс потеряет каждую молнию, которую Ты для него выловил своим трудолюбием, талантом и удачей. В тот же миг Олимп поднимется с тверди. Тысячи вулканов извергнуться, разрушив всё рождённое и чему родиться только суждено. Однако добывать молнии нужды больше нет, но и твою смерть вернуть невозможно.

Он спокойно слушал её красивый голос. На лице Его не было эмоций. Когда она кончила держать слово, лишь одна скупая слеза прокатилась по Его щеке. В ней было собрано всё горе и скорбь, которая вмещалась в невозможность умереть.

– О коварстве богов ходят легенды среди живых, – отвечал Он. – И не зря. Тогда Я желаю, чтобы ни один взгляд с Олимпа не был досягаем до Фарея с этого момента. Раз Я не нужен среди небес, но и не могу спуститься в Аид, Я хочу стать невидимым для Богов. Летать там, где вздумается, и наслаждаться ветрами. Больше никто из богов не должен меня потревожить. Это будет равноценно смерти. Можешь ли мне даровать это? – спросил он у Афины.

Она кивнула и пропала с корабля.

В следующий миг первый луч далекого солнца долетел до Фарея, Олимпа, эллинской земли, освятил всё живое и неживое, чему суждено было существовать и что порождено было хаосом. Этот луч ослепил Олимпийских богов. И, когда их глаза привыкли к свету, они стали выискивать Его и Фарей и не смогли найти.

Афина не обманула. Он исчез даже для неё, даже для меня, хотя я являюсь смертным, и смерть моя меня ждёт. Говорят, что иногда Он спускается на воду и даже порой заходит в порты. Он выискивает самые сильные штормы и собирает в них молнии, чтобы буря ослабла, потом в штиль выходит на просторное место и выпускает собранные молнии, поэтому иногда в чистом небе мы видим зарницы.

Однако среди богов и говорят, что сразу после разговора с Афиной, Он направился к водовороту Посейдона, долго его искал и, найдя, спустился в бездну, коснулся дна и впал в забвение.

Что касается меня, то мне не верится, что Он спустился, погрузился на дно пучины, которую раскручивает Посейдон. Ведь тогда я должен был Его навсегда забыть. А я помню. Помню, как Он делал вдох полной грудью, ощущая свободу и лёгкость. Помню, как это чувство Ему было дорого. Я помню, как давно это чувство было для Него чуждо – ясная свежесть утра, первые лучи солнца, корма Его любимого корабля – всё это было не просто картинкой, которую Гипнос внёс в мои тёплые грёзы. В моей памяти Он занимает почётное место. Это всё не только создавало Его, но и подтверждало меня, мой характер, натуру. Благодаря Ему я хоть и едва уловимо был себе понятным, а значит, тоже существовал.

Канал автора: https://t.me/chtetq